Между мной и тобой

Старый дом Бобби всегда пах одинаково — моторным маслом, книгами и виски. Для нее этот запах означал - дом. Но не тот дом в классических пониманиях таких как «Дом» и «Семья». Дом Бобби никогда не был тихим. Никогда не был обычным. Даже когда вокруг стояла полная тишина, казалось, что стены всё равно хранят звуки: скрип старых половиц, гул радиоприёмника, глухой звон бутылок в ящике под раковиной, тихий металлический треск оружейного предохранителя. И воспоминания. Плотные. Которые не выжечь огнем и не развеять на ветру. Если бы кто-то спросил девушку, как пахнет дом, она бы ответила просто: моторное масло, пыль от старых полок и дешёвый виски. Так пах дом Бобби Сингера. И ее тоже. — Если ты ещё раз уронишь затвор на стол, я заставлю тебя шлифовать полы, — пробурчал Бобби подняв на белокурую девицу тяжелый взгляд со своего кресла. — Это дуб, — ответила Эмили, улыбаясь самой себе, наперед зная его суровое выражение лица. — Ему ничего не будет. — Мне будет. Она улыбнулась шире. Он сидел за столом, окружённый книгами, заметками и какими-то пожелтевшими страницами на латыни. Очки съехали на кончик носа — верный признак того, что он читает уже слишком долго. Иногда она ловила себя на мысли, что если бы кто-то тогда не оставил ее на его крыльце, ее жизни просто не существовало бы. Бобби нашёл ее ранним утром девятнадцать лет назад. Младенец в старом одеяле. Без записки. Без имени. — До сих пор думаю, что это была самая тупая идея в моей жизни, — ворчал он, когда рассказывал эту историю сотый раз, будто это было для него труднее чем изгонять демонов и убивать нечисть. Но она знала: он врёт. Он говорил это так, как люди говорят о вещах, которыми на самом деле гордятся. Он научил ее стрелять раньше, чем писать. Он учил читать следы на земле, различать латинские символы защиты и не доверять людям, которые улыбаются слишком широко. А ещё — как спорить и открывать бутылку пива вилкой. — Ты опять смотришь в одну точку уже минут пять, — сказал он из-за стола, устремляя на нее суровый и внимательный взгляд, приспустив очки чуть ниже на край носа. Эмили моргнула и поняла, что действительно уставилась в стену и замерла с книгой на коленях и деталями огнестрела в руках. Моргнула, будто вынырнула из какого-то минутного замешательства секундно сфокусировав взгляд на внимательном мужчина. Слишком внимательном. Она вернулась к своему занятию. Чистить оружие и одновременно читать книгу могла только она. Бобби всегда фыркал, когда заставал ее за двумя или тремя делами сразу. Но он привык. Ведь она практически никогда не слушалась, всегда вступала в споры и не могла молчать если он ее отчитывал. Мог даже грубо. С этой старческой хрипотцой и прямым взглядом, на дне которого пылали искры. Мог с присущей себе черствостью и холодом, но быстро остывал и шарахался у ее двери часами, не в силах произнести извинения за свою пылкость. Наверное за это она его и любила. За слова, закаляющие в ней охотничий дух. За заботу, которую он проявлял небрежной готовкой, и за опеку, которую он слишком очевидно демонстрировал, не в силах лишний раз сказать что-то нежное или ласковое. А еще он гордился ею. Она чувствовала это по его прямому отцовскому взгляду, который замирал на ней, стоило разгадать какую-то загадку или шифр, чтобы помочь знакомым охотникам. Он вырастил ее так же, как растят детей охотники — немного жёстче, чем следовало бы, и намного опаснее. К восьми годам она знала, как заряжать дробовик. К десяти — как стрелять из него. К двенадцати — как распознать следы оборотня. К пятнадцати — как спорить с Бобби так, чтобы он не выиграл. Иногда ей кажется, что дом Бобби живёт своей жизнью. Он скрипит по ночам, будто ворчит во сне. Старые книги шуршат страницами, когда сквозняк проходит по коридору. А запах — смесь пыли, железа и виски — въелся в стены так глубоко, что, наверное, останется здесь даже после конца света. Эмили выросла в этом запахе. Родном. Не навязчивом но достаточно ощутимом, чтобы въесться в память. Она обдумывала все этим мысли сидя на кухне вот уже второй час, подтянув книгу на колени ближе , и листала старую книгу по демонологии, которую читала уже в третий раз. Не потому, что она была интересной — просто нужно было чем-то занять руки. Страницы были испачканы оружейной смазкой, на это Бобби тоже ворчал, но она не перестала мучить книжку, между делом