Дыши со мной в унисон

Они были друзьями. Наверное. По крайней мере, должны были быть. Влад не знал, когда они перешли черту, которую люди называют "дружбой", не знал и того, кто первым сделал этот опасный шаг. Может быть, он сам. Вполне в его духе. Они никак не называли свои отношения, что было модно в это время. Дружат и дружат, какая разница. Ну да, не в привычном понимании дружбы между парнями. Дружба с привилегиями, получается. Но не в привычном понимании тоже. Все сложно, в общем. Прямо как статус в ВК в дорогих сердцу Дикиджи десятых годах, несмотря на то что он был маленьким в это время. Тогда трава была зеленее, как сказали бы многие. Может быть, всё началось еще на юниорских, то есть с самого начала их знакомства. Наверное, их дружба сразу началась неправильно. Не так, как у людей. Тогда он, четырнадцатилетний Влад, впервые столкнулся с панической атакой на публике. Фигурист не понял, что произошло. Совсем. Ничегошеньки. Он с воодушевлением катал программу. Всё было отлично. Просто чудесно. Прыжки выходили легкими и красивыми, элементы — чистыми. О чем еще можно мечтать на Чемпионате России. Однако что-то треснуло, но Влад не понял где: в голове или на льду. Он сорвал любимый аксель, совсем некрасиво упав на лед. А потом еще. Хотелось рвать и метать. Или разрыдаться. Скорее второе. Влад сорвал два прыжка, скатившись в рейтинге со второго места на шестое. Не так плохо, как могло быть, но для Влада, откатавшего короткую программу и половину произвольной так, что позволил себе мечтать о пьедестале, это было концом всего. Выехав с катка, коротко обнявшись с тренером, он убежал в коридор, желая спрятаться ото всех. Упав на пол возле дверей раздевалки, Влад сел, обняв колени, и вдруг резко осознал, что ему не хватает воздуха. Глаза панически расширились, и парень попытался втянуть воздух. Страх окатил мощной волной, Владу мерещились чужие руки, сдавливающие горло, смех зрителей, потешающихся над его неудачами, их осуждение. Испуг сковал, не давая пошевелиться, а в голове бегали мысли, разъедающие мозг. Провалился, ни на что не годен. Ничтожество. Не достоин жизни. Ему впору было бы удавиться. Наверное, поэтому незнакомые руки сдавили ему шею, перекрывая дыхание. Коридор будто сужался, не оставляя кислорода. Но Влад умирать не хотел. Он желал сверкать на льду, радуя себя и всех, наслаждаться своим хобби. Но мысли так не считали. Дикиджи не хотелось бы закончить жизнь в темном коридоре, в одиночестве. Сквозь ворох мыслей он услышал шаги. Или ему показалось. Довольно трудно обращать внимание на окружающую среду, когда мысли душат, а кислород не поступает в мозг. Однако даже в таком состоянии он почувсвствовал касания, но уже не злобные и агрессивные, намеревающиеся причинить вред, а нежные, успокаивающие. Будто сквозь толщу воду он услышал, как кто-то зовет его по имени. Некто легко, небольно потянул его за волосы, чтобы поднять голову. Влад со страхом медленно открыл глаза. Не зря. Перед ним сидел на коленях герой вечера. Петр Гумменик. Первое место. Сидел перед ним, держа в руках лицо Дикиджи, успокаивающе что-то шепча. Влад нахмурился, не понимая, что ему пытались донести. —Влад, ты слышишь меня? Кивни. Дикиджи медленно кивнул и вновь вспомнил о неспособности дышать, глаза распахнулись, взгляд заметался по лицу собеседника. Дышал ли он все это время? Как он не умер? Тех крох воздуха, что попадали в организм при судорожном дыхании, хватало? Влад не знал. А Пётр в то время взял руки Влада, по-прежнему лежащие на коленях, и поднес одну из них к своей груди, куда-то к сердцу, отбивающему мерный ритм, сжав другую в своей ладони. —Давай, дыши со мной. Расскажи мне, что ты видишь? Назови хотя бы пять вещей. Влад смотрел на него, будто Гумменик говорил на немецком. Быстро и непонятно. Петр понял его растерянность, повторил просьбу медленне и четче. Дикиджи правда старался дышать параллельно собеседнику, но получалось откровенно плохо. Вдохи выходили резкими и рваными, выдохи задерживались. Не ровня спокойному дыханию Петра. Владу казалось, что он всегда так: всё