K-T-R

Тишина в коридоре отеля «Ха‌збин» всегда была обманчивой. Особенно сейчас. Особенно после. Энджел Даст крался на цыпочках, стараясь слиться с выцветшими обоями. Его обычная бравада, блестки и кокетливые подмигивания куда-то испарились, оставив лишь липкий, холодный комок страха под ребрами. Этот страх теперь имел имя и лицо – вернее, пустые, мутные глаза и руки, способные превратить гипсокартон в труху. Мейсон Раньше он был просто «тем чудаковатым новеньким с гитарой и диким взглядом». Над ним можно было тихонько посмеяться, подразнить, даже спеть похабную частушку – он либо не замечал, либо реагировал невнятным бормотанием. Теперь… Теперь Энджел видел дыру. Ту самую, зияющую, с торчащими балками и пятнами чего-то темного и засохшего на обломках штукатурки. Он видел кровь на стене и тот жуткий символ. Он видел лицо Мейсона, покрытое пылью и запекшейся краснотой, и эти глаза, смотревшие сквозь мир. И этот образ впился в мозг, как заноза: Это не чудак. Это стихия. Непредсказуемая. Опасная. Он мог бы… со мной… Мысль обрывалась, оставляя лишь желание быть подальше, стать невидимкой. Четыре руки..., мелькнуло нелепое, жуткое уточнение, пока он прижимался спиной к прохладной стене, затаив дыхание. Он мог бы разорвать меня на четыре части, и даже не заметить. Он замер у поворота, ведущего к дальним номерам. Цель – кухня, где Хаск, возможно, оставил немного того крепкого пойла. Путь лежал мимо… его двери. Вернее, того, что от нее осталось. Дверь все еще висела криво, как сломанное крыло. Энджел молитвенно сжал все четыре ладони и рванул вперед, стараясь не смотреть в черный провал комнаты. И налетел прямо на него. Мейсон стоял спиной, в проеме разбитого окна, сквозь которое лился тусклый адский свет. Его пальцы медленно, методично царапали штукатурку подоконника – Screep... Screep... Screep... Звук резал нервы, будто ножом по стеклу. Энджел ахнул, инстинктивно прыгнул назад и – зацепился острым каблучком за край коврика. Он пошатнулся, отчаянно замахал руками для равновесия и… шмякнулся локтем о стену с глухим стуком. Screep... – прекратилось. Энджел замер, сердце колотилось где-то в горле. Он медленно поднял взгляд. Мейсон повернулся. Те самые глаза, мутные и бездонные, уставились на него. В них не было злобы. Не было даже интереса. Был просто… взгляд. Как на неодушевленный предмет. – Э-эй, сладкий пирожочек… – – голос Энджела предательски задрожал, сорвался на фальцет. Он попытался втянуть улыбку, но получилась лишь жалкая гримаса. – – Я… я просто мимо проходил! Случайно! Совершенно случайно! Не обращай внимания, лапочка? Никакого привычного флирта, никаких двусмысленностей. Только леденящий, животный страх. Он попятился, нащупывая спиной стену, готовый рвануть в любой момент. Мейсон сделал шаг вперед. Еще один. Расстояние сокращалось с пугающей неотвратимостью. Энджел прижался к стене, чувствуя, как дрожь охватывает все четыре руки. Вот оно. Сейчас. Он схватит... Холодные пальцы обхватили его правое запястье. Крепко, но не больно. Не сокрушая костей. Мейсон поднял Энджелову руку перед своим лицом, повернул ее, изучающе разглядывая множественные суставы, гибкость, словно оценивая качество материала. Его взгляд скользнул к другим рукам паука, замершим в испуге. В комнате стояла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Энджела. – Четыре руки… – голос Мейсона был плоским, лишенным интонаций, как диктор объявляющий погоду. Он отпустил запястье. – …быстрее двух. Не так ли? Энджел не ждал повторения вопроса. Не ждал ничего. Мгновение оцепенения сменилось адреналиновым взрывом. Он рванулся прочь, не оглядываясь, его каблуки отчаянно цокали по полу, унося его от этой жуткой фигуры и вопроса, который повис в воздухе, как угроза.

