Amerika ist wunderbar

Едва открыв глаза к трём часам дня, Киркоров понял, что накануне переборщил с эмоциями. Он провёл вечер, как подросток на первом свидании — гонял на кабриолете по ночному Нью-Йорку, болтал без умолку о Мадонне, затащил Максима в какой-то подозрительный джаз-клуб и, кажется, даже плакал у него на плече под «La Vie En Rose», смутно помня, как добрался домой после невероятно выгодного предложения бармена выпить метр текилы на двоих за 59 секунд за счёт заведения. Теперь голова гудела, как трансформаторная будка, а щёки горели от неудачного бритья, которое он устроил себе под утро в приступе алко-творческого вдохновения, решив вдруг «обновиться» из-за внезапно нахлынувшей любви к жизни. Звонок в дверь прозвучал как удар молота по наковальне. — Максииим! — Киркоров рявкнул в пустоту квартиры, зажмуриваясь от боли, но в ответ получил лишь эхо собственного голоса. Максим, конечно же, исчез ещё утром — то ли на пробежку, то ли за очередной порцией допинга для своего вечного двигателя. Филипп сполз с кровати, натягивая на голое тело халат с вышитыми инициалами ФК, и пошатываясь направился к двери, проклиная весь мир, текилу и особенно бармена, который подсунул ему эту адскую игру «метр за минуту». Дверь распахнулась — и перед ним возник Никита. В руках он держал огромную коробку «Crumbl Cookies», глаза сияли смехом, а губы уже дрожали от готовой шутки. — Филяй… это что за… — он не смог сдержаться и фыркнул, показывая пальцем на лицо Киркорова. — …усы как у кривой осы? Филипп моргнул, забыв про свою утреннюю «модернизацию», и машинально провёл рукой над верхней губой. Там действительно красовались седые усы, переходящие в вертикальные полосы по бокам рта и формирующие нелепый «подковообразный» силуэт, с чёрными мазками на кончиках волос — остатками былой роскоши в виде окрашивания бороды. Филипп выглядел как помесь дальнобойщика из 80-х и сурового дядьки на Harley Davidson, который случайно проехался лицом по асфальту. Никита, не сдерживаясь, рассмеялся громче, чем нужно, откинув голову назад. Он даже придержался за дверной косяк, чтобы не уронить коробку печенья. — Ты похож на старого рыжего ковбоя из Looney Tunes, у тебя очередной кризис среднего возраста или ты решил, что в образе рестлера Халка Хогана будешь смотреться сексуальнее? Он фыркнул ещё раз, проходя мимо Филиппа в квартиру, сбрасывая кроссовки прямо на паркет и вручая коробку с печеньем хозяину дома. Киркоров хотел было возмутиться, но ванильно-шоколадный аромат из коробки ударил в ноздри, заставив забыть все обиды. — Они ещё и тёплые… — пробормотал он, заглядывая внутрь, где аккуратные круглые печенья были украшены разной глазурью — одно посыпано золотыми блёстками, другое залито тёмным шоколадом с кусочками солёного карамельного печенья. Никита уже достал телефон, ловко открыв камеру. — Фил, не двигайся, это же шедевр! — он щёлкнул кадр, где Киркоров стоял в халате с растрёпанными седыми волосами, комичными усами и жадным взглядом, устремлённым на печенье. — Мама обосрётся от смеха… Ой, прости, бабушке тоже надо отправить, — хихикнул он, быстро набирая сообщение. — Да не забудь Аллочке! — процедил Филипп, уже отламывая кусок печенья с красным бархатом, — а то она уже и забыла, как я прекрасен. Он довольно чавкнул, игнорируя перекосившееся лицо Никиты, который мог бы поспорить насчёт «прекрасен», но предпочёл закатить глаза и тыкнуть в телефон: — Смотри, кстати, Макс бороду отрастил. На экране мелькнула фотография Галкина — щегольская бородка клинышком, кожаное пальтишко, очки интеллигента в тонкой золотой оправе и эта вечная ухмылка хомяка, сбежавшего из зоомагазина. — Под меня косит, — Филипп фыркнул, но пальцы сами потянулись к седым усам, — сразу похорошел, как на меня стал похож. Никита закатил глаза так, что они чуть не остались под потолком, двух старых геев-клоунов похожими делал лишь брак на его бабке в разные периоды времени. — Да-да, под тебя косит, конечно. Особенно когда ты вот такой вот… — он сделал широкий жест руками, охватывая Киркорова во весь рост. — Просто эталон для подражания. Филипп довольно хмыкнул, не замечая сарказма, и потянулся за вторым печеньем, видимо