Неистребимая надежда

             Примечание от автора:       Спасибо, что дочитали до этого момента!       Для вас у меня есть бонус. Я долго думала, как поступить: с одной стороны, мне хотелось оставить открытый финал и придерживаться канона в меру своих возможностей. А по канону Аластор — асексуал. С другой стороны, оставлять вас без постельной сцены тоже не хотелось.       Поэтому я решила усидеть на двух стульях и добавить эту сцену как бонусную. Каждый пусть сам для себя решит, считать её каноном или нет .       И да — прошу прощения, что сцена не слишком подробная. Мне просто не хотелось, чтобы она вышла грязной или пошлой. Я стремилась к тому, чтобы она получилась нежной.       Всех целую! Приятного прочтения .       Или до встречи в моих новых работах.

***

             Они вошли через главный вход. Сил на телепортацию не осталось ни у одного из них.              Двое из самых влиятельных существ ада, едва стоящие на ногах, залитые кровью — своей и чужой, в порванной одежде. Экран Вокса мигал помехами, а на лице Аластора застыло выражение, которого никто никогда не видел.              Охрана замерла.              Несколько демонов в форме VoxTek уставились на них, открыв рты. Их взгляды метались от залитого кровью пиджака Аластора к обгоревшему пиджаку Вокса, от их переплетённых рук — к их лицам.              Никто не проронил ни слова. Охрана просто молча, в полном шоке, провожала их взглядом, пока они медленно, спотыкаясь, брели к лифту.              Валентино подпрыгнул с дивана в холле, едва не поперхнувшись дымом. Его глаза расширились до невозможного, сигарета выпала из пальцев и покатилась по полу, оставляя дымный розовый след.              — Вокс?! — его голос сорвался на визг. — Как это понимать?!              На его вскрик из-за угла вылетела Вельветт. Чашка кофе с грохотом вывала из рук на пол, разлетевшись на осколки. Кофе залил её тапочки, но она даже не заметила.              — Не верю своим глазам, — выдохнула она. — Ущипните меня кто-нибудь.              Аластор, не отстраняясь от Вокса, лишь лениво помахал им свободной рукой. На его лице мелькнула тень той самой, привычной усмешки — но сейчас она казалась почти дружеской.              — Что происходит? — голос Вельветт обрёл стальные нотки. — Не похоже, что ты тащишь его против воли, Вокс.              Вокс устало провёл рукой по экрану.              — Это слишком длинная история, — выдохнул он. — У меня нет сил и желания сейчас объясняться.              Он дёрнул Аластора за руку, увлекая его за собой, прямо мимо застывших Vee's.              — Нет, ты посмотри на них, Валентино! — Вельветт ткнула пальцем в их удаляющиеся спины.              — Вокс! — крикнула она вслед. — У нас потом будет очень серьёзный разговор! После… после чего?!              Она запнулась, потому что даже не знала, как назвать то, чему только что стала свидетельницей.              Вокс обернулся на пороге лифта. Устало, но с какой-то странной, почти вызывающей улыбкой.              — Ага, — бросил он. — Только не беспокойте нас. Минимум до утра.              Двери лифта закрылись, оставив Vee's в холле.              — Нет, — медленно произнесла Вельветт, глядя на закрытые двери. — Я, конечно, знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но чтобы так… я и предположить не могла.              Валентино стоял рядом, его лицо искажала болезненная гримаса. В его розовых глазах плескалась боль, смешанная с непониманием.              — Я лично не понимаю, что в итоге вышло, — тихо сказал он, глядя на двери лифта так, будто они могли объяснить ему то, что он только что увидел.       

