Без пяти минут грешник

— Свали на хуй, это моя кровать! — Нкто-о-о-о-о мня-я-я не лю-ю-ю-юбт! — Язык ночного гостя заплетается и, цепляясь за зубы, портит всё впечатление от обличающей речи. — Все меня го-о-о-онят! И ты! Вот ты! Да-а-а-а-а-а… Чёрт спихивает с себя винную бочку, прикидывающуюся человеком, и в отчаянии трёт переносицу пальцами. Господи, почему он не запер дверь?! Да потому что никогда и никому не приходило в голову вламываться к нему в комнату, забираться в его постель и, хватая за всё подряд, причитать о безответной любви! Не было в мире таких идиотов! Как оказалось, это он просто Яна Птачека из Пиркштайна не встречал — жил, сука, долго и счастливо до этого момента. Хорошо хоть, любовь не направлена на него, старого солдата. Этого бы он, пожалуй, не пережил. Помер бы от смеха, прижатый пьянющим вусмерть мальчишкой к кровати. — Он скз-з-зл, шта ни та-а-акой! — панич лежит поперёк матраса, уткнувшись лицом в смятые простыни, и невнятно жалуется на неведомого сердцееда. — А я… я для него!.. Я ему!.. Что не так со мной?! А? Гинеку хочется одновременно и смеяться, и по жопе идиоту напинать: сам не спит и другим не даёт, чушка. Птачек стенает и грозится всем что-то показать. Интересно, что? Ох, нет, зачем Чёрт про это подумал? Панич садится на кровати резко и принимается раздеваться с таким остервенением, словно ему в портки оса залетела. — Чем я ему не хорош?! С хмырём этим чёрным он, значит, обжимается, с иудеем чуть на людях не целуется! А мне отказал! — Птачек стягивает последний предмет одежды и, покачиваясь, встаёт. — Вот ты бы мне отказал? Ну?! Чёрт мысленно кроет мужика, пренебрёгшего панскими статями, на все лады. И почему ебаться будут другие, а страдает он? — Нет конечно, — Гинек хмыкает, не видя смысла врать, — только ты же не мне предложил. Иди спать уже, а? Птачек задумчиво смотрит в потолок, а потом улыбается так радостно, что Чёрт отступает к двери, предчувствуя пиздец. Пиздец случается незамедлительно. — А петерь… трепре… тьфу. Ну я сейчас тебе предлагаю! — Панич решительно шагает к Гинеку, путается в собственных ногах и валится лицом вперёд. — Давай целоваться! Чёрт, поймавший этого идиота у самого пола, разжимает руки от внезапности предложения, и Птачек таки впечатывается лицом в дощатый настил. — А давай не надо? — Гинек тянет придурошного панича за плечо в попытке поднять, но тот переворачивается на спину, дёргает Чёрта за рукав, роняя на себя, и коварно лапает за стратегические места. — Блядь! Руки убери! Птачек хихикает как блаженный и обхватывает Гинека ногами за поясницу. — Сам сказал, что согласен! Поздно отступать! Audentes fortuna iuvat, сука! — Скорее infirmitas animi et audacia, — Гинек фыркает. Панич отвлекается от ощупывания Чёртовой жопы и смотрит на него как на явление Богородицы в борделе. — Ты латынь, что ли, знаешь? In extasi immergumur! Чёрт закатывает глаза и ёрзает, устраиваясь в цепких объятиях удобнее: ну сложно же лежать на голом красивом мужике и не реагировать. — Не хочу я с тобой в экстазе сливаться! Завязывай давай с хуйнёй этой. Тебя ждёт здоровый сон и охуенное похмелье, а не перестанешь меня за член хватать — ещё и пиздюли. — Гинек отбивается от Птачека, как церковь от уплаты налогов. — Никаких экстазов, принцесс и сокровищ. Хорош уже! Впервые в своей жизни Чёрт жалеет, что перед сном снял доспехи и меч на сундуке оставил. А пуще того жалеет, что трезв и не настолько скот, как о нём все думают: куда как проще было бы трахнуть сейчас этого дурака золочёного! Сам ведь просит! Гинек вздыхает, очередной раз шлёпая Птачека по рукам. — Ты соврал, что ли?! Тоже не хочешь меня?! — панич ярится, как кот над добычей. — Обманщик! Я всем скажу! Пусть люди знают! Чёрт давится смешком, когда этот придурошный начинает вопить: «Люди добрые!» Это вот уже ни хера не смешно. В ладонь, прикрывающую ему рот, Птачек вгрызается мелкими, острыми, почти звериными зубами. — Заткнись, дурака кусок! — Гинек шлёпает панича по лбу, и тот то ли от удивления, то ли от возмущения вновь переходит на яростный шёпот: — Целуй давай, а то я так вопить буду — Богута явится, и придётся мне не на Житке, а на тебе жениться! Чёрт смотрит на Птачека с восхищением. Вот дрянь какая, а! Просто восхитительно, какой же мудак! — Если поцелую — умолкнешь? Слово даёшь? Панич кивает решительно, ударяясь затылком об пол и поминая курву и её мать добрым словом. Гинек склоняется ниже, планируя просто