наперекосяк, плохо, недостаточно. Переживал, что не оценят его страний. Бросят, оставив подыхать в одиночестве. Гумменик же не обязан был сидеть там, у дверей раздевалки, с ним, пытаясь научить его дышать. Ему следовало идти праздновать победу. Это ведь был его последний чемпионат в юниорах. А он оставался. Но Влад не брался анализировать чужие мотивы. —Тебя, потолок, пол, плакат, пятно на стене. Гуменник ласково улыбнулся ему, пропустил свободную руку в волосы Влада, начав прочесывать пальцами волосы, перебирая их. —Умница, теперь четыре вещи, которые можешь почуствовать. Теплое "умница" грело душу, а пальцы, перебирающие кудри, успокаивали. Дыхание становилось менее судорожным, вторя чужому темпу. —Теснота коньков, твои руки, холод пола, стена на позвоночник давит. —Отлично, давай теперь три вещи, которые слышишь. Влад только после слов Петра осознал, что не слышал все это время ничего, кроме своего дыхания и голоса собеседника. Он напрягся, но ладонь Гумменика сжала его, а большой палец огладил ребро ладони, ободряя. —Шум на трибунах, музыку с катка, чьи-то голоса в раздевалке. —Супер, осталось немного. Назови две вещи, запах которых чувствуешь. Влад концентрировался на обонянии, пытаясь почувствовать какие-то запахи. Вокруг витал ненавязчивый аромат парфюма Петра. Легкий, нежный, пахнущий свежестью. —Твои духи, свежесть или холод льда. Влад не был уверен, что лед чем-то пахнет, но в носу отчетливо стоял какой-то непонятный запах холода. Плевать. Петр кивнул, не акцентируя внимание на этом. —Давай теперь что-то, что ты можешь почуствовать на вкус. Влад машинально облизнулся, но на языке ощутил лишь соленость слез. Он не помнил, чтобы плакал. —Слёзы, может быть. —Молодец, как ты? Влад вдруг ясно почусвствовал, что паника больше не царапает мозг, дыхание ровное. Он убрал руку с груди Петра, протер лицо от высохших слез и зачесал волосы пятерней. —Нормально, спасибо большое. Ты не должен был... Дикиджи неловко, стыдно и сложно. Он как ребенок разрыдался из-за провала. Но Петр не смотрел осуждающе, он просто легко улыбнулся. Может, это и притянуло воспаленный детский мозг Влада. Та непринужденность Гумменика. То, как он просто принимал все жизненные испытания. Антипод Влада, который эмоциорировал по поводу и без. Может, Влад просто увидел в нем спасителя, а теперь бегает как щенок вокруг друга. А Петр тогда потянул его за руку, призывая встать. —Пойдем. —Куда? —В раздевалку, конечно. Потом гулять. И действительно пошли. Переоделись, оставили сумки у Петра и пошли гулять по Питеру. Не допоздна, конечно. Малолетние еще. Влад, по крайней мере. А потом Дикиджи написал маме, что останется с ночевкой у друга. Но он никому не скажет, что спали они в одной кровати. И что. У Гуменника–то она большая, двухспальная. И что с того, что во сне сжимали в объятиях друг друга в первый день знакомства. Может, они соулмейты. Чисто дружеские. Влад вообще-то стресс прожил, ему можно себя побаловать. Всё то, что фигурист считал за рамками дружбы приходило постепенно. Он знал, что чересчур тактильный, но ни с кем из друзей это не проявлялось в той степени, как с Петром. Может быть, у Влада случилась сильная эмоциональая привязка на фоне стресса. Просто с Петей у него изанчально шло не как с другими. Петю хотелось всего обаять вниманием. Хотелось виснуть на его шее как обезьянка, подходить со спины, укладывая руки на талии, ударясь лбом о крепкую спину, и вдыхать успкоаивающий возбужденные нервы аромат. Влад убеждал себя в том, что это ни отношения, ни чувства. Когда влюбляешься, хочется признаться. Хочется назвать эти отношения. А с Петей было не так. С ним была прывычка, безопасная и комфортная, не требующая никаких названий. Когда Петя только ставил короткую программу "Онегин", он сразу рассказал о ней другу о концепции, сюжете, идеях и деталях, воплощенных на льду. Упомянул, как его восхитил роман Пушкина. Влад тогда тоже прочитал, и отчего-то некоторые строчки особенно ясно запомнились ему.

Они сошлись. Волна и камень,

Стихи и проза, лед и пламень.

Не столь различны меж собой.

