Жизнь, которая того стоила

На миру и смерть красна.

Но, несмотря на потуги Выги, выжить Лу из деревни, естественно, не удалось, потому что были в ней и молодые, и страждущие, и открытые к новым знакомствам и те, кто совмещали в себе все эти сомнительного достоинства качества. Особенным гостеприимством обыкновенно отличались пьяницы, но их щедрые предложения Лу польщенно отвергала.  Первым приглашением в этом достославном месте, которое она приняла, было приглашение в сарай, да не абы от кого, а от сына мясника и не абы как, а лично. Место, как следовало из объяснений было выбрано с умыслом - в сарае, мол, просторнее, и, если кого вырвет, — убирать меньше. А пригласили ее потому, что бабка, у которой Лу месяц назад лечила поясницу, сказала следующие слова: девка хорошая, хоть и странная. Пусть приходит. Авось сарай не сглазит (или сглазит, но будет с кого спросить).  И была права.  Пришёл за Лу сын этой бабки, — рыжий, конопатый, с вечно сопливым носом и глазами навыкате, как у телёнка, который только что увидел телегу, - нарочно не придумаешь. Топтался у крыльца, мял шапку и краснел ярче своей шевелюры. Лу, состряпав самую грозную гримасу из возможных, приоткрыла дверь, чуть не захлебнувшись смехом уже с первых секунд. — Там это... — мычал он, глядя в сторону леса, будто оттуда вот-вот выйдет медведь и спасёт его от разговора с бабой. — Девки сказали... ну, гулянка сегодня. Сарай освободился, телушку продали. Так что... приходи, короче. Лу, только что строго глядевшая на него с крыльца, сложив руки на груди, немедленно расплылась в неконтролируемой улыбке. Что это за обычай: пьянствовать, коль скоро нашелся свободный сарай, она не стала.  — Напоить меня решили? Фокусы показывать не буду. — Она еле сдержалась, чтобы не погрозить кулаком для острастки. Ничего не осталось от женщины, пережившей жизнь и даже остановившей, вроде как, смерть. - Все внутри тряслось от напряженно-радостно ожидания… веселья, так положенного ей по возрасту.  Парень залился краской до корней волос. — Да не... ну... бабка сказала, что ты нормальная. И самогон хороший, прошлогодний, на травах... ну, не на твоих, на других... — Приду! — Не успев подумать выпалила Лу. — Приду, приду. Наконец-то я приду куда-то. — Подумала она, захлопнула дверь и, совершенно недостойно подпрыгивая от радости, побежала собираться. Ничего не осталось кроме того, что положено молодым.  Гонец икнул и рванул в кусты, будто за ним гнались черти. Лу смотрела ему вслед и думала: Боги, и такие люди живут, размножаются, даже старостами становятся. Чудо, да и только.  И, зловредно хихикая, крутилась у зеркала. И ни за что не пошла бы в старосты. И была счастлива.  *** Сарай гудел, как улей, в который влез пьяный медведь. Воняло сеном, перегаром, кислой капустой и ещё чем-то неуловимо деревенским — то ли свободой, то ли хмельной отрыжкой. Лу вошла — на неё уставились два десятка пар глаз: пьяных, заинтересованных и простых, как три колоска. Тишина повисла на секунду, а потом какая-то грузная баба с лицом, похожим на разрисованный пельмень, гаркнула: — А вот и наша ведьма! Давай, проходи, не бойся! Мы тут все свои! — Свои — это которые с тобой с пеленок в одной навозной луже тонут, а эта… — пробурчал какой-то, подозрительно опрятный, дед из-за угла, но ему тут же поднесли чарку, и он перенаправил свой интерес на нее. Лу с удовольствием послушала бы продолжение, но его не последовало. А по всему выходило, что дед тут - самый интересный собеседник.  Помявшись буквально минуту и решив, что жизнь одна, она села на лавку, которую ей тут же освободили с довольно сомнительным рвением. Однако, вопреки ожиданиям, долго скучать не заставили - рядом немедленно пристроилась бабка-зачинщица торжества, пахнущая луком и самогоном, и начала наливать. — Пей, милая, пей! Это не отрава, это наша, деревенская. Я сама настаивала, на смородиновом листе. От всех хворей помогает и от душевных тоже. Лу, с туповатой благодарностью, за которой тщательно прятала скепсис относительно целебных свойств местной наливки, приняла чарку, бодро кивнула и решительно залила в себя горячую жидкость. Горло приятно обожгло.  — От душевных только топор помогает, — снова подал голос дед, и снова обогатился алкоголем. Должно быть, мужик с историей, но не сказать, что с целым эпосом: он, хоть и изрекал свои сентенции со значительным видом, вкладывал в них, как-будто, больше дежурного ворчания, чем сурового фатализма. Да может и не интересный вовсе, а попросту единственный, кто здесь книжку в руках держал хоть раз, вот и уваживают - как-никак, ученый.  