***

             Лифт остановился на верхнем этаже. Они вышли, и Вокс ввёл код доступа в кабинет, даже не глядя на панель — руки помнили сами.              Двери открылись, впуская их. В кабинете царил идеальный порядок — контраст с хаосом, который они только что пережили. Холодный свет мониторов, безупречно чистые поверхности, ни одной вещи не на своём месте. Всё было правильно. Всё было под контролем. Кроме них самих.              Они рухнули на диван.              Одновременно, не сговариваясь. Словно ноги отказали им в один миг. Вокс откинулся на спинку, глядя в потолок, чувствуя, как перегруженные системы пытаются перезагрузиться. Перед глазами всё ещё мелькали вспышки — отголоски битвы, въевшиеся в сетчатку. Аластор просто сидел, тяжело дыша, уронив голову на грудь. Его плечи тяжело вздымались, пальцы всё ещё сжимали трость — единственную опору в мире, который только что едва не рухнул.              Несколько минут они просто молчали.              Восстанавливали дыхание и силы. Собирали себя по кусочкам. Воздух в кабинете был чистым, прохладным, с лёгким запахом озона — таким привычным, таким нормальным после всего. Вокс слушал, как его вентиляторы постепенно замедляют бешеный ритм, как утихает гул в процессорах. Рядом слышалось прерывистое, тяжёлое дыхание Аластора — без привычной плавности. Живое. Настоящее.              Потом Вокс заставил себя подняться.              Ноги слушались плохо, но он дошёл до шкафа, достал аптечку и то самое зелье Вельветт, которое так и не вернул. Пузырёк приятно холодил пальцы сквозь стекло.              «Хорошо, что не вернул, — подумал он машинально. — Снова пригодилось».              Когда он обернулся, Аластор уже сидел на диване, расстёгивая окровавленный пиджак. Движения его были медленными, скованными болью, но уверенными — никакой суеты, никакой паники, только спокойное принятие того, что нужно сделать. В его взгляде, когда он посмотрел на Вокса, не было ни тени сомнения или неловкости. Только усталость — глубокая, выматывающая — и что-то ещё, тёплое и невысказанное, что не требовало слов.              В этот раз всё было иначе.              Не было той неловкости, что в прошлый раз. Вокс помнил это почти физически — как в прошлый раз Аластор был зажат, словно каждый сантиметр обнажённой кожи стоил ему неимоверных усилий. Тогда, в прошлый раз, он почти кожей чувствовал, как Аластору дискомфортно, как он внутренне сжимается от собственной уязвимости, как смущение — редкий, почти невозможный для него гость — сквозило в каждом напряжённом движении.              Сейчас этого не было.              Не было напряжения от запретности происходящего, от того, что враг сидит на твоём диване, позволяя себя касаться. Не было той недосказанности, что висела в воздухе тяжёлым грузом. Была только усталость, боль и странное, успокаивающее чувство, что они наконец там, где должны быть. Что весь этот безумный вечер, вся эта битва — всё вело сюда. К этому моменту.              И где-то на задворках сознания, тихо и настойчиво, отзывались эхом слова, сказанные там, на заводе, после битвы. Слова, которые изменили всё.              «Я хочу быть рядом».              Аластор не повторил этих слов вслух. Но сейчас, глядя на то, как спокойно, без тени прежней скованности он обнажается перед ним, Вокс понимал: эти слова будто отдавались в каждом его движении, в каждом взгляде.              Аластор стянул пиджак, поморщившись, когда ткань задела свежие раны. Короткий, сдавленный выдох — и он продолжил. Затем, не колеблясь ни секунды, принялся за рубашку. Она прилипла к коже в нескольких местах, там, где кровь уже успела подсохнуть, и каждое движение отдавалось острой болью — это читалось в том, как напрягались мышцы на его спине, как он стискивал зубы. Но он не жаловался. Только продолжал, методично, спокойно, словно это был просто очередной пункт в списке дел.              В этом спокойствии не было прежней борьбы с собой. Не было попытки сохранить лицо ценой невероятных усилий. Было только тихое, усталое доверие — то, что невозможно сыграть, невозможно подделать.              Вокс замер на мгновение, глядя на него.              Он видел это тело в прошлый раз, когда перевязывал его здесь же, на этом диване. Но тогда всё было иначе. Тогда была запретность, неловкость, ощущение, что он делает что-то, на что не имеет права. Тогда он не позволял себе откровенно смотреть, откровенно думать, боясь спугнуть момент, боясь выдать себя.              