Сперва взаимной разнотой

Они друг другу были скучны;

Потом понравились; потом

Съезжались каждый день верхом

И скоро стали неразлучны.

Так люди (первый каюсь я)

От делать нечего друзья.

Может быть, в душе отзывалась некоторая схожесть. Ведь они действительно противоположны. Однако полностью ассоциировать их с героями произведения не стал.

Не сказать, что они прямо от делать нечего друзья, как писал Пушкин об Онегине и Ленском. Всё-таки у Пети и Влада общие интересы были, причем много. Даже спустя восемь лет общаются. Хотя Дикиджи уже двадцать два, а Гуменнику двадцать четыре, дружба всё крепчала с годами. Все так же играют свободными от учебы вечерами в кс-ку. Ну, усердно учится только Петя. Влад в университете просто числится. А что, он красивый фигурст, учеба ему никуда не упала. За него Петручо все проблемы решит. А он будет благодарно сверкать улыбкой, морально поддерживая. Он вообще-то создает атмосферу. А Петя — молодец, успевает и первые места занимать, и в ИТМО учиться, сдавая все сессии ровно так же, как и другие. Влад им очень горд. Кроме того, они всё так же заваливаются к Пете в квартиру, удобно устраиваясь в кровати, чтобы посмотреть что-то вместе. Ну, Владу–то точно удобно, а Петя не жалуется, потому что Дикиджи обвивает его словно коала руками и ногами. Он в общем-то довольно любвеобилен и тактилен. Впрочем, до конца фильма Влад не всегда доживает. Вина не его. Абсолютно точно нет. Просто у Пети такой легкий парфюм, теплые пальцы, перебирающие волосы Дикиджи. Поэтому Влад почти всегда засыпает под конец фильма, убаюканный движениями рук Пети. Засыпает, носом утыкаясь в чужую шею, на которой выскакивают мурашки от дыхания Влада. Но Гуменник никогда не будит, досматривает фильм, понизив громкость, а после выключает и тоже засыпает, не убирая руки с головы Влада. Иногда Влад приходит просто так. Лежит на кровати, закинув ноги на стену, и листает Тик Ток, глупо хихикая над видео, показывая некоторые из них Пете, который так-то старается учиться. Когда надоедает деградировать, уходит на кухню, где заваривает чай и готовит что-то легкое, потому что Петя, загруженный учебой, забывает поесть. А ещё Влад переживает за друга больше чем за себя. На проходных в Пекине, когда решалось, кто заберет квоту на Олимпийские игры, Дикиджи чуть не поседел. Каждую ошибку Пети воспринимал хуже, чем свою, жмуря глаза и шепча слова поддержки. А когда Гуменник выиграл, прыгал вокруг него, хватал за плечи, восхваляя, несмотря на то что он сам остался в запасе. Пусть Петя летит в Милан, он стабильнее, спокойнее, собраннее. Однако две недели в разлуке Влад еле пережил. Провожал со слезами на глазах, как девушки провожают в армию парней. Обнимал-обнимал. Хотел поцеловать. Не мог оторваться до тех пор, пока Вероника Анатольевна не начала поторапливать. Писал чуть ли не каждый час, спрашивал о самочувствии, людях вокруг. Иногда звонил по видеосвязи, а Петя показывал ему город. Когда у Гуменника начались проблемы с музыкой, автобусом, Дикиджи весь испереживался. Строчил ему, материл окружающих, подбадривая, хотя нервничал больше друга. Влада шокировали стойкость и спокойствие друга. Он бы так не смог. Он бы взорвался еще в первый день, когда отозвали авторские права на музыку. Развернулся бы и вернулся домой. Хорошо, что поехал Петр. Он сильный. Смотреть выступления друга Дикиджи пришел в его квартиру, потому что Петя доверил ему ключи от квартиры. Дом без хозяина выглядел пустым, тихим. Поставил ноутбук с трансляцией на кровать, а сам сел на полу. Просидел с минуту. Когда на лед вышел Петя, вскочил и начал наворачивать круги, одновременно боясь смотреть и не имея возможности оторваться. Диссонас. Увидев, как Петя падает с прыжка, рухнул на колени сам, закрыв ладонями глаза. 