И не будет спасения

В тюремной камере холодно, осенняя сырость пробирает до костей. Дорогое теплое одеяние у него отобрали, взамен надев на него рубище. Де Ре даже не помнит, когда последний раз ему приходилось расчёсывать отросшие спутанные волосы и хоть как-то умываться. От прежнего лоска и изящества в облике барона почти ничего не осталось за долгие дни заключения. За что же арестовали маршала Франции и одного из богатейших прежде людей страны? А чёрт его знает. То ли за его (очень продуманную, между прочим!) деятельность с куплей-продажей собственности, за что на него жаловалось аж самому королю бессчётное количество людей, то ли, как говорил Кошон, действительно за «ересь, богомерзкие деяния, связь с дьяволом, убийства, чернокнижие, растление детей и содомию». Кажется, в том длинном списке предъявляемых ему обвинений было что-то ещё, но Жиль даже не пытается вспомнить. Ничего нового ему все равно не скажут, и Бог ему не поможет. Никогда не помогал, так чего же теперь ждать? Де Ре даже все готов признать, когда увидит, что святой инквизиции наконец надоест его допрашивать и собирать слухи от запуганных слуг и жителей окрестных деревень, что в один голос твердят о том, что их хозяин с дьяволом знается. Oderint dum metuant. А ведь все эти восемь лет со смерти святоши-Жанны епископ Кошон сам не свой. Де Ре был достаточно наблюдателен, чтобы заметить едва уловимые перемены. Ещё тогда было совершенно очевидно, что появление девушки, которую называл святой целый народ, задело самолюбие Кошона, заставило его усомниться в своей вере. Первые года три он с де Ре, как соратником и даже спонсором Жанны, даже взглядом не обменивался, не то что словом. Как, впрочем, с рыцарем Дюнуа, и всеми, кто был так или иначе связан с той девицей. Кошон все также проводил богослужения и прочие церковные обряды, следил за приходскими приютами для сирот, (откуда, между прочим, немало детей пропало по милости де Ре, а ему за это ни капли не совестно), руководил судебными процессами… Однако на де Ре епископ вовсе ополчился, словно на главного врага народа, разорвав при том любые отношения с англичанином Тэлботом. Однажды ночью, ещё года два спустя, Кошон и вовсе приехал в Тиффож, никого о том не предупредив. Впрочем, после того случая они вновь разошлись на долгий срок, возведя незримую стену заново. И вот сейчас де Ре находится в руках церкви, от которой всю жизнь бежал, пусть и вложил в нее немалую долю своего капитала. Жаль, что Бог его стараний никогда не оценит. Он вообще никогда не откликается на его зов, даже в самые отчаянные мгновения его жизни, а сейчас совершенно точно одно из них. И не будет ему спасения, и не спасётся его грешная душа. В тюрьме он проводит месяц. Положение и выдвигаемые обвинения забавляют до тех пор, пока его не отправляют на дыбу. Кошона, как назло, нет, однако Жилю обещают, что его высокопреосвященство обязательно будет присутствовать при последующем допросе, а в Нанте он нынче отсутствует, ибо король вызвал его к себе в Париж по срочному делу. На следующей пытке Кошон действительно присутствует. — Добрый день, — сухо и даже как-то буднично здоровается с чернокнижником епископ, не глядя ему в глаза и на ходу перебирая документы. Для него присутствие на допросах и пытках — дело привычное, его спокойствие неколебимо. — Начинайте. Он кивает двум инквизиторам и садится на жёсткий стул у стены, все ещё глядя в бумаги. Епископ ему кажется вдруг сильно постаревшим — быть может, сказались душевные переживания за годы? Он и так не молод, но в полумраке подвала де Ре с необъяснимой тревогой замечает у него на лбу глубокие морщины, седые волосы длинными прядями спадают на ссутуленные плечи. Сам Жиль в расцвете своих сил и зрелости, умирать в его план никогда не входило, тем более так несвоевременно, но на все воля Божья и человеческая, против