***

Дни после инцидента с рукой превратились для Энджела в игру в кошки-мышки. Только мышью он чувствовал себя постоянно. Он выстраивал маршруты, избегая коридоров, где мог появиться Мейсон. Завидев в холле знакомую фигуру в выцветшей розовой футболке, он сворачивал в ближайшую дверь или притворялся страшно занятым созерцанием трещины на потолке. Его обычный флирт и шуточки притихли, особенно в пределах досягаемости Мейсона. Даже Вэгги заметила перемену. – Ты чего притих, паук? – цыкнула она как-то утром, когда Энджел нервно подпрыгнул, заслышав шаги за спиной (оказалось, это просто Ниффти). – Трясешься, как мокрая кошечка перед этим псиным сыном? Ха! Нашел кого бояться! Энджел лишь пробормотал что-то невнятное и ретировался. Страх был иррационален, но обоснован. Он видел разрушение. Он знал, на что способна эта тихая разруха в человеческом обличье. Но парадоксальным образом страх заставил его видеть Мейсона по-другому. Не только как угрозу. Он стал замечать детали, которые раньше ускользали. Как Мейсон мог часами сидеть, уставившись в стену, но его пальцы при этом отбивали сложный, нервный ритм по коленке – Тук-тук-пауза-тук-пауза-тук-тук-тук Как он иногда бормотал под нос не слова, а числа – Три, семь, двенадцать, четырнадцать – и эти цифры ложились на невидимый такт. Как его зрачки резко сужались, если из старого радиоприемника в баре доносились резкие гитарные риффы. Мейсон жил в каком-то своем, недоступном другим мире, где царили ритм, цифры и боль, но Энджел невольно начал улавливать обрывки этого странного кода. Однажды, после особенно унизительной стычки с Вэгги (которая назвала его «трусливым осьминогом»), Энджел сидел на корточках у заднего выхода, возле кучи мусорных мешков и старого ржавого ведра. Злость и обида кипели в нем. Он схватил две палки, валявшиеся рядом, и яростно ткнул ими в ведро. Бам! Звук получился глухим и жалким. Как и его настроение. Бам! Бам! Он бил сильнее, не думая о ритме, просто выплескивая досаду. Четыре быстрых удара подряд – по одному на каждую свою дрожащую руку. И вдруг почувствовал на себе взгляд. Он медленно поднял голову. В проеме двери, ведущей из кухни во двор, стоял Мейсон. Он не двигался. Его лицо было непроницаемым, но взгляд… Взгляд был прикован к ведру. К палкам в руках Энджела. В его глазах что-то вспыхнуло – не безумие, не ярость. Скорее… осознание. Как у механика, нашедшего нужную деталь. Он сделал шаг вперед. Энджел инстинктивно вжался в стену, сжимая палки, как оружие. Мейсон остановился в метре. Его глаза поднялись с ведра на четыре руки паука. – Громче, – произнес он ровным тоном, но в этом одном слове была железная уверенность. Он указал пальцем на ведро. – В четыре раза. Энджел моргнул. Его страх боролся с внезапным, абсурдным желанием… послушаться? Доказать? Он неуверенно ткнул палкой по ведру. Бам. Тихий, жалкий звук. Мейсон неодобрительно покачал головой. – Быстрее. Что-то щелкнуло в Энджеле. Злость? Азарт? Желание просто сделать, чтобы этот жуткий тип отстал? Он сжал палки в двух руках, взмахнул остальными для равновесия и обрушил на ржавый металл град ударов. Какая-то неровная, рваная сливка. Не просто громче. Быстрее. Сложнее. Он бил как одержимый, забыв на секунду о страхе, увлекшись самим действием, грубой физикой звука. Пыль поднималась от ведра. И вдруг он осознал тишину. Он прекратил бить, запыхавшись. Мейсон стоял на том же месте. Но уголки его губ, казалось, дрогнули вверх на миллиметр. Микроскопическом, почти невидимом подобии улыбки. – Да… – протянул Мейсон, его голос звучал почти… удовлетворенно. Так правильно. Он развернулся и ушел обратно в кухню, оставив Энджела стоять с палками над звенящим ведром, с сердцем, колотящимся уже не только от страха, но и от странного возбуждения. Черт возьми. А я и вправду могу…