12 место. Хорошо. Замечая комментарии Марсака о Гумменике, Влад захотел создать второй аккаунт и начать писать гадости, отмечая где и как он родственников Кирилла и всех хейтеров в целом. Смотря произвольную программу, стоял, затаив дыхание от восторга. Все так же нервничал. Все так же безумно гордился близким человеком. Заваливал Петю сообщениями, полными восхищения. Увидев оценки, написал, куда бы хотел отправить несправедливых и предвзятых судей. Посочувствовал Илье, но быстро забыл о нем, когда Петенька ответил на все сообщения. Разозлился, когда узнал, что Петю не пригласили на показательные. Зато Гуменник позвонил ему по видеосвязи, показывая все происходящее. Это было дороже всего. Иногда в сообщениях Петя упомнил что-то про Илью Малинина. Нечто о том, какая у него совершенная техника прыжков. Как будто этот американец один умеет прыгать. Влад в принципе не любил, когда Петя говорил о других с таким интересом. Даже если это просто спорт, здоровое восхищение соперником. Однажды Влад уснул в квартире Пети, но, проснувшись, почувствовал невыносмое одиночество, от которого начало щипать нос. Ему хотелось Петиногл тепла и нежности. Те сообщения, которые Влад писал чуть ли не ежеминутно и на которые Гуменник отвечал по мере возможности, не передавали ту полноту эмоций, что чувствовали за экраном. Забрав серебро на Чемпионате по прыжкам, Влад даже не обратил на это внимание, потому что с нетерпением ждал Петю. В коронный час прибывает в аэропорт, заламывая пальцы. Приметив издалека высокую фигуру, Влад бежит, запрыгивая и вешась на шею Пети, который вообще-то устал, но Владу было так все равно. Гуменник подхватывает его под бедра и кружит. — Петручо! — Как жена с дембеля встречаешь, — отмечает Петя и смеется, отчего у Влада в сердце тепло разливается. Он щелкает Петю по лбу для профилактики, чтобы перестал говорить глупости. Люди улыбаются, снимают, а Влад вспоминает, что вообще-то фанаты тоже пришли в аэропорт встретить местного героя. Но Дикиджи Петеньку ни с какими фанатками делить не хочет. Но все-таки вспоминая о правилах приличия, отпускает друга. В стороне терпеливо ждет, пока все подарки будут отданы, а слова благодарности сказаны. Спустя час, наконец-то, дожидается, хватает за руку друга и ведет к машине. Везет их в квартиру Гуменника, пытаясь не убить, потому что взгляд то и дело косится на пассажирское, а нога трясется. Ладонь Петра ложится на колено Дикиджи, сжимая, успокаивая тряску. — Ты сейчас взорвешься, — заметил Петя. — Я скучал! Когда твои программы смотрел, думал, сердце из груди выскочит. — Я тоже скучал, — произносит Гуменник, откидывая голову, блаженно прикрыв глаза. Руку, что согревает ногу и рассеивает волнение, не убрает. И хорошо. Довозит их без происшествий, отдает ключи хозяину квартиры, забрав оба чемодана. Что б не перетрудился. Когда Гуменник впускает в квартиру, Влад ставит чемоданы у входа, а потом быстро смыкает руки на чужой талии, укладывает голову на плечо, захватывая Петю в плен рук. — Я сейчас сделаю большую глупость, ты прости и забудь, пожалуйста, — шепчет Дикиджи в шею. Не давая Пете опомниться, Влад тянется на носках и целует. Нежно, почти по-детстки. Просто касаение губ. А потом беэумно краснея, утыкается лицом в чужую грудь. Петя зависает. У него мозг ломается буквально. Тараканы в голове пробегают кросс, мартышки с тарелками стучат во весь звон. Петя думает, как привык, пока Влад умирает от стыда за то, что не смог сдержать порыв эмоций. Секунда. Вторая. —Влад...,—зовет Гуменник. —Молчи. Но Петр не сдается. Как при первой встрече, поднимает чужую голову, потянув за волосы. Нечестно. Влад взгляд прячет, потому что в чужие глаза смотреть стыдно. Потом Петр приподнимает чужое лицо за подбородок и тоже целует. Но не так, как Влад, а по-взрослому, глубоко и чувственно. Мажет языком по чужой губе, оттягивает подбородок, призывая приоткрыть рот. Влад повинуется, потому что в данный момент ничего не может и не умеет, и прикрывает глаза, отвечая на поцелуй. Языки сплетаются, а у Влада внутри фейерверки взрываются. Впрочем, как и у Пети, несмотря на то что он привык сохранять спокойствие в любых ситуациях. С Владом в принципе все по-другому. С ним всегда все эмоциональнее, ярче и красочнее. Влад, даже не замечая, ломает все стены, которые Петя выстраивал годами, желая сохранить ясность ума и здоровую психику. Владу он позволяет все, что никому никогда