Сейчас он смотрел.              Аластор сидел перед ним полуобнажённый, в мягком свете неона, проникающего через панорамные окна. Город внизу жил своей жизнью — равнодушный, шумный, вечный. А здесь, в этом маленьком островке тишины, было только это: серая кожа, острые ключицы, проступающие рёбра — хрупкость, которую Вокс никогда не мог бы представить в своём враге. Тот шрам на плече, что он получил в прошлый раз, уже почти зажил, оставив после себя тонкую белую линию — память о том, как Аластор пришёл к нему, раненый, доверившийся. Рядом с ним — новая рана, глубокая, ещё кровоточащая. На боку ещё одна, на предплечье — несколько неглубоких порезов.              Карта боли, которую он получил, сражаясь рядом с Воксом.              Мысль об этом кольнула где-то глубоко внутри, отозвалась странным, почти болезненным теплом.              Аластор поднял на него взгляд. В его алых глазах, обычно таких насмешливых, таких непроницаемых, сейчас не было ни вызова, ни игры. Была только усталость и что-то ещё — тихое, почти уязвимое, что Вокс не решался назвать даже в мыслях. Вопрос? Приглашение? Или просто молчаливое разрешение быть рядом?              — Будешь стоять и рассматривать, или всё-таки поможешь? — голос его был тихим, с лёгкой, едва уловимой игривостью, но в ней не было язвительности. Скорее — попытка разрядить тишину, которая стала слишком тяжёлой, слишком наполненной.              Вокс вздрогнул, словно очнувшись.              Он подошёл ближе. Сел рядом на диван, поставил аптечку на колени. Расстояние между ними было минимальным — почти касались друг друга плечами. Вокс слышал дыхание Аластора, ровное и глубокое.              Руки в этот раз не дрожали, когда он открывал аптечку.              — Повернись, — попросил он, и его голос прозвучал хрипло. — Сначала спина.              Аластор послушно повернулся, подставив ему раненую спину. Теперь Вокс видел её всю — бледную кожу, линию позвоночника, выступающие лопатки, и на этом фоне — несколько глубоких порезов, оставленных когтями Зова. Самый длинный шёл от лопатки до поясницы, и кровь всё ещё сочилась из него, хотя и медленнее, чем раньше.              Вокс смочил вату зельем и принялся за работу.              Его движения были осторожными, нежными. Он промывал каждую рану, стараясь не причинять лишней боли, но когда ватка касалась особо глубоких порезов, Аластор вздрагивал и тихо шипел сквозь зубы. Никаких жалоб. Только эти сдавленные звуки, от которых у Вокса внутри всё сжималось.              — Прости, — бормотал он, хотя виноват был не он, а Зов. — Сейчас, потерпи.              Аластор не отвечал. Только сидел неподвижно, позволяя ему делать свою работу. Но Вокс чувствовал, как под его пальцами расслабляются напряжённые мышцы, как Аластор медленно выдыхает, доверяясь этим рукам.              Ему хотелось не просто залечить эти раны. Ему хотелось прильнуть губами к каждому порезу, к шраму, зацеловать их так, чтобы боль ушла навсегда.              Обрабатывая рану на его плече, Вокс заметил, как напряглись мышцы под его пальцами. Не от боли — от чего-то другого. Он поднял взгляд и встретился с алыми глазами, которые смотрели на него в упор.              — Твоя очередь, — тихо сказал Аластор, когда Вокс закончил с последним порезом на его руке. — Теперь я посмотрю на тебя.              Вокс хотел возразить, сказать, что он в порядке, что его раны не так страшны, что он справится сам. Но Аластор уже протянул руку и коснулся его тела там, где плоть была обожжена от перегрузки.              — Не спорь, — сказал он мягко. И это «мягко» в его исполнении было таким неожиданным, что Вокс просто замер.              Аластор взял аптечку из его рук и поставил себе на колени.              Вокс начал раздеваться.              Медленно, чувствуя на себе изучающий взгляд.               С каждым снятым предметом одежды выражение лица Аластора менялось. Расширились зрачки. Приоткрылись губы. Дыхание стало прерывистее.              У Аластора перехватило дыхание.              