Диппер в Пограничье

Свет пульсировал, звал, обещал. В его сиянии Диппер видел очертания палаты, силуэт Мейбл, склонившейся над ним, пищащие приборы, родные лица. Жизнь. Настоящая, живая, теплая жизнь. А позади — разрушающийся мир и Билл. Билл, который смотрел на него с таким выражением, какого Диппер никогда раньше не видел. Не насмешка. Не расчет. Тихая, спокойная обреченность существа, которое знает, что проиграло, и принимает это. — Иди, — сказал Билл. Голос его звучал ровно, без обычной театральности. — Твое место там. — Билл... — Я знал, что это случится. С самого начала знал. Ты человек. Вы всегда выбираете свет. Это ваша суперсила и ваша слабость одновременно. Диппер смотрел на него и чувствовал, как разрывается внутри. Часть его рвалась к свету, к Мейбл, к жизни. Другая часть — та, что привыкла к теплу этих рук, к желтым глазам, к голосу, шепчущему на ухо — кричала: «Не уходи, останься, без него ты не сможешь». — Я не хочу, чтобы ты исчезал, — выдохнул он. — Знаю, — Билл улыбнулся. Не широко, не хищно. Тихо, почти нежно. — Но так надо. Ты должен жить. А я... я свое прожил. Несколько миллиардов лет. Неплохой срок. Он шагнул ближе. Взял лицо Диппера в ладони — в последний раз. Большие пальцы провели по скулам, стирая несуществующие слезы. — Запомни меня, Косичка, — шепнул он. — Не как врага. Не как демона. Как того, кто был с тобой, когда мир рушился. Кто держал тебя. Кто... Он не договорил. Вместо слов — поцелуй. Легкий, прощальный, соленый от слез, которых Диппер даже не заметил. — А теперь иди. Билл отпустил его. Сделал шаг назад. Мир вокруг продолжал разрушаться — куски реальности отваливались и падали в пустоту, обнажая черноту за гранью. — Я... я не могу... — Диппер стоял на месте, разрываясь. — Можешь. Ты сильный. Ты всегда был сильным. Просто забыл об этом, пока я был рядом. Билл улыбнулся — и в этой улыбке впервые не было ничего, кроме тепла. — Спасибо тебе, Диппер Пайнс. Ты сделал для меня то, чего не делал никто. Ты сделал меня живым. Свет позвал снова. Громче. Настойчивее. Мейбл кричала его имя. Диппер сделал шаг. Потом другой. Потом побежал — к свету, к жизни, к сестре. На бегу обернулся. Билл стоял в центре умирающего мира. Желтый пиджак медленно растворялся, превращаясь в золотистую дымку. Лицо таяло, но глаза — желтые, с вертикальными зрачками — смотрели на него до последнего. — Я всё ещё буду в твоих снах, сосновое деревце, — донеслось сквозь гул разрушения. — Всегда. Свет поглотил Диппера. Пьемонт. Больница Святой Марии. — Диппер! Диппер, пожалуйста! Мейбл сжимала его руку, не замечая, что плачет. Форд стоял рядом, вцепившись в спинку кровати. Стэн мял в руках шляпу, глядя куда-то в сторону. Мониторы зашлись пронзительным писком. — Сердечный ритм учащается! — крикнула медсестра. — Давление поднимается! — Диппер! — Мейбл трясла его за плечо. — Диппер, вернись! Вернись ко мне, слышишь?! Веки дрогнули. Сначала чуть-чуть, потом шире. Глаза открылись — мутные, непонимающие, но живые. Настоящие. — Мейбл... — голос был хриплым, едва слышным. — Ты... ты здесь. — Я здесь! — Мейбл разрыдалась, прижимаясь к его груди. — Я здесь, дурачок! Где же мне еще быть! Диппер слабо улыбнулся и поднял руку, чтобы погладить сестру по голове. Движение вышло неуклюжим — мышцы отвыкли работать. — Тише ты, — всхлипнула Мейбл. — Раздавишь же... — Ничего, — прошептал Диппер. — Ты крепкая. Форд и Стэн подошли ближе. В глазах обоих блестело. — Мальчик мой, — Стэн хрипло кашлянул. — Напугал ты нас. До чертиков. — Простите, — Диппер переводил взгляд с одного лица на другое. Родные. Живые. Настоящие. — Я... я не специально. — Знаем, — Форд сжал его плечо. Дрожащей рукой. Впервые Диппер видел дядю таким — растерянным, почти по-человечески уязвимым. — Главное, что ты вернулся. Вернулся. Слово эхом отдалось в голове. Да, он вернулся. Он выбрал свет. Выбрал жизнь. Выбрал семью. Тогда почему внутри такая пустота? Диппер закрыл глаза, пряча эту мысль ото всех. Никто не должен знать. Никто не поймет. Прошло три месяца. Диппер восстанавливался. Медленно, но верно. Физически — почти нормально, если не считать легкой хромоты и периодических головных болей. Психологически... психологически было сложнее. Врачи