***

– Ни за что! Ни-за-что! Ты слышишь меня, Принцесса Солнышко? Никаких групп! Никаких репетиций! Никакого «сближения»! Энджел размахивал всеми четырьмя руками, чуть не сбивая с Чарли ее любимую диадему. Они стояли в холле, куда Чарли заманила его под предлогом «срочного разговора о дизайне новых флаеров». – Но Энджел! – глаза Чарли сияли с непоколебимым энтузиазмом. – – Ты же видел! Ты слышал! Когда ты играл на том ведре… а Мейсон слушал… Это было… Это было прекрасно!» – Прекрасно? – Энджел фыркнул. – Он смотрел на меня, как на говорящий перфоратор! А я стучал, потому что… потому что… Он замолк, не в силах объяснить тот всплеск. – Потому что это работало! – подхватила Чарли, схватив его за две руки. – – Музыка, Энджел! Она объединяет! Она исцеляет! Это мощнейший инструмент для искупления! Представь, вы могли бы играть вместе! Настоящие инструменты! Помогать ему выражать… ну… все это… через музыку, а не через стены! – Искупление? – Энджел вырвал руки, саркастически скривившись. – Принцесса, солнышко, розовые очки у тебя на лбу застряли? Я в Аду! Я грешник! Я люблю быть грешником! Шмотки, вечеринки, веселье – вот мой стиль! Я не хочу «искупляться»! И уж точно не хочу быть барабанщиком для Человека-Бензопилы! Чарли не сдавалась. Ее взгляд стал серьезнее. – Хорошо. Забудь про искупление. Забудь про отель. Подумай о себе. Ты боишься его, да? Она указала в сторону коридора, где обитал Мейсон. Энджел невольно сглотнул. – А что, если… – Чарли понизила голос, как заговорщик, – …что если это – твой шанс перестать бояться? Не убегать. А… играть. На своей территории. Показать ему, что ты не просто… цель? Что ты можешь что-то создать? Вместе? Энджел замер. Идея была абсурдной. Опасной. Но… в ней был странный, извращенный смысл. Перестать бояться. И… показать ему. Показать, что он, Энджел Даст, не просто дрожащая мишень. Что он может быть… нужным? Хотя бы в этом безумном контексте? Мысль о том, что Мейсон оценил его стук, всплыла снова, принося с собой крошечную, ядовитую каплю гордости. – Это… – он начал неуверенно, избегая ее взгляда. – Это полный бред, Принцесса. – Но ты подумаешь? – настаивала Чарли, ловя его колебания. Энджел вздохнул так глубоко, что его грудная клетка аж хрустнула. – Ладно, ладно! Подумаю! Но только чтобы ты отстала! И ни слова Вэгги! Она меня просто прибьет!