Тело Вокса было… привлекательным. Мускулистым, рельефным, выточенным словно скульптором, который знал толк в красоте. Каждая линия, каждый изгиб, каждая рельеф мышц — всё было пропорционально, гармонично, прекрасно. Широкие плечи, узкая талия, сильные руки, которые только что касались его, спасали его, защищали его. Грудь, на которой сейчас алели свежие ожоги от перегрузки, и царапины, но даже они не портили этой картины — они были как отметины доблести, как доказательство того, он готов был сгореть ради него.              Аластор смотрел жадно. Его алые глаза скользили по груди Вокса, по его плечам, по напряжённым мышцам живота, по тому, как играет свет на его теле, подчёркивая каждый контур. В этом взгляде было чистое, неприкрытое восхищение.              Вокс заметил, как изменился взгляд Аластора. И усмехнулся. Не самодовольно, не насмешливо — тепло, с оттенком гордости.              — Нравится? — спросил он тихо.              Аластор моргнул, словно очнувшись. И смущённо отвернулся, уставившись в аптечку у себя на коленях.              Это было настолько неожиданно, что у Вокса внутри что-то ёкнуло. Аластор, всегда безупречный, всегда владеющий собой, всегда с маской на лице — смущённо отводил взгляд, потому что его застали за рассматриванием.              — Лечи давай, — сказал Вокс, и в его голосе звучала улыбка.              Аластор фыркнул, но послушно принялся за дело. Его пальцы, длинные и изящные, двигались уверенно. Он обрабатывал ожоги, накладывал зелье на самые глубокие повреждения. Каждое его прикосновение было точным — и одновременно таким бережным, что Вокс чувствовал, как дрожь пробегает по всему телу.              Он сидел неподвижно, позволяя этим холодным пальцам касаться себя там, где плоть была обожжена, где искрили повреждённые провода. И каждое касание отдавалось эхом где-то глубоко внутри, заставляя системы сбоить.              Когда Аластор закончил, между ними повисла тишина. Не неловкая, не напряжённая. Та тишина, в которой не нужно слов.              Аластор не отстранился. Его рука всё ещё лежала на теле Вокса, там, где только что обрабатывала рану. Холодная, живая, настоящая.              И Вокс, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, который был сильнее любой логики, накрыл её своей ладонью.              Холод пальцев Аластора. Тепло его собственной перегретой ладони. Контраст, от которого по телу пробегали мурашки.              Аластор поднял на него взгляд. В его глазах больше не было игры. Не было привычной самоуверенности. Был только он — настоящий, уставший, раненый, но смотрящий на Вокса так, как никто никогда не смотрел. Открыто. Словно наконец позволил себе снять маску, перестать контролировать каждое движение, каждое слово, каждую мысль.       — Ты не представляешь, — тихо сказал Аластор, и его голос дрогнул, зазвучав уязвимо, — как я испугался, когда ты вобрал в себя ту энергию. Когда увидел тебя — дымящегося, искрящегося — и понял, что ты можешь не выдержать.              Вокс сглотнул. В горле пересохло. Системы выдавали сбой за сбоем, но он не обращал на это внимания.              — Я тоже испугался, — признался он. — Когда Зов навис над тобой. Когда понял, что могу не успеть.              Вокс чуть наклонился вперёд, сокращая расстояние между ними до миллиметров. Он чувствовал дыхание Аластора на своём экране, видел, как расширяются его зрачки, как пульсирует жилка на виске. Он был прекрасен в своей уязвимости — этот демон, которого весь ад боялся и ненавидел, которым восхищались и перед которым трепетали, сейчас сидел перед ним полуобнажённый, с окровавленными бинтами и смотрел так открыто, с таким доверием, с такой готовностью, что у Вокса перехватило дыхание.              Вокс сделал первым то, о чём мечтал все время.              Он протянул руку и коснулся его лица.              Пальцы скользнули по бледной щеке, по скуле, по линии челюсти. Аластор замер, не дыша, позволяя этому прикосновению случиться. Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то — удивление? Недоверие?              — Я никогда не думал, — прошептал Вокс, и его голос звучал хрипло, но твёрдо, — что смогу позволить себе это. Прикоснуться к тебе. Просто… потому что хочу.              Аластор чуть прикрыл глаза, словно пробуя это прикосновение на вкус. Его губы сейчас тронула почти робкая улыбка.       — Я тоже не думал, что позволю тебе это делать, — ответил он так же тихо. — Что кто-то сможет стать для меня… необходимым. Что я позволю себе нуждаться в ком-то. Что я позволю себе… чувствовать.              — А ты позволяешь? — спросил Вокс, поглаживая большим пальцем его скулу.              