разрешено не было. Ему можно устраивать бардак в почти хирургической чистоте квартиры Пети, на что Гуменник даже не ругается, просто легко ворчит, беря обещание с Влада все убрать. Ему можно касаться чужих волос, делать причудливые прически. Петя даже не может сказать, чего Дикиджи нельзя. Вот сейчас, например, ему можно его целовать. Петя зарывается рукой в волосы Влада, тянет, что вызывает у второго глухой стон, а другуй укладывает на шею, легонько сжимая. Влад перемещает руки на плечи, отрывается от поцелуя и шепчет: — Я очень-очень скучал, Петь. Места себе найти не мог, когда ты в другой стране, далеко от меня, был. — Я тоже тосковал, Влад. Одиноко без тебя. А у Влада слезы на глазах наворачиваются, потому что он ждал две недели, а теперь Петя собственной персоной стоит в опасной близности от него, живой и теплый. Расстояние убивало Влада, а сейчас Петя рядом, и Влад не может выразить свои эмоции словами от переизбытка чувств. Он всхлипывает, прячет лицо, сжимает плечи друга. А Петя вновь приподнимает его лицо и начинает сцеловывать слезы. —Ну чего ты, пошли. И тянет его в сторону спальни, к давно знакомой кровати. Усаживается на кровать, притягивает Влада к себе на колени, обнимая за плечи. Дикиджи успокаивается, ложась головой на плечо и гладя спину Пети. Сон заманивает, отчего Влад почти поддается. — Влад? — М? — Спать хочешь? — Нет. — Не ври. — Не вру, я хочу с тобой поговорить. — Мы переписывались и разговаривали. — Петручо. — Чего? — Это другое. — Хорошо, — сдается Петя, вновь начиная перебирать пальцами волосы Влада. Возможно, это какая-то зависимость. Все имеет место быть в случае Пети и Влада. — Хочешь кушать? — снова задает вопрос Гуменник. — Не я летел десять часов. — Ну так? — Нет, пойдем тебя кормить. Я роллы купил. Не итальянская паста, конечно, что есть. Петя смеется, а Влад с неохотой поднимается, отрывась от чужого тепла, и ведет на кухню. – Вау, совместный ужин. Почти свидание. Влад, красный от смущения, зло поглядывает на Гуменника. — Петя, ты сегодня много болтаешь. Свободная Европа плохо на тебя влияет. Петя смеется, треплет волосы Влада и согласно кивает. Вдвоем садятся за стол, едят и переговариваются, рассказывая о событиях, прошедших за врема разлуки. После ужина по очереди идут в душ. У Влада в квартире Гуменника целых три собственных полки для одежды, потому что за восемь лет ее скопилось немало. Уставшие валятся на кровать. Влад кладет голову на чужой живот, рассматривая потолок, а руки Пети привычно тянутся к волосам. — А что за история с Малининым? — неожиданно задает вопрос, терзающий его несколько дней, Влад. — Что за история? — "Он меня восхищает", "Я просил записать нас на тренировку в одно время", что-то еще, — цитирует слова Пети, сказанные на интервью. — Ревнуешь? Влад в отместку щекочет Петю, потому что тот слишком много себе позволяет, много болтает и не думает о чувствах Влада, покрасневшего сегодня больше раз, чем за последний год. — Нет никакой истории, меня правда восхищает его техника и целеустремленность. Но ты завораживаешь куда больше. Влад лениво переворачивается на живот и серьезно смотрит в глаза Пети. — Точно? — Клянусь, с упоением смотрел твой прокат на Чемпионате по прыжкам. Мой герой. Да, Влад снова краснеет. Что с ним делают вообще. Это он должен заставлять смущаться Гуменника, раз за разом выдавая все более и более похабные фразы. Что-то не получается. Опыт пропит и утерян. Поэтому Влад роняет голову на грудную клетку Пети, отчего тот стонет и смеется одновременно, а потом кусает. — Ай! — вскрикивает Петя и дергает за волосы в качестве мести. — Я тебе говорю, брат, ты прям много болтаешь нехороших вещей. Кто тебя покусал в Европе? — Пока меня кусаешь только ты. — Я очищаю тебя от скверны. — А хочешь я тебя...,— начинает Петя, но ему не дают закончить, потому что Влад хлопает ему по губам, уверенный, что тот выдаст что-то очень-очень глупое. — Тихо. Петя облизывает его ладонь, заставляя убрать руку. Облизывает. — Блять, Петя. — Что? Влад смотрит на Петю. Серьезно. Прямо в глаза, пытаясь силой мысли передать ему все свои