говорили о посттравматическом синдроме. Рекомендовали терапию, упражнения, режим. Диппер кивал, соглашался и делал вид, что все в порядке. Он научился улыбаться, когда Мейбл рассказывала о своих новых проектах. Научился поддерживать разговор с родителями о школе и планах на будущее. Научился делать вид, что ночи — это просто ночи, а сны — просто сны. Но иногда, просыпаясь в холодном поту, он ловил себя на том, что тянется рукой к пустой половине кровати. Там, где кто-то должен был лежать. Кто-то с желтыми глазами и теплыми ладонями. Иногда он слышал смех. Это случалось всегда неожиданно. В толпе, в шуме ветра, в треске старого радио. Высокий, чуть скрипучий смех, от которого сердце замирало, а потом начинало колотиться как бешеное. Он оборачивался — никого. Он видел тени. В углу комнаты, в отражении витрины, в быстром движении за окном. Треугольный силуэт. На секунду — и исчезал. Он знал, что это галлюцинации. Плод воображения. Тоска по тому, кого не должно быть. Но иногда, когда луна светила особенно ярко, а сон не шел, Диппер садился на подоконник и шептал в пустоту: — Ты здесь? Тишина отвечала. Но в глубине сознания, где-то на самой границе слышимости, раздавался шепот: «Всегда, сосновое деревце. Всегда». Однажды ночью Мейбл зашла к нему в комнату. Диппер сидел на кровати, глядя в одну точку. На стене, в лунном свете, плясали тени от веток за окном. — Не спится? — спросила она тихо, садясь рядом. — Ага. — Думаешь о нем? Диппер вздрогнул и повернулся к сестре. В ее глазах не было осуждения. Только понимание и боль. — Откуда ты... — Я твоя сестра-близнец, глупый. Я чувствую, когда тебе плохо. И знаю, что ты не до конца с нами. Часть тебя осталась там. С ним. Диппер молчал. Отрицать не имело смысла. — Это ненормально, — сказал он наконец. — Я должен его ненавидеть. Он пытал меня. Он хотел уничтожить мир. Он... — Он был с тобой, когда никого не было, — закончила Мейбл. — Я читала твои записи. Те, где ты описывал, что происходило в коме. Ты не скрывал их достаточно хорошо. Диппер закрыл глаза. — Прости. Я не хотел, чтобы ты знала. — Почему? Думал, я не пойму? — Мейбл взяла его за руку. — Диппер, я видела, как ты менялся. Как улыбался во сне. Как тянулся к кому-то, кого нет. Я не знаю, что там произошло между вами, и, честно говоря, не уверена, что хочу знать детали. Но я знаю одно: ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь. Даже если это кажется неправильным. Диппер посмотрел на сестру. На ее серьезное лицо, на глаза, в которых блестели слезы. И вдруг понял, что она права. Он имел право. — Я скучаю по нему, — признался он впервые вслух. Голос дрогнул. — Понимаешь? Я скучаю по демону, который хотел меня уничтожить. Это безумие. — Это не безумие, — твердо сказала Мейбл. — Это любовь. Она всегда безумна. И никогда не выбирает правильно. Диппер уткнулся лбом в ее плечо, и они сидели так долго-долго, пока луна не скрылась за тучами. Шли годы. Диппер вырос, закончил школу, поступил в колледж. Он изучал паранормальные явления — как и мечтал. Писал статьи, выступал на конференциях, стал уважаемым экспертом в своей области. Он редко приезжал в Гравити Фолз. Слишком много воспоминаний. Слишком ярких. Слишком болезненных. Но каждое лето, в день летнего солнцестояния, он приезжал. Садился на крыльце «Хижины чудес» и смотрел на закат. Ждал. Однажды, когда закат был особенно красив — золотой, как глаза Билла — Диппер почувствовал знакомое дуновение. Воздух замерцал, и на перилах рядом с ним на секунду проявился силуэт. Треугольный. С глазом. — Скучал? — шепнул ветер. Диппер улыбнулся, впервые за долгое время — по-настоящему. — Всегда, — ответил он тихо. — Всегда. Силуэт растаял, оставив после себя только тепло на коже и смех — далекий, едва слышный, но такой родной. «Я же говорил. Я всегда буду в твоих снах, сосновое деревце». Диппер посидел еще немного, глядя, как солнце уходит за горизонт. Потом встал и пошел в дом, где его ждала Мейбл с ужином. Жизнь продолжалась. А Билл... Билл остался там, где и обещал. В снах. В тенях. В уголках сознания, куда не добирается свет. И иногда, просыпаясь среди ночи от знакомого шепота, Диппер улыбался в темноту и шептал в ответ: — Я знаю, что ты здесь. И я рад.