Аластор открыл глаза. В них плескалась такая глубин, что у Вокса перехватило дыхание.              — С тобой — да.              Эти два слова прозвучали как признание. Как капитуляция. Как начало чего-то нового.              Вокс наклонился и поцеловал его.              Медленно. Осторожно. Сначала просто касаясь губ — пробуя, спрашивая разрешения. Аластор выдохнул ему в губы — тихо, прерывисто — и ответил.              Поцелуй был другим. Не тем, что у вышки — отчаянным и полным боли. Не тем, что в цехе — жадным и голодным, наспех, между ударами сердца. Этот поцелуй был их. Медленный, глубокий, исследующий. Таким, каким бывает первый поцелуй после того, как закончилась война. После того, как сброшены маски. После того, как не осталось ничего, кроме правды.              Холод губ Аластора. Тепло губ Вокса. Смешение температур, смешение сущностей, смешение двух миров, которые семьдесят лет считали друг друга врагами.              Рука Вокса скользнула вверх, зарываясь пальцами в волосы Аластора — туда, где за ними начинались рога, в это тёплое, такое уязвимое место. Он притянул его ближе, чувствуя, как тот выдыхает ему в губы.              Руки Аластора обхватили его обнажённую спину — уверенно, собственнически, прижимаясь всем телом, забывая о боли, о ранах, обо всём на свете. Его пальцы скользили по горячей коже, изучая, запоминая, не желая отпускать.              Поцелуй углублялся. Становился настойчивее, но не терял своей странной, пугающей нежности. В нём было всё: все семьдесят лет вражды, все месяцы игры, весь сегодняшний ужас и сегодняшняя победа. Всё, что они не могли сказать словами, говорили сейчас губы.              Вокс чуть отстранился, переводя дыхание. Лоб Аластора касался экрана Вокса, глаза были закрыты. Ресницы отбрасывали тени на бледные щёки.              — Я хочу, — прошептал Вокс, и голос его был хриплым, — чтобы ты остался. Сегодня. Со мной. — Произнёс Вокс.              — Я не уйду, — ответил Аалстор.              Аластор открыл глаза. В них плескалось что-то такое, от чего у Вокса перехватило дыхание. Доверие. Уязвимость. И ещё что-то, чему он пока не мог подобрать названия, но что отзывалось в нём самом.              Снова поцелуй. Прикосновения стали жарче, откровеннее, более жадными. Поцелуи — глубже, настойчивее. Руки исследовали, находили, запоминали каждую впадинку, каждый изгиб, каждую чувствительную точку. Воздуха не хватало. Расстояния между телами не было совсем.              И тогда Вокс, нехотя отстранился. В его взгляде пылал огонь — чистый, первобытный, неконтролируемый. Но в нём же была и та особенная нежность, с которой смотрят на самое дорогое. Немного переводя дыхание, он неуверенно произнёс:              — Мы можем… переместиться в спальню?              К удивлению Аластора, Вокс, кажется, покраснел, отводя глаза. Этот жест — смущённый, почти робкий — был таким неожиданным, таким трогательным, что Аластор на мгновение растерялся.              Ему всегда казалось, что в такой момент Вокс должен быть гораздо самоувереннее. Должен брать, требовать, доминировать — как и подобает тому, кто привык повелевать миллионами. Но вместо этого перед ним сидел… Винсент. Тот самый, из прошлого. Смущённый, почти наивный, открытый.              И от этого контраста — между всемогущим Воксом и этим внезапно проступившим Винсентом — у Аластора перехватило дыхание.              Это было вопросом разрешения. Переходом на новый этап. Тем, что ещё сильнее изменит их отношения. Тем, после чего ничего и никогда не будет прежнем.              На мгновение Аластора охватила паника.              Самое страшное для него всегда заключалось в одном: потеря контроля. Уязвимость. Доверие. Зависимость. Открыться кому-то настолько, чтобы этот кто-то мог причинить боль. Раньше мысль об этом была страшнее смерти.              Но затем он напомнил себе: это всё уже было. Он уже открывался. Уже был уязвимым. Уже доверял Воксу. И ничего страшного не случилось. Вокс не представляет для него опасности.              Однако был и другой страх — перед неизведанным. Этот этап был новым, неопробованным. Да, ему нравилось дразнить Вокса, видеть этот голод в его глазах, чувствовать, как напряжение между ними растёт с каждым касанием. Но когда дело дошло до дела...              Это пугало. Но одновременно — вызывало жгучее любопытство.              