притягивая детали оружия ближе, смахивая попутно прядь упавшую на лицо тонкой струйкой воздуха. Прошёл год. Всего год с тех пор, как Сэм уехал учиться. Год без его тихого смеха в коридоре, без их ночных разговоров на крыльце. Год без него. Год без того, как он заправлял прядь ее волос за ухо, когда она улыбчиво читал вслух старые книги Бобби. Без его привычки оставлять чашку наполовину недопитой и везде разбрасывать задерживаться в дверях перед выходом, будто всё время что-то забывал. Без момента, когда он смотрел на неё через костёр и улыбался так, будто знал какую-то тайну, известную только им двоим. Она всё ещё слышала его шаги на лестнице по ночам. Всё ещё поворачивала голову, когда скрипела дверь, ожидая увидеть его фигуру в проёме. Всё ещё ловила себя на том, что ставит на стол две кружки, когда заваривает чай, — и только потом, сжимая горячий керамический край, вспоминала, что вторая никому не нужна. — Ты сейчас дыру в книге прожжёшь, — пробурчал Бобби, не отрываясь от своих бумажек. — Думаешь поможет? — улыбчиво произнесла девушка, слегка опустив раскрытый томик. — Нахваталась юмора у этих двоих. — Бобби помотал головой. Улыбка сползла с её лица раньше, чем она успела это осознать. Слова Бобби повисли в воздухе — обычные, будничные, сказанные между делом. Он даже не понял, что сказал что-то не то. Для него это была просто фраза. Констатация факта. Она всегда так легко находила общий язык с Винчестерами, перенимала их манеру подкалывать, их дурацкие шутки в самый неподходящий момент. «У этих двоих». У Сэма и Дина. Которые были здесь полжизни. Которые теперь были... непонятно где. Она опустила книгу на колени и машинально нашла взглядом точку на стене. Там, где год назад Сэм прибил полку, потому что Бобби всё руки не доходили. Полка до сих пор висела ровно. А Сэма не было. «Нахваталась юмора у этих двоих». А теперь эти "двое" — это просто воспоминание. Голос в трубке, который не звучит уже почти год. Дин Винчестер  и Сэм Винчестер проводили у нас половину детства. Сначала потому, что их отец доверял Бобби. Потом — потому что им больше было некуда ехать. Эмили Сингер росла вместе с ними. Дралась с Дином. Училась с Сэмом в начальной школе. И постепенно сама стала частью их странной, шумной, охотничьей семьи. Она не помнила времени, когда Винчестеров не было рядом. Сначала они просто приезжали с отцом. Джон — вечно хмурый, вечно сжатый, как пружина. Дин — шумный, самоуверенный, с вечной ухмылкой. И Сэм. Маленький Сэм, который таскал с собой книги туда, где другим детям снились бы кошмары. Она помнила, как впервые увидела его читающим за столом Бобби. Ей было лет семь. Ему — около девяти. Он сидел, уткнувшись в потрёпанный том, и даже не поднял головы, когда она вошла. Но потом, когда она подсела ближе, он поднял глаза и посмотрел на неё серьёзно, по-взрослому. А потом начал рассказывать — о том, как отличить след оборотня от волчьего, почему серебро работает, что такое лунный цикл. Она слушала, затаив дыхание. И в тот момент твёрдо решила: она будет читать столько же, сколько он. Чтобы понимать. Чтобы быть рядом. С Дином всё было иначе. Он не рассказывал — он показывал. В восемь лет она впервые держала в руках пистолет, который Дин стащил из мастерской Бобби, пока тот спал. Дин стоял за спиной, поправлял хват, учил целиться. Руки у неё дрожали, но он терпеливо ждал, не дразня, не смеясь. А когда она впервые попала в консервную банку, он просто улыбнулся и взлохматил ей волосы. В тот момент она почувствовала себя частью чего-то большего. Не просто девочкой, которую нашли на пороге. А частью их мира. Дом Бобби был тесен для троих детей. Они дрались. По-настоящему, до ссадин и обид, когда Дин прятал её любимую книгу или Сэм отказывался играть в её игры. Но драки заканчивались быстро, потому что Бобби не терпел шума и мог рявкнуть так, что стены дрожали. И тогда они мирились — молча, по-детски, просто садясь рядом, начиная новую игру. Они играли в охотников. Весь дом был их полигоном. Чердак считался самой опасной зоной — туда они ходили только вдвоём, держась за руки и вооружившись солью и старыми игрушечными пистолетами. Она помнила, как однажды они действительно испугались — шорох в темноте заставил их замереть и прижаться друг к другу. А потом из угла выскочила мышь, и они, переглянувшись, расхохотались. С облегчением. С восторгом. С чувством, что