эмоции касательно поведения Гуменника. А потом перекидывает ноги и садится на его живот. Ставит руки около головы Пети, заключая его в ловушку. А после целует, уже смелее, чем в первый раз. Целует грязно и мокро. Лижет чужую нижнюю губу, язык. Петя позволяет брать инициативу. Почему-то Владу кажется, что это правильный глагол. Именно позволяет. Дикиджи думает, что в тихом омуте черти водятся. Но пока дают право, он им пользуется. Переходит поцелуями к шее. Облизывает, а после прикусывает и снова зализывает покрасневшее место. Как кот, думается Пете. Ласковый, но характерный. Петя тихо стонет, оглаживает чужую спину, запуская руки под футболку. А Влад спускается к ключицам, ниже, туда, где кожу не видно ни под одним костюмом. Втягивает кожу, прикусывает, зализывает. Место наливается кровью, а после начнет темнеть, оставаясь засосом на несколько дней. Влад о последствиях решил не думать. А зачем. Петя на это действие шипит скозь зубы, тянет за волосы, но Дикиджи продолжает, повторяя свои действия несколько раз. А потом Петя хватает его за плечи и переворачивает их, нависая сверху. Кончиком языка проходит по мочке уха, по скуле, спускается к шее, следуя точно по месту, где бешено бьется пульс. Оставляет пару легких укусов, но надолго не задерживается. Стягивает с Влада футболку. Холодными пальцами проходится по бокам. Влад судорожно втягивает воздух от разницы температур, потому что сам он горит, а у Пети пальцы ледяные. Нехорошо. Но по-странному приятно. А Петя тем временем приближается горячим дыханием к коже и языком очерчивает ареол соска, отчего Влад выгибается дугой, хватаясь за чужие длинные волосы. Гуменник продолжает, спускаясь языком и поцелуями все ниже и ниже. Очерчивает контуры пресса, обводит косые мышцы живота. Влад чувсвует язык и руки Пети абсолютно везде: Гуменник будто проник ему под кожу. Влад стонет, выгибается, шепчет неясные просьбы. Потому что сам не знает, чего хочет. Лишь жаждет, чтобы это не кончалось. Чтобы огонь, горящий внутри них, продолжать жечь внутренности, согревая и раззадоривая желания. Петя отстраняется, отчего у Влада под кожей будто тысячи иголок колются, пробивая себе путь наружу. Петя окидывает его томным взглядом, а рукой тянется куда то ниже, невесомо касаясь члена скозь ткань домашних штанов. — Ты красивый. — Бля, Петь, вот вообще не вовремя,— Влад стонет, стыдливо закатывает глаза, прикрывая их рукой. — Всегда самое время, не закрывайся. Петр грубо сжимает чужие запястья, отводя их наверх, к изголовью кровати. —Держи их там. Влад подчиняется, потому что это единственное, что может его мозг, когда слышит такой тон Пети. Он знает, что Гуменник привык всё контролировать. Абсолютно все аспекты жизни. Ничто не остается без его просчетов и анализа. Возможно, это касалось и личной жизни. Петя тем временем стягивает с него шорты вместе с бельем. Быстро и бесцеременно. Владу инстинктивно хочется сжать разведенные ноги, чего ему не дают сделать. Петя сгибает ноги Дикиджи в коленях и устраивается меж них. Собирает волосы резинкой, болтающейся на запястье. А потом медленно спускается, смотря прямо в глаза Влада, и проводит языком по длине члена. Дикиджи подкидывает, он вскрикивает, выгибается от неожиданного контакта, сжимает изголовье кровати до побелевших костяшек, не смея их сдивнуть, ослушавшись приказа. Гуменник сжимает чужие бедра до будущих синяков. Он тянется рукой к чужой шее, оставляя ее там легким давлением. Петя касается языком головки, очерчивает им вены на органе, отчего Влада натурально трясет и потряхивает, по комнате разносится его тяжелое дыхание, громкие стоны. —Ты громкий, — говорит Петя без осуждения, скорее с довольством. —А ты надоедливый, — отмахивается Влад, потому что сам от себя не ожидает такого. С поганым Гуменником все иначе, неожиданнее. Петя прикусывает его бедро, давит на шею за длинный язык, на что Дикиджи шипит подобно змее. А Петя продолжает мучения, берет глубже, все так же лаская языком. Когда член достает горла, Влад неосознанно сжимает ноги, придушивая Гуменника, отчего тот глухо стонет, посылая вибрацию по