И к своему удивлению, Аластор не захотел сбежать. Не захотел прятаться за маской. Не захотел удерживать остатки контроля.              Если Вокс смог поверить ему снова — после всего, что он сделал, — значит, и он обязан довериться в ответ.              Ему этого хотелось. По-настоящему. Ему было любопытно — что будет дальше? Каково это — быть настолько близко с кем-то? Каково это — довериться полностью, без оглядки, без запасных планов?              Впервые за долгое время Аластор позволил себе просто... не знать. И это оказалось почти освобождающим.              Он был готов. Если не сегодня, то никогда.              — Давай, — выдохнул он.              Вокс подхватил Аластора под колени и поднял — легко, словно тот ничего не весил, словно он был самым драгоценным грузом в его жизни. Аластор удивлённо выдохнул, обхватывая его за шею, прижимаясь ближе, чувствуя, как сильно бьётся сердце Вокса. И собственное — гулко, тяжело, готовое вырваться из груди.              Вокс направился в сторону спальни, скрытой за дверью.              Аластор уткнулся лицом в его плечо, пряча улыбку. Или смущение. Вокс не видел, но чувствовал, как тот дрожит — от напряжения, от холода, от предвкушения, от всего сразу. И эта дрожь отдавалась в нём самом, заставляя сердце биться чаще, а руки — крепче прижимать к себе это тёплое, живое, такое желанное тело.              Они опустились на мягкую ткань кровати, не размыкая губ, не отрываясь друг от друга. Аластор чувствовал его вес, его тепло, его запах — электричества, крови, и что-то ещё, неуловимое, принадлежащее только ему. То, что он запомнит навсегда.              Вокс нависал над ним — большой, тёплый, живой. В его глазах — тех самых, что горели на экране — было что-то первобытное, собственническое, голодное — и одновременно бесконечно нежное. Но была в них и неуверенность.              Вокс как будто забыл, что делать дальше. Замер, глядя на него, словно не веря, что это происходит на самом деле.              — Что-то не так? — спросил Аластор тихо, проводя кончиком пальца по его груди, очерчивая линию ключицы, спускаясь ниже, к тому месту, где под кожей бешено колотилось сердце.              — Нет, конечно нет, — выдохнул Вокс, и голос его дрогнул. — Просто не верю. Всё это как будто сон, от которого я не хочу просыпаться.              Он правда не верил. Даже в самых смелых, самых запретных фантазиях такого не было. Он и представить не смел, что когда-то увидит под собой Аластора — обнажённого, уязвимого, раскрытого, позволяющего взять над ним контроль, разрешающего касаться себя, целовать, брать. Который смотрит на него с таким доверием, с такой готовностью.              Это казалось нереальным. Слишком прекрасным, чтобы быть правдой.              Аластор ущипнул его за бок.              — Эй. — Вокс вздрогнул и уставился на него.              — Убедился, что это не сон? — в голосе Аластора прорезалась знакомая игривость, но глаза оставались серьёзными, тёплыми, затуманенными. — Тогда действуй. Иначе я могу и передумать, если ты так долго оставляешь меня скучать.              Даже в таком положении, даже будучи полностью уязвимым, он не терял своей язвительности. Но сейчас она звучала не насмешливо, а… нежно. Как признание в том, что он тоже этого хочет. Как приглашение.              Вокс с улыбкой поцеловал его — глубоко, медленно, смакуя каждый миг.              Руки Вокса скользили по его телу медленно, изучающе, не пропуская ни сантиметра. Он находил чувствительные места, о существовании которых Аластор даже не подозревал. Касание за ухом — и Аластор выдыхал, запрокидывая голову, открывая шею для новых поцелуев, для жадных губ, что спускались всё ниже. Пальцы, скользящие по внутренней стороне запястья, по нежной коже локтевого сгиба — и он вздрагивал всем телом, чувствуя, как электрические разряды пробегают от кончиков пальцев до самого позвоночника, заставляя выгибаться навстречу.              Губы на ключице — и Аластор закусывал губу, чтобы не застонать в голос. На яремной впадине, где пульс бился особенно отчаянно — и он уже не сдерживал тихий, сдавленный звук, сорвавшийся с губ. На самом краю челюсти, лаская уши, прежде чем прошептать что-то горячее, от чего по коже побежали мурашки.              