они команда. Вместе они учились читать по книгам Бобби, которые пахли сыростью и временем. Вместе делали уроки, когда Джон ненадолго оставлял сыновей, чтобы те хоть немного пожили нормальной жизнью. Она сидела рядом с Сэмом, списывая у него математику, а он терпеливо объяснял, хотя ему самому было сложно. Дин в это время чинил что-то в Импале или просто валялся на диване, притворяясь, что спит, но на самом деле следил за ними сквозь ресницы. Подростковые годы пришли незаметно. Она стала замечать, как изменился Сэм. Вытянулся, стал шире в плечах, голос сломался и стал глубже. И взгляд его изменился — задерживался на ней на секунду дольше, чем раньше. Когда они сидели рядом на крыльце летними ночами, глядя на звёзды, она чувствовала его плечо, прижатое к её плечу, и внутри разливалось что-то тёплое и тревожное одновременно. Дин тоже менялся. Из шумного мальчишки он превращался в того, кто брал ответственность. Он следил за ними, когда отца не было. Прикрывал, когда они влипали в истории. И смотрел на неё иногда так, будто видел что-то, чего не видел никто другой. Но эти взгляды были быстрыми, почти незаметными, и она списывала их на старшую братскую заботу. Летними вечерами они втроём сидели во дворе, слушая, как Бобби ворчит на очередную поломку в доме. Иногда восемнадцатилетний Дин заводил Импалу и катал их по пустым ночным дорогам, и ветер бил в лицо, а они смеялись, забывая о том, что ждёт их в реальности. Они взрослели вместе. И она не замечала, как постепенно меняется что-то между ними. Как Сэм начал искать её взглядом, входя в комнату. Как Дин стал чуть дольше обычного задерживать руку на её плече. Как дом Бобби, который всегда был её домом, стал домом ещё и потому, что в нём были они. А потом пришло время, когда Джон начал брать сыновей на настоящую охоту. Сначала Дина — тот уже был достаточно взрослым. Потом, всё чаще, и Сэма. И дом Бобби стал пустеть. Тишина поселилась в углах, где раньше звучал смех. И она осталась ждать. Всегда ждать. Но воспоминания остались. Тёплые. Болезненные. Те, за которые она цеплялась в долгие ночи, когда не могла уснуть. Она помнила тот день целиком. Каждую секунду. Каждое слово. Каждую паузу, которая длилась вечность. Сэм объявил о своём решении за ужином. Просто, буднично, будто говорил о погоде. — Я уезжаю в Стэнфорд. Джон замер с вилкой в руке. Дин перестал жевать. Бобби медленно поставил кружку на стол. А она просто ошарашено посмотрела на Сэма не успев донести вилку до рта, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. — Что? — переспросил Джон. Голос был тихим. Слишком тихим. Таким, каким он становился перед тем, как взорваться. — Я поступил. — Сэм не поднимал глаз от тарелки. — Стипендия. Юридический. Я уезжаю через неделю. Тишина повисла в воздухе тяжёлая, как намокшее одеяло. — Ты не поедешь, — сказал Джон. Твёрдо. Приказным тоном, который не терпел возражений. — Поеду. — Я сказал — нет. — А я сказал — да. — Сэм наконец поднял глаза. В них горело что-то, чего она никогда раньше не видела. Упрямство. Боль. Злость. — Ты не будешь решать за меня. Джон отодвинул тарелку. Медленно. Опасно медленно. Будто держал собственных адских псов на поводке. — Ты думаешь, я спрашиваю твоего мнения? Ты нужен здесь. Нужен семье. Джон поднял голос. Плохое предзнаменование. — Семье? — Сэм горько усмехнулся. — Какая семья, отец? Мы не семья. Мы отряд. Ты командир, мы солдаты. А я не подписывался на пожизненную службу. — Ты подписался в тот день, когда родился в этой семье! — Винчестер старший хлопнул по столу ладонью так, что Эмили подпрыгнула, испуганно пряча глаза в пространстве. — Я не выбирал эту жизнь! — А кто выбирал? — Джон встал из-за стола. Голос зазвенел металлом и недовольством. — Думаешь, я выбирал? Думаешь, твоя мать выбирала умирать? Мы делаем то, что должны! — Нет. — Сэм тоже встал. Они стояли друг напротив друга между столом, между испорченным ужином, и воздух между ними потрескивал от напряжения. — Ты делаешь то, что должен. А я хочу жить. По-настоящему жить, а не существовать от одного задания до другого. Эмили напрягла брови подняв глаза на Сэма. Сэма, которого не узнавала. — Сэм...— оглушено проглотила девушка, видя как лопнуло терпение у того, от кого она меньше всего этого ждала. — Ты понятия не имеешь, что такое жить! — рявкнул Джон. — Ты видел, что бывает с теми, кто отворачивается от этого