органу, что отправляет Влада прямо в космос от переизбытка чувств. Он почти на грани от действий Гуменника, но тот лишь сжимает основание члена, отдаляя конец. — Блять, Петя, — недовольно мычит. — Проси. — Что? — Будешь просить, когда захочешь кончить. Сдавливает шею, из-за чего Влада безумно ведет. У него перед глазами звезды, гул в ушах и недостаток кислорода. У него в голове пустота, все мысли занимает Петя, его приказной тон, от которого внутри все и горит, и стынет, все нейронные связи рушатся, оставляя лишь первобытную мысль: подчинятьсяподчинятьсяподчиняться. — Да, — тянет он. — Повтори, — просит требует. — Буду просить. — Умница, — награждает поцелуем в губы, Влад отзывается, чувствует свой вкус на чужих губах, но ему совсем не мерзко, его наоборот все больше раззадоривает, он кусается в поцелуе, зализывая в качестве извинений. Петя отстраняется, спускаясь обратно, на что Влад недовльно стонет. И Влад снова слышит это блядское "умница"—и делает всё, что скажут. Законы просты. У Влада от похвалы все горит и мечется еще сильнее, чем от грубостей. Он трепыхается в постели, изнемогая от желания. Петя успокаивающе гладит его по бедру, что не помогает от слова совсем, поэтому он снова берет в рот, движется верх-вних, работает языком, доводит до горла, задерживась в таком положении, сглатывает, заставляя Дикиджи видеть звезды перед глазами, потому что блядски хорошо, когда его сжимают в узком горле. Стоны-вздохи с каждым разом становятся все громче, Влад абсолютно не сдерживается, забыв и о стыде, и о соседях. Звуки, издаваемые Владом, убивают Петра, поэтому он сжимает чужую шею, лишая кислорода, потому что иначе не может выразить огонь внутри себя, начиная работать активнее, помогает себя рукой. Он чувсвует, что Влад на грани по тому, как он чуть ли не кричит, по тому, как он мечется, не имея возможности вдохнуть. Ослабляет хватку на шее, слыша судорожные вдохи, а после чувствует, как бедра вновь сдавливают шею, поэтому он также издает глухой стон, посылая вибрации, полностью уничтожая Дикиджи. — Блять-блять, Петь, я очень близко, дай мне кончить, пожалуйста. Прошу, пожалуйста. Влад больше не чувствует своих рук. Он в принципе ничего не ощущает, кроме теплоты рта Пети вокруг члена, кроме периодического давления на горло сильной руки. Он чувствует себя собакой Павлова, у кототорой текут слюни только от упониманий Пети. Влад чувствует слезы, текущие по щекам, но не обращет внимания на них, концентрируясь исключительно на том, насколько ему охуенно. А Петя мольбам внимает, оставаясь довольным. Он в последний раз лижет языком по головке, проводит им по уздечке. после насаживаясь так глубоко, как может. Чувствует, как задевает заднюю стенку горла, радуясь отсутствию рефлексов. Выпускает ненадолго и хрипит: –Давай, кончай. Разрешаю. И это для Влада действительно действует как лампочка для собаки Павлова. Чувсвует, как Петя снова берет в рот, и тут же изливаяется в горло с протяжным, длинным громким стоном, почти криком. Он всхлипывает, видит сквозь пелену Петра, который сгладывает, а не сплевывает, как ожидал Влад, и вытирает уголки губ ребром ладони. Петя убирает руку с чужой покрасневшей шеи, на которой, возможно, останутся синяки от пальцев. Он виновато зацеловывает болящие места. Тянется к так и застывшим на изголовье рукам. Огляживает их, берет в свои, целует каждую костяшку. Владу кажется, что он находится в прострации. В ушах звенящая тишина, он не слышит ни зовущего его Петю, ни собственного тяжелого дыхания. Тишина. Как будто он переместился в параллельное измерение на некоторое время. Дикиджи скозь пелену чувствует успокаивающие поцелуи Гуменника, осторожные касания и поглаживания. Владу было до безумия странно и непривычно: тело — ватное, будто не его; мысли — медленные, уплывающие от него будто вода, ускользающая меж пальцев. И где-то глубоко внутри — страх, незначительный, но существующий. Он понял, насколько может потерять контроль не только над телом, как было на льду, но и над сознанием. В памяти как-то неосознанно всплывает паническая атака в четырнадцать. Тогда он