слегка коснуться искривлённых в усмешке мальчишеских губ своими, но гадский Птачек хватает его за волосы и впивается жадным поцелуем, словно блядский вампир. Сука! Пиздец! Охуенно… — Руки убери! Мы только на поцелуй договаривались! — Чёрт чувствует себя оскверняемой святыней. — Птачек! — Мы договаривались, что я орать перестану. А про остальное ни слова не было! Гинек обречённо валится прямо на панича, придавливая того к полу, и бьётся лбом о деревянный настил. Господи, если это намёк — то он всё понял! Раскаялся! Осознал! — Ого! А жопа у тебя ничего так… Отличная, я бы сказал, жопа. Раздевайся! Дважды раскаялся! — Ты придурок, я тебя выебу прямо на полу сейчас! Убери руки, кому сказано! — Чёрт хватает панича за горло и сдавливает, совсем легко. Тот закатывает глаза, хихикает и требует сжать посильнее. — Нет, на полу я не хочу. Пойдём в кровать? — Панич то ли к голосу разума прислушивается, то ли отморозил себе уже всё на этих досках. Птачек ёрзает под Чёртом и желание вызывает только одно: по шее надавать крапивой или по жопе хворостиной. Ну невозможно же! Прям вот бери и трахай, скотину такую! Гинек с тяжёлым вздохом скатывается в сторону и, поднявшись на ноги, широким жестом указывает паничу на разворошённую кровать. — Ваше ложе готово, мой прекрасный принц. Вали спать, пока я тебе пенделя волшебного не навесил! — Ну помоги встать, что ли, у меня всё затекло. Ты тяжёлый как бревно! — Птачек ворчит, как баба у колодца, и протягивает руку. Чёрт тянет резко, вздёргивая панича на ноги, и толкает в спину, задавая направление и скорость. — Нетерпеливый какой. — Птачек падает на кровать и раскидывается на ней, как шлюховатая девица. — Ну?! Мне долго ждать? Я готов для разврата! — Я вот ни хера не готов. Чего тебе надо от меня, поганец? У нас осада, голод, чума, война. Ты ещё… — Гинек замирает. — Слушай, это всё, наверное, предсмертный бред? Меня, поди, подстрелили в прошлой атаке и я помираю сейчас во дворе на песке. Да? — Нет у нас никакой чумы! И ты, на хрен, жив! Трахай меня, давай, ну! — Птачек садится на кровати и пытается выглядеть угрожающе. — А то я опять орать начну! Чёрт подходит к кровати медленно, панич следит за его движениями заворожённо, как дети на ярмарке за фокусником. — Трахать, значит? Хорошо, — Гинек толкает Птачека, роняя его на сбитые простыни, — ты сам попросил. Ну куда-а-а-а… Он перехватывает рванувшегося в сторону панича за шею и, склонившись, целует. Губы у Птачека мягкие, почти как у девки, а вот вцепившиеся Гинеку в бока пальцы вполне себе рыцарские — жёсткие и цепкие. Это всё вовсе не похоже ни на нежность, ни даже на страсть — больше на битву, которую Чёрт выигрывает; прижимает панича к матрасу и шепчет ему в висок: «Поздно, птенчик». Птачек извивается, как змея на сковороде, но Гинек сжимает пальцы чуть сильнее и дожидается, пока бессмысленно-прозрачные глазёнки панича закатятся, а сам он обмякнет на простынях. — Тьфу, придурок, такой сон мне испортил. — Чёрт отпихивает обмякшее тело и проверяет, дышит ли этот дурень. — Пришёл бы трезвый… Он вздыхает и пытается устроиться удобнее, но и так неширокая кровать частично занята, поэтому приходится лечь на бок и, прижавшись теснее, засыпать в обнимку с Птачеком. — Какого хрена?! Что ты делаешь в моей кровати?! — утром панич орёт, как обесчещенная девица. — Почему я голый?! Птачек мечется по комнате, сверкая жопой и отыскивая разбросанные вчера вещи. Чёрт наблюдает за балаганом с удовольствием: красивый голый мужик, бегает, орёт. Ну что ещё надо для прекрасного начала дня? Вина если только ещё, ну и потрахаться бы. — Ну вообще-то это моя кровать. А голый ты, потому что… Панич замирает, прижав к груди рубаху и покраснев: судя по дергающемуся глазу, его настигли воспоминания о вчерашней ночи. — Так что, передумал в экстазе со мной сливаться? М-м-м? — Гинек садится на разворошённых простынях и ухмыляется. Птачек заливается краской, как девственница, впервые увидевшая член, а потом отбрасывает свои золочёные шмотки и запрыгивает на жалобно скрипящую кровать. — А вот хер тебе! Мы можем сдохнуть все сегодня или завтра! — Теперь уже Чёрт проигрывает сражение и лежит прижатый к матрасу, а панич ёрзает на нём, устраиваясь поудобнее: — Давай, будущий родственник, снимай штаны! Будем развратничать! Гинек задыхается от смеха, но спорить не собирается: в конце концов, они действительно могут подохнуть в любой момент. Почему бы не помереть счастливыми?