Вокс замечал каждую реакцию. Запоминал. Исследовал это тело так, словно оно было картой сокровищ, которую он искал всю жизнь. Каждый изгиб, каждую впадинку, каждую точку, от которой Аластор выдыхал громче, вздрагивал острее, прижимался ближе. И каждое открытие вызывало в нём новую волну восхищения, благоговения и жгучего, почти неконтролируемого желания.              Аластор чувствовал себя потерянным. Не в плохом смысле — он просто не знал, куда деть руки, куда смотреть, как дышать. Никогда не позволял себе быть настолько уязвимым перед кем-то. Никто не видел его таким — раскрасневшегося, с припухшими от поцелуев губами, с затуманенными страстью глазами, с вырывающимися из горла тихими, отчаянными звуками, которые он не мог и не хотел контролировать.              — Расслабься, — шепнул Вокс, касаясь губами его виска. — Просто доверься мне.              — Я доверяю, — выдохнул Аластор, и это слово в его устах звучало как самое большое признание. Как капитуляция. Как молитва.              Вокс улыбнулся — той самой улыбкой, которую Аластор видел только в редкие моменты их игры, когда тот забывал защищаться. Тёплой, настоящей, почти счастливой. И поцеловал его снова — уже смелее, увереннее, жарче.              Его руки двигались уверенно, но бережно — там, где нужно было бережно, и требовательно там, где Аластор сам подавался навстречу, молча прося большего. Каждое касание было выверено — не для того, чтобы контролировать, а чтобы дарить наслаждение, чтобы вести, чтобы заставлять этот прекрасный инструмент звучать так, как не звучал никогда.              Он знал, где надавить, где погладить, где задержаться, чтобы вызвать эту дрожь, эти тихие вздохи, эти срывающиеся с губ стоны, от которых у самого Вокса темнело в глазах. Он учил тело Аластора откликаться, и тело слушалось — податливо, жадно, благодарно.              Аластор терялся в ощущениях. Всё было новым — слишком ярким, слишком интенсивным, слишком. Он привык контролировать всё и всех. А сейчас контроль ускользал, таял с каждым прикосновением, с каждым поцелуем, с каждым движением губ и пальцев, и это было страшно — и одновременно освобождающе.              В какой-то момент он не выдержал — притянул Вокса к себе за шею, впиваясь в его губы жадным, почти отчаянным поцелуем. В нём смешалось всё: благодарность, страх, желание, и то огромное, невысказанное, что росло между ними все эти месяцы. Он целовал так, словно хотел выпить его до дна, раствориться в нём, исчезнуть и найти себя заново.              Вокс отвечал, не сдерживаясь. Его руки скользнули ниже, прижимая Аластора ближе, и тот выгнулся, издавая звук, которого сам от себя не ожидал — низкий, гортанный, полный такого откровенного желания, что эхо его, казалось, застыло в воздухе.              Аластор смотрел на него снизу вверх — растрёпанный, с покрасневшими, припухшими губами, с глазами, полными такого доверия и такой страсти, от которых у Вокса сжималось сердце и темнело в глазах. Таким его не видел никто. Никогда. Таким он не позволял себя видеть никому.              Они двигались в унисон — медленно, осторожно, словно учились танцевать под музыку, которую слышали только вдвоём. Вокс задавал ритм, но чутко следил за реакциями Аластора, за каждым его вздохом, за каждым движением бёдер навстречу. Он останавливался, когда тот замирал в непривычной робости, и продолжал, когда чувствовал, что можно идти дальше, глубже, смелее.              Комната наполнялась звуками их близости — сбивчивым дыханием, что срывалось с губ в такт движениям, тихими стонами, которые Аластор уже не пытался сдерживать. Эти звуки — такие интимные, такие непривычные для того, кто всегда контролировал себя — заполняли пространство, смешивались с шелестом простыней и учащённым биением двух сердец, что бились в унисон.              Каждый выдох Аластора, каждый полустон-полувздох отдавался в Воксе новой волной жара, заставляя двигаться глубже, нежнее, отчаяннее. Ему хотелось слушать эти звуки вечно — хриплые, срывающиеся.              Аластор открывался ему — медленно, доверчиво, позволяя касаться самых сокровенных уголков своей души и тела. И с каждым мгновением, с каждым прикосновением он понимал, что годы вражды, этой бесконечной игры в кошки-мышки — всё было не зря. Потому что привело сюда. К этому моменту. К нему.              Время потеряло значение. Были только руки, губы, тихие звуки, срывающиеся с губ, влажная кожа, сбитое дыхание, и это удивительное, пугающее, прекрасное чувство, что они наконец там, где должны быть. Что всё, что было раньше — только путь. А это — цель.              