тоже потерял контроль над сознанием. Только то было от страха, от разочарование. Сейчас всепоглощающее удовольствие. Петя немного волнуется, когда Влад не возвращается к нему около пяти минут, и успевает за это время сбегать до кухни за стаканом воды, ставя его на тумбочку рядом с кроватью. Гуменник не думал, что Влада может выкинуть. Если бы мог предположить, действовал бы акуратнее, нежнее. Без такого давления. Это не то, что ожидал Петя от первого раза. Садясь рядом, прочесывает пальцами чужие спутанные волосы, мокрые от пота. Гуменник замечает, что взгляд Дикиджи приобретает осознанность, и вновь начинает его звать. — Влад. — М? — Ты со мной? – Хм. Влад окидивает взглядом Петю, пытаясь зацепиться за какие-либо черты, чтобы вернуться в реальность. — Влад, возвращайся. — Влад, ты со мной? — повторяет Гуменник. – Да, — Дикиджи, наконец, осознает, где и кто он. Взгляд проясняется. Незначительная боль в горле и руках возвращается к нему, он слышит свой хриплый, сорванный голос. Влад будто из мягких облаков рая падает обратно на землю. Но здесь не так плохо, потому что существует Петр, с которым и жизнь — рай. — Отлично, хочешь пить? Влад вдруг ясно понимает, насколько сорвал горло, которое высохло из-за дыхания через рот, поэтому согласно кивает и тянется трясущейся рукой. Но Петя стакан в руки не дает, а аккрутано подносит к чужим губам и поит. Влад довольно мурлыкает, чем удивляет и себя и Петю, но пьет. Разнеженный заботой, Влад игорирует абсолютно все, но, утолив жажду, всё же задает вопрос: —Что это было? Петя убирает стакан подальше и уточняет: —Что именно? —Не знаю, полёт, прострация. Как это называется? —Вероятно, сабспейс, но я не уверен. Извини, я не ожидал, что тебя выкинет. —Господи-Боже, не извиняйся, мне понравилось. Петя ухмыляется и тянет: —Не поминай Бога всуе. —Бля, Петя, — Влад вопросительно и недовольно тянет бровь вверх, потому что да, Петя, самое время вспомнить о Боге после всей этой грязи. Влад знает, что Петя просто издевается, поэтому толкает того в плечо, роняя на кровать. —Откуда силы? Но всё равно прости. Такого не должно было быть в первый раз. Я слишком сильно надавил. Влад затыкает его медленням, тягучим поцелуем, склонившись над ним. —А будет следующий раз? — ухмыляется Влад, но продолжает: —Петя, мне плевать, я не сахарный — не растаю, мне было блядски хорошо, и этого достаточно. —Хорошо, горло не болит? —Немного, но мне все равно никуда не нужно ближайшую неделю. Пройдет. Влад снова затягивает Петю в поцелуй, потому что Дикиджи его никогда не будет достаточно. Особенно, после двухнедельной разлуки. Петя подтягивается на локтях и садится напротив парня, не разрывая поцелуя. Влад тем временем, легко касаясь, спускаятся по груди к резинке шорт, очерчивая ее границы, а после быстрым движенияем проскальзывает рукой под них. Он достает член, размазывая большим пальцем скопившуюся на головке естественную смазку. Петя рвано выдыхает, но целовать не прекращает, руку не останавливает. Влад продолжает движения, проходясь по всей длине, оттягивая кожу. Влад ускоряется, слышит, как дыхание Петра становится все чаще. Гуменник разрывает поцелуй и кладет голову на плечо Дикиджи. Он тихо стонет, шепчет нечто похожее на "бля, пиздец" и, приходя к концу, несильно сжимает зубами плечо. Пытаясь вернуть дыхание в норму, замечает, как Влад шарится по тумбочке в поисках салфеток, поэтому помогает, открывая ящик и выкидывая на кровать пачку. Влад благодарно хмыкает, стирает с себя и Пети последствия оргазма второго и кидает мусор в ведро у стены. Попадает. Еще бы, иначе Петя заставил бы вставать и выбрасывать нормально. Убирает ненужную пачку салфеток, обнимает Петю и валится с ним на подушки. Находит где-то скомканное одеяло и укрывает их обоих. Привычно окутывает Петю всеми конечностями, утыкается лицом в шею и желает спокойной ночи. Петя отвечает взаимностью, так же обнимая уставшее тело. Спустя десять минут Влад неожиданно произносит: —Но ты про Малинина больше не говори. —Влад, ты совсем дурной, спи. Даже если Влад гуглил, что такое ебучий сабспейс, никто не узнает.