решив, что концертные костюмы за миллион евро растянутся сами собой, исходя из принципов гармонии вселенной. — А ты чего, кстати, вообще припёрся? — Филипп решил поинтересоваться, наконец, усадив гостя за стол и выдав свой максимум гостеприимства в виде чашки чёрного чая с мёдом, потому что «к мёду деньги прилипают, это бизнесмены знают». Он отхлебнул глоток, чувствуя, как горячая сладость разливается по воспаленному горлу, и невольно поморщился. — Соскучился, — Никита бросил небрежно, откидываясь на спинку стула и запуская пальцы в свои рыже-медные волосы. Он был в обтягивающей чёрной футболке с порванным воротом и потёртых джинсах — выглядел как рок-звезда на перерыве между репетициями, что, в общем-то, и было правдой. — Ехал мимо, увидел новинки в Crumbl, вспомнил сразу твою сладкоежью морду. Он потянулся за печеньем, но Филипп уже успел отодвинуть коробку подальше, защищая добычу. — Ага, как же, — Киркоров фыркнул, но уголки губ предательски дрогнули. Он отхлебнул чай, стараясь сохранить невозмутимость, но пальцы уже нервно барабанили по столу. — По члену моему соскучился. Хочешь всё-таки, чтобы я тебя оттрахал, да? Он бросил Никите вызывающий взгляд, но тот лишь рассмеялся, развалившись на стуле ещё шире. — Ну конечно, Филяй, конечно, — Никита провёл рукой по своей шее, медленно, нарочито, будто случайно касаясь цепочки. — Ты же знаешь, я только ради этого и живу. Чтобы старый мерин вроде тебя меня трахал. Он щёлкнул пальцами, указывая на коробку Crumbl. — Вот, гляди, даже печеньки принёс — как девочке на первом свидании. Киркоров замер с печеньем на полпути ко рту, его брови дёрнулись вверх. — Девочке? — он фыркнул, отпивая денежный чай с мёдом. — Ты меня «девочкой» назвал? Я тебе раз в жизни жопу подставил под твой кривой хуй, так ты уже записал меня в невесты? Может, сразу фату на меня нацепим? Он со злостью откусил печенье. Где это видано, чтобы короля эстрады в его-то годы кто-то называл девочкой? Никита скользнул взглядом по его раздражённой гримасе и медленно провёл языком по верхней губе. — Ну не знаю, Фил… Для невесты у тебя усы слишком лохматые. Если побрить целиком — тогда да, тогда на бабу смахивать будешь. Он намеренно сделал паузу, наслаждаясь тем, как Киркоров напрягся, чуть не раздавив печенье в кулаке. — Хотя… сосёшь ты, между прочим, лучше иных девок. Вот это факт. Филипп резко хлопнул ладонью по столу, отчего чашки задрожали. — Да иди ты в жопу, Никитушка! — рявкнул он, но глаза смеялись, несмотря на напряжение в скулах. Печенье крошилось в его пальцах, золотые блёстки осыпались на мраморную столешницу. — Ты планируешь всю коробку за сегодня съесть или оставить хоть что-то на завтра? — Никита ехидно поднял бровь, глядя, как Киркоров уже тянется за новой бомбой из теста и глазури. — Дневную норму калорий ты уже сожрал, Фил. Скоро на сцену выкатывать тебя придётся, как шарик. Киркоров яростно откусил печенье с розовой глазурью, демонстративно чавкая. — Я у детей раньше новогодние сладкие подарки тырил, меня этой твоей коробкой не удивишь, — буркнул он, кроша тесто пальцами, — целиком всю упаковку жрал за раз, а потом фантики от Мартина и Аллы прятал, чтобы не спалиться. Он выпустил нервный смешок, но взгляд его задержался где-то за окном, где светился неоновый знак кафе через дорогу. — Ужас какой. Бедные дети. Ты и сейчас у Аллы-Виктории небось конфеты воруешь, которые ей мальчонки дарят? — Никита лениво потянулся, закидывая ноги на соседний стул, случайно задев носком Филиппа под столом. — Какие… какие мальчонки? — резко дёрнулся Киркоров, чуть не облив себя кипятком из чашки. Голос его на мгновение сорвался в хрипоту, как будто кто-то резко сжал ему горло. Он поставил чашку с такой силой, что ложка звякнула о блюдце. — Никаких мальчиков ей не нужно в четырнадцать лет, ты что, совсем? Он выпучил глаза, внезапно чувствуя, как под халатом липкая волна пота растекается по спине. — Она же… ребёнок ещё. Никита лишь приподнял рыжие брови, медленно жуя печенье. — В четырнадцать-то? Да ладно тебе, Фил, — он махнул рукой, рассыпая крошки по столу. — Это же нормально. Мальчики цветы носят, стишки пишут, под окнами дежурят. Я сам в четырнадцать… — НЕТ! — Киркоров