Аластор не знал, сколько это длилось — минуты, часы, вечность. Но когда всё стихло, когда они лежали, переплетённые, на сбитых простынях, тяжело дыша и приходя в себя, он чувствовал себя опустошённым — и одновременно наполненным до краёв.              Вокс притянул его ближе, укрывая своим телом, словно защищая от всего мира. Аластор уткнулся лицом в изгиб его шеи, вдыхая запах — озона, пота, чего-то тёплого и живого, что принадлежало только ему. Что теперь принадлежало и ему тоже.              — Ты как? — тихо спросил Вокс, гладя его по спине, осторожно обходя заживающие раны.              Аластор помолчал, подбирая слова. Потом хрипло выдохнул:              — Я не знал, что так бывает.              — Как?              — Что можно чувствовать себя… целым. Когда рядом кто-то другой.              Вокс поцеловал его в макушку, прижимая крепче.              — Я тоже не знал. Пока не встретил тебя.              Аластор поднял голову, встречаясь с ним взглядом. В его алых глазах не было привычной игры. Только чистота, только правда, только то, что он никогда и никому не показывал.              — Спасибо, — прошептал он. Те же слова, что в цехе. Но сейчас в них было ещё больше.              — За что?              —За то, что поверил. За то, что не сдался. За то, что… ты.              Вокс улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой Аластор, кажется, готов был разрушить миры.              — Всегда пожалуйста.              Они замолчали, прислушиваясь к дыханию друг друга. За окнами гудел Пентаграм-Сити, неоновые огни отражались в потолке, создавая причудливые узоры. Но здесь, в этой комнате, было тихо и спокойно. Впервые за долгое время — по-настоящему спокойно.              Аластор чувствовал тепло тела Вокса, чувствовал, как медленно и ровно бьётся его сердце. Чувствовал, как пальцы Вокса перебирают его волосы, как дыхание касается его виска. И впервые в своей долгой, бесконечной жизни он не хотел никуда идти. Не хотел ничего контролировать. Не хотел быть тем, кем был всегда.              Он хотел просто быть здесь. С ним.              И это было правильно.              Воксу казалось всё нереальным.              Он лежал, прижимая к себе тёплое, живое тело Аластора, и не мог до конца поверить, что это происходит на самом деле. Что рядом с ним, в его постели, в его мире — именно он. Тот, кто семьдесят лет был его наваждением, его болью, его самой тёмной и самой светлой одержимостью.              Вокс смотрел, как медленно поднимается и опускается грудь Аластора в такт дыханию. Как расслабленно лежат его руки, как разметались по подушке его волосы, как подрагивают его ресницы. И в груди разрасталось что-то огромное, тёплое, почти болезненное в своей интенсивности.              Он здесь. Он со мной. Я ему верю. Он доверяет мне.       Мысль эта была слишком огромной, чтобы вместиться в сознании. Вокс прокручивал в памяти всё, что они пережили вместе за эти месяцы. Всю боль, все сомнения, все моменты отчаяния и надежды. И каждое мгновение, каждая секунда этого безумного, невозможного пути складывалась в одно: они прошли через это вместе. И теперь они здесь.              Аластор доверился ему. По-настоящему. Без масок, без игры, без защиты. Этот демон, который не подпускал к себе никого, кто выстроил вокруг своего сердца неприступную крепость из цинизма и холодного расчёта — лежал сейчас в его руках, уязвимый, открытый, настоящий.              И это доверие было самым ценным, что Вокс когда-либо получал. Дороже любой власти. Дороже любой победы.              Вокс не знал, как потом это всё будет объяснять Валентино и Вельветт — потому что сам толком не понимал, что произошло. Если вообще они не оторвут ему голову прежде, чем он попробует хоть что-то объяснить. Валентино — из ревности. Вельветт — из-за того, что он угробил столько аппаратуры. Но он же говорил ей, что это окупится. И окупилось с лихвой. По крайней мере, для него.              Он снова бросил взгляд на Аластора.              Спящий, расслабленный, доверчиво прильнувший к нему во сне — тот выглядел таким уязвимым, таким… своим. Ради этого стоило рискнуть всем.              Вокс верил Аластору. Так же сильно, как Аластор верил сейчас ему.              И это было важнее всего.

***

/\_/\

( o.o )

> ♥ <