Лу, поймав себя на осознании, что уже какое-то время смотрит на деда со злобной обреченностью, преувеличенно-заинтересованно уставилась в противоположный угол.  Лу пила. Самогон оказался терпким и горячим, с приятным травяным послевкусием. И, конечно, не помог с хворью, зато шел легко, даже для той, кто совсем не привык к подобным возлияниям. Не отравили, и ладно. Впрочем, еще не вечер.  *** Через час она уже знала всё про всех (и все меньше была уверена в том, что рассказывает сама).  У кого козёл заболел и почему это порча, у кого баба ушла к проезжему коробейнику, и почему оставшийся теперь пьёт вторую неделю и грозится утопнуть. И почему не утопится, а только морду намочит - потому что у нас речка по колено. Почему интересного деда зовут на самом деле не так, а эдак, но его так тридцать лет назад прозвали за то, что он однажды перепил и уснул на пахоте и тридцать лет он называется так. Дед не комментировал. И, уж точно оказался не таким интересным, как придумала себе Лу.  Хозяин сарая, огромный мужик с руками-лопатами и добрыми глазами пьяного слона, пытался спеть песню. Выходило плохо, потому что он путал слова, но никто не возражал — подпевали кто во что горазд, а он вздыхал и начинал сначала, от чего песня не получалась.  Лу сидела, слушала этот галдёж, и где-то внутри неё, глубоко-глубоко, оттаивал маленький кусочек льда. Не потому, что люди были хорошие - люди, как люди, а потому, что они были живые. Не пытались её убить, не хотели использовать, не мерили взглядом, прикидывая цену (по крайней мере, пока или не так явно, или она уже не замечала), а просто пили, пели и плакали. И Лу хотелось плакать. Сейчас почему-то казалось, что она понимает их горести, а они - ее. Казалось, у них есть что-то общее. Наверное, в каком-то смысле, так и было.  — А ты, ведьма, — тётка подсела ближе, дыша перегаром и любопытством, — ты мужика-то ищешь али как? Лу поперхнулась самогоном. Щеки порозовели от праведного гнева, а что-то внутри нее шепнуло: хороший вопрос. Перед глазами пронеслись десятки пикантных мужских образов в антураже деревенской непосредственности и рабочей необходимости: блестящие от пота голые спины за работой, напряженные руки, широкие взмахи топора, широкие, самоуверенные улыбки, сильные гребки и сверкающие, как рыбья чешуя, молодые тела в реке, издающие неопределенно-довольные, задорные и подбадривающие звуки. Лу с чувством проморгалась.  — В смысле — ищу? — в голове, от сильного напряжения глаз, разом стало совершенно пусто и темно. По сараю пошли веселые, разноцветные круги.  — Ну, баба ты видная, молодая... ну, не молодая, но справная. Чего одна-то? А Лу и забыла, что она теперь не молодая. Даже злости не оказалось на дураков, которые это придумали, только смех один. Такие же, небось, как лупоглазый обольститель, что пригласил ее в этот облезлый сарай.  — Я не одна, — серьёзно сказала Лу. — Я занятая. Занята. - И уже хотела было разразиться тирадой на тему свободного выбора, не обременяющей любви и приоритетов, но слова как-то повылетали из головы.  Тетка посмотрела на неё с уважением. Через несколько минут ее стошнило.  *** К полуночи сарай ходил ходуном. Кто-то плясал, кто-то плакал, кто-то пытался учить молодёжь жизни, но забывал, чему учил, и начинал сначала (или брался советовать противоположное).  Опрятный дед наконец дополз до угла и уснул, свернувшись калачиком, как старый пёс. Незадачливый певец пел что-то про мороз, хотя на улице была ранняя осень, а незадачливый любовник рыдал в уголке над своей ушедшей женой, и ему сочувственно подливали. — Да брось ты, — утешала его толстая тётка, имени которой Лу не запомнила. — Баба — не корова, не пропадёшь. Другую найдёшь. Вон хоть у нас ведьма свободная! — Не надо, — быстро сказала Лу. Все понимающе закивали. Лу немедленно оскорбилась. Но быстро их простила - водка и правда объясняла. Не всё, но многое. Было очень здорово сделаться пьяной. Было в этом что-то сродни полету, какая-то беспечная свобода, открытость, готовность действовать. Лу казалось, сейчас она могла бы победить всех своих врагов, возможно, сейчас ей даже хотелось, чтобы враги нашлись. В эту самую минуту.  Но еще больше ей сейчас хотелось, чтобы нашлась достойная партия, однако все местные ловеласы, судя по всему, уже разошлись по амбарам с девушками, менее стойкими к напитку, чем Лу. Вот насколько она готова была действовать.  