них не попрешь. Нелегко следить за временем, когда тебя до ужасающей боли растягивают на дыбе, ломая суставы. Прошло ли десять, пятнадцать минут, час или несколько — он не ответит. И как только сознание не потерял, удивляется де Ре самому себе, сквозь полубред осознавая происходящее вокруг. Кошону на его бессвязные ответы на вопросы инквизиторов и душераздирающие крики будто все равно — сидит, как всегда, хладной мраморной статуей, устремив взгляд в протокол допроса. Но как же хочется Жилю, чтобы эта статуя ожила ради него одного. До встречи с этим несносным человеком он и не думал о том, что ему могут нравиться мужчины, но теперь Наконец Кошон поднимается, откладывая бумаги, подходит к Жилю и два инквизитора послушно отходят в тень. Епископ осматривает маршала, слегка касается горящей огнем кожи на груди своими ледяными пальцами. Почему он без своих излюбленных перчаток? Де Ре хочется верить, что это символ некой открытости с ним. Прикосновение обжигает, и маршал шипит, что вызывает у Кошона лёгкое подрагивание губ. Не в улыбке, нет — в скрытой жалости. Инквизиторы почти бесшумно ускользают, об их уходе свидетельствует закрывшаяся тяжёлая дверь. Они остаются одни. — Ну что же, барон, изменили вы свое решение? — устало спрашивает епископ, дотрагиваясь до подбородка Жиля и заставляя того посмотреть ему в глаза. — Признаёте свою вину? — Признаю, — рвано выдыхает тот. Все тело воет от боли, несколько суставов сломано и его неестественно выгибает от боли, пока священнослужитель освобождает его. — У меня и выбора-то нет… — Выбор был у вас, мой друг, — подчёркнуто холодно говорит Кошон. Де Ре падает на колени перед ним, с хрипом силясь набрать в лёгкие воздух. — Вы могли бы подумать о последствиях, прежде чем создавать то богомерзкое создание, коего вы окрестили Михаилом, извращая саму природу творения Господа, а также… Кошон ловит ответный взгляд де Ре, и тот видит в серых глазах такую пустоту и обречённость, какую никогда прежде не видел в людях. Это пугает. — …Также вы обвиняетесь в ереси и богохульстве. Я вас предупреждал много лет назад, что ваши деяния не приведут вас ни к чему хорошему, однако помните, что вы мне тогда отвечали? Вы смеялись, маршал. Ну что ж, вам до сих пор смешно? — Да, — через силу кривит в усмешке губы Жиль. — Но в ереси своей я познаю любовь, а вы любви не знаете за верой. И кому из нас двоих хуже, мой бедный обвинитель? Кошон не задаёт вопросов. Он прекрасно знает, что всегда был небезразличен чернокнижнику, но не может позволить подобное отношение, пусть даже и наедине с преступником. Это верх наглости, а уж де Ре в его положении и подавно не стоит забывать о том, в чьих руках находится его жизнь. В глазах епископа мелькает гнев. Хватило однажды с него того позора, что обрушился на него волной, когда была казнена Жанна д’Арк и люди поняли, кто продал девчонку врагу. Но вот все чувства вновь умело скрываются за безжизненной маской, и кажется, будто все было лишь наваждением. — Вам вынесут приговор завтра утром. Помолитесь о спасении своей души… если можете. Последнее утро кажется Жилю непривычно спокойным. Прежде он смотрел на чужие казни, но никогда не задумывался о том, как могла бы выглядеть его собственная. Что же, все когда-то бывает в первый раз. Как жаль, что для него он и последний. Стоя на эшафоте, он слушает свой окончательный приговор. Его удушат, а после сожгут тело, а вместе с ним и пару его слуг. Когда его привязывают к столбу, а палач подходит с гарротой, он бросает взгляд в сторону тяжело опирающегося на посох Кошона в пурпурных одеяниях, когда-то подаренных ему Жилем. Епископ смотрит прямо на него, и в этом взгляде читается… Сочувствие? Жалость? Горе? Де Ре не может разглядеть. Но хочет надеяться, что его запомнят не только по его приговору, что всё-таки были и светлые страницы в книге его жизни.