***

Первая «репетиция» состоялась в самом углу заброшенного мюзик-холла, подальше от ценных (и хрупких) декораций. Ален, по просьбе Чарли (и с молчаливого одобрения Вагги, которой пообещали компенсацию за возможный ущерб), притащил несколько старых, видавших виды кастрюль разного размера, перевернул их вверх дном и сколотил в подобие ударной установки. Микрофон для Мейсона был один, старый, с хрипящим звуком. Началось… хаотично. Мейсон просто начал орать. Не петь. Орать. Обрывки текстов, цифры, проклятия, сливавшиеся в один сплошной, яростный поток боли и ярости. Он вцепился в микрофон, как в спасательный круг, и изливал все, что копилось годами, десятилетиями, вечностью. – Четыре! Быстрее! – рявкнул он в паузе, не глядя на Энджела. Энджел, стоявший за импровизированной установкой, вздрогнул. Его руки вспотели. Страх снова сжал горло. Господи... Во что я ввязался? Но Мейсон уже заорал снова, и Энджел, зажмурившись, обрушил палки на кастрюли. Звук был оглушительным, дисгармоничным, ужасным. Одна из кастрюль подпрыгнула и покатилась по полу с жутким грохотом. Энджел вскрикнул. Мейсон даже не повернулся, продолжая орать в микрофон. – ТЫ ЧТО, ГЛУХОЙ, ПАУК?! – донеслось из-за кулис. Это была Вэгги. Ее многочисленные глаза сверкали яростью из темноты. – Я ТЕБЯ ВЫШВЫРНУ ВМЕСТЕ С ЭТИМ МУСОРОМ! Ален, стоявший в сторонке с небольшим приборчиком в руках (децибелометром?), невозмутимо записал что-то в блокнот, надев беруши. Чарли, прикрыв уши ладонями, смотрела на происходящее с смесью ужаса и надежды. Энджел подобрал сбежавшую кастрюлю, его щеки горели от стыда и злости. Черт возьми Он сжал палки. Мейсон орал. И вдруг Энджел поймал ритм. Грубый, примитивный, но ритм в этом крике. Он ударил. Раз. Два. Три. Четыре! Быстро, сильно, попадая в пульсацию Мейсоновой ярости. Мейсон замолчал на полуслове. Он повернул голову, уставившись на Энджела. Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая только шипением микрофона и тяжелым дыханием Энджела. Потом Мейсон кивнул. Один раз. Коротко. – Продолжай, – сказал он и снова поднес микрофон ко рту, но теперь его крик, хоть и не менее яростный, ложился на барабанную дробь. Они не играли музыку. Они создавали шумовую бурю. Хаос. Но хаос, в котором вдруг появился… порядок? Синхронность? Энджел бил изо всех сил. Его руки двигались автоматически. Страх никуда не делся. Он все еще видел в Мейсоне бомбу. Но теперь, в гуще этого оглушительного грохота, в центре бури, которую он частично направлял своими четырьмя руками, родилось другое чувство. Маленькое. Ядовитое. Но неоспоримое. Черт возьми. А у меня… получается. Я… хорош. Мейсон закончил очередной вопль, выдохнув в микрофон облако статики. Он посмотрел на Энджела, его глаза блестели в полумраке. – Громче, – потребовал он. – Сложнее. Энджел вытер пот со лба одной рукой, не выпуская палок из других. Он усмехнулся, уже не так испуганно. – Ты невозможный, знаешь ли! – В четыре раза, – повторил Мейсон, и в его голосе, казалось, пробилась тонкая нить… азарта? Энджел закатал невидимые рукава и обрушил на кастрюли новый шквал. Четыре руки работали как хорошо смазанные поршни. Страх? Да. Но теперь он делил место с чем-то новым. С гордостью барабанщика. Пусть даже барабанщика в самом безумном оркестре Ада.

***

На стене в холле через пару дней висело новое объявление, нарисованное Чарли с большим количеством блесток: «ГРУППА "Children of Korn" ищет БАСИСТА! Опыт необязателен. Умение выживать – приветствуется. Справляться со страхом – ОБЯЗАТЕЛЬНО! Репетиции громкие. Беруши предоставляются (спросить у Алена)» Ален, проходя мимо, добавил в блокнот аккуратным почерком: "Гип.: Муз. активность сниж. агрессию суб. "М" на ~37%. Поб. эфф.: Увелич. уверен. суб. "Э" на 15%, раздраж. суб. "В" на 89%. Рек.: Заказ берушей (опт). Исслед. воздействия диссонанса на демон. психику." Где-то в тенях кулис, статичный смех смешался с записывающим шипением катушечного магнитофона.