Настолько же, насколько радовалась потом, что все пригодные мужчины, как и все, значительно менее пригодные, амбары, оказались заняты.  *** Ближе к утру Лу сидела на лавке, чувствуя, как мир вокруг довольно ощутимо покачивается. В плохом смысле. В том смысле, как перед смертью, а не в том, как на качелях в детстве.  — Хорошая ты, — пьяно вещала какая-то тётка, обнимая её за плечи тяжёлой, как бревно, рукой. — Не как другие, не смотришь свысока. А то приезжают эти, из города, нос воротят... А ты воротишь? Страшно было даже представить, из какого такого «города», какие такие «другие» к ним приезжают.   — Не ворочу, — честно сказала Лу, отчаянно пытаясь удержаться на лавке.  — Вот! — обрадовалась тетка. — А мы хорошие, мы простые. Мы если любим — то до смерти, если ненавидим — тоже до смерти. Но тебя мы любим. Ты наша теперь. Лу хотела сказать, что она ничья, но промолчала. На глаза навернулись слезы. Было в этом «наша» что-то хорошее, от чего отчего хотелось плакать, но она не плакала уже много лет и не собиралась начинать. В углу затянули новую песню, грустную, тягучую, про то, как честный и весьма достойный кнехт коня поил, или пропил, а жена его дома не ждала или ждала, но не очень усердно. Подпевали все, даже Лу и звучало удивительно гармонично. Атмосфера уже была такая, что вот-вот, и все разом завалятся спать друг на друга. Впрочем, возможно, как раз подобные перформансы и выступали в этом дружном обществе, в котором «любят до смерти», главными скрепами. Так или иначе, Лу пока не готова была так основательно интегрироваться в него.  Кто-то вдруг встал, пошатываясь, и провозгласил: — А давайте выпьем за то, чтобы у всех всё было! У кого чего нет — чтобы появилось! А у кого есть — чтобы не пропало! — А у кого пропало — чтоб нашлось! — добавила тётка с руками-бревнами. — А кто потерял — чтоб забыл… и не плакал! — закончил глашатай и рухнул обратно на лавку. Эх, вот это люди.  *** Когда Лу поняла, что мир вокруг окончательно перестал подчиняться законам физики и теперь усиленно качает ее череп в разные стороны, она решила, что пора. — Пойду я, — сказала она, с трудом поднимаясь. — А то дом без меня заскучает. — Оставайся! — загалдели. — Куда пойдёшь, баба же и одна? Темно! У нас переночуешь! — Нет-нет, — отмахнулась Лу. — Мне домой надо. Он обидчивый. Допилась.  Это прозвучало настолько неубедительно, что никто даже не переспросил. Дом — он и правда обидчивый, кто ж спорит. Она вышла в ночь, и ночь встретила её свежим воздухом, тишиной и невероятной кучей звёзд, которые почему-то кружились. Лу постояла, пытаясь понять: это звёзды кружатся или она сама, пришла к выводу, что и то, и другое, и побрела, весьма приблизительно, в сторону дома.  Дорога, которая днём была прямой, как струна, теперь извивалась, как уж на сковородке. — Ты это прекрати, — строго сказала Лу тропинке, на этот раз все-таки погрозив кулаком. — Я тебя знаю. Ты вон туда. А ты куда? Тропинка не слушалась. Пришлось идти на ощупь, держась за заборы, которые, кажется, тоже двигались, но хотя бы не кусались. По крайней мере, не все. Где-то залаяла собака. Где-то скрипнула калитка. Где-то, кажется, ухал филин, но Лу не была уверена, что это филин, а не её собственное ухо. Она дошла до своей избы каким-то чудом, которое потом приписывала то ли магии, то ли тому, что ноги сами помнят дорогу, даже когда голова уже нет. Крыльцо встретило её ступенькой, которая внезапно оказалась выше, чем обычно. Лу споткнулась, влетела в дверь, в лучших традициях любой кормы при университете, и оказалась внутри. Теплая темнота. Пыль, танцующая в лунном луче. Родной запах трав и печь, которая, кажется, тихо посмеивалась над ней. — Молчи, — сказала Лу печи. — Я то не железная.  Она скинула обувь, которая куда-то укатилась, и начала искать кровать. Кровать была там же, где всегда, но пряталась. Лу обошла её три раза, прежде чем поняла, что она прямо перед ней. — А, вот ты где, — сказала она удовлетворённо и рухнула лицом в подушку. Подушка пахла сеном, сухой ромашкой и немного — дымом от её собственных волос. Лу полежала, прислушиваясь к тому, как мир внутри неё медленно перестаёт вращаться. Потом вспомнила, что не разулась, попыталась встать, поняла, что не может, и что разулась. — Хорошо посидели, — сказала она в темноту, уже засыпая. И где-то на границе сна ей почудилось, что изба тихонько хмыкнула в ответ. Хорошо посидели. И где-то на границе сна ей стало очень страшно, что все это ей просто приснилось. И потом она по-настоящему уснула, и это был хороший и спокойный сон.