ударил кулаком по столу так, что чашки подпрыгнули. Его пальцы впились в мрамор столешницы, ногти побелели от напряжения. — Не нормально! Никаких цветов, никаких стишков! Голос сорвался на высокой ноте, и Филипп резко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. Никита замер с печеньем на полпути ко рту. Его брови медленно поползли вверх ещё выше, пока не скрылись под рыжими прядями. Он долго смотрел на Филиппа, прежде чем аккуратно положил печенье обратно в коробку. Его пальцы оставили масляные отпечатки на глазури. — Бедросыч… ты чего так взбесился? Я же просто… — ЗАКРОЙ. РОТ. Киркоров выдохнул через сжатые зубы. Он закрыл глаза на секунду, чувствуя, как внутри него поднимается что-то тёмное, колючее, как ржавая проволока, обвивающая горло. Никита медленно опустил ноги со стула и сел прямо, внезапно серьёзный. Его рыжие брови сдвинулись, образуя глубокую складку между ними. Он видел, как дрожали пальцы Филиппа, сжимающие край стола, Киркоров смотрел куда-то сквозь него, в пустоту за окном, где неоновый знак кафе мерцал розовым и синим. — Фил… — Никита начал осторожно, но Киркоров резко встряхнул головой, словно отгоняя навязчивую мысль. Его голос, когда он заговорил, звучал неестественно тихо, почти шёпотом, но каждое слово было чётким и острым, как стекло: — Полгода назад я разрешил ей поехать в Турцию с подружками. На концерт. Сказал сопровождающим — пусть гуляет. Она же… умная девочка у меня… Филипп сделал паузу, глотая воздух, как будто кто-то сдавливал ему грудную клетку. — Она сказала, что фанатка этого… этого… чёрт, забыл имя. Какого-то певца. Никита не двигался, его светло-голубые глаза были прикованы к лицу Филиппа, который сейчас казался вдруг старше своих лет, с глубокими тенями под глазами и резкими морщинами у губ. В воздухе повисла тяжёлая пауза, нарушаемая только тиканьем часов Киркорова на запястье. Он щёлкнул языком, будто собираясь продолжить, но вместо этого резко встал и подошёл к окну, упираясь ладонями в холодное стекло. Его отражение двоилось в нём — один Филипп сжимал челюсть, другой казался размытым, почти призрачным. — Я даже подумать не мог, что что-то может пойти не так. Всё было — сопровождение, охрана, билеты, отель, машины… — Филипп прижал лоб к стеклу, ощущая холодок, пробирающийся сквозь кожу. — Она до этого месяцами сидела в телефоне, а я… я думал, ну подросток, пусть болтает с одноклассниками, подружками… Ну игры там, смешные видосики, тиктоки… А я… я радовался, что тихая, не мешается! Сидит в углу и улыбается — и слава богу! Даже на мои концерты ходила с телефоном, не поднимала глаз… Голос его сорвался, и он резко повернулся к Никите, глаза — два горящих угля в сером пепле лица. — А у меня у самого сил жить не было, понимаешь? Я хотел просто сдохнуть. Без отца. Без смысла. Я сгорал на этих чёртовых корпоративах — улыбался, пел, а внутри… — Он резко провёл ладонью по горлу, будто перерезая невидимую нить. — Ты знаешь, как это — ты должен быть отцом, а самому хочется завыть в подушку? А ведь и ей тоже… Никита сидел, словно прикованный к стулу. Его пальцы медленно сжали край стола, когда Филипп внезапно засмеялся — сухим, надтреснутым звуком, от которого Никите стало не по себе. — Я даже не заметил, как она… повзрослела. Киркоров провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя маску. — Все думал — маленькая ещё. Чёртов перфекционист во всём, а тут… слепой оказался. Ей нужна была хоть капля внимания, а я… Я давал ей вместо этого всё. Сумки, платья, частную школу с британским акцентом… Идиотизм. Пресняков медленно поднялся со стула, подошёл к окну, но не решался коснуться Филиппа. — Никита, я клянусь, я не знал… — голос Киркорова срывался на шёпот, будто слова застревали в горле, как рыбья кость. — Ну может догадывался, но не хотел верить, что что-то не так. Она же… она просто сидела в телефоне! Все подростки так делают! Я же демократичный папа, я не лез, не проверял… А потом она вдруг загорелась поездкой в Турцию. «Пап, это концерт, ты же сам поедешь на Мадонну!» — ну как я мог отказать? Тем более после того, как Бедроса не стало, она только и делала, что сидела в своём телефоне… Я даже подумал: ну хоть куда-то выберется… Киркоров резко перевёл дыхание, будто готовясь нырнуть под воду. Его пальцы скользнули по стеклу, оставляя беспорядочные следы. — А знаешь зачем она правда хотела туда? Голос его прозвучал неестественно высоко, почти срываясь на фальцет. — Не на концерт, нет. На встречу. С ним. С этим… Он замер, губы сжались в тонкую белую полоску. — Сраным турком-педофилом, который полгода втирался к ней в доверие онлайн. Изо дня в день — понимаешь? Каждый. Чёртов. День. Никита почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он хотел сказать что-то, но Киркоров уже продолжал: — Я отпустил её с сопровождающими. Эти… безмозглые куры, которые только и умели, что кивать и говорить «да, Филипп Бедросович». Они даже не заметили, как она слиняла из зала. Он замер посередине комнаты, пальцы впились в свои же предплечья. — А этот ублюдок… этот взрослый мужик… он ждал её внутри. С цветами. С улыбкой. С историями про вечную любовь. Никита видел, как горло Киркорова дёргается, когда он пытается проглотить ком. — Он делал для неё всё то, чего не мог я. Слушал. Понимал. Говорил правильные слова. А у неё же возраст такой… ей хотелось чувствовать себя особенной. Взрослой. Филипп резко провёл рукой по волосам, словно пытаясь стряхнуть с себя невидимую тяжесть. — Я думал, ну вдруг она в одноклассника влюбилась. Ну подростковая любовь, пусть в телефоне сидит, переписывается… Но не это. Тридцать пять лет. Никита, тридцать пять! Он же мог быть её отцом! Никита почувствовал, как сжимается его сердце. Он хотел поддержать Филиппа, сказать что-то, но Киркоров продолжал, не останавливвясь: — Он увёл её в туалет. Там… там он… Филипп резко сжал кулаки, ногти впились в ладони, но он словно не чувствовал боли. — Он заставил её… Он… Первая слеза скатилась по щеке Киркорова, оставив блестящий след, как дорожка от улитки. — Я не мог даже представить… Его голос превратился в хриплый шёпот, слова цеплялись друг за друга, словно не желая покидать горло. — До сих пор не знаю всех деталей. Только куски. Обрывки. Она рассказывала няне, а та — мне, но… Филипп закрыл глаза, его ресницы слиплись от влаги. — Она даже не сопротивлялась. Этот ублюдок… он так промыл ей мозги, что она сама была рада этому. Никита почувствовал, как его желудок сжался в узел. Он видел, как Филипп, обычно такой монументальный, теперь выглядел раздавленным, словно под его кожей не осталось ни костей, ни мышц — только дрожь и боль. — Я до сих пор не знаю, как это произошло, — Киркоров прошептал, его голос напоминал скрип ржавых петель. — Она вернулась из Турции… и будто подменили. Замкнулась. Перестала есть. По ночам плакала. А потом… потом он начал шантажировать. Филипп внезапно засмеялся — сухим, горьким смехом, от которого Никите стало не по себе. — Знаешь, что самое мерзкое? Он не требовал денег. Нет. Он хотел… новых фотографий. Видео. Он хотел продолжения. Киркоров резко провёл рукой по лицу, как будто пытаясь стереть чужое прикосновение. — А когда она отказалась… он начал угрожать. Разослать всё её друзьям. Родственникам. Мне. А она так боялась, что я узнаю. Единственное, что её пугало больше, чем этот ублюдок — моё разочарование, что мне будет стыдно за неё, что она опозорит меня перед людьми. Моя маленькая девочка. Никита невольно сглотнул. Он видел, как пальцы Филиппа бессознательно сжимались и разжимались, будто отрабатывая удар. — Она месяц жила с этим. Месяц, Никита. Каждый день просыпалась с мыслью — а вдруг сегодня он всё выложит? А я… я ничего не замечал. Занят был, концерты, съёмки… Вдруг Киркоров резко повернулся к нему, глаза навыкате, с красными прожилками. — Всё прекратилось также внезапно, как началось, — выдохнул он, пальцы судорожно теребили пояс халата. — Однажды этот ублюдок… исчез. Просто так. Все аккаунты, все следы — испарились. Как будто его никогда не существовало. Его смешок напоминал звук ломающегося стекла. — И знаешь, что самое страшное? Она не почувствовала облегчения. Она до сих пор думает, что он её любил. Что это была настоящая любовь. А я до сих пор не знаю кто он, где он… жив ли он вообще. А она до сих пор не знает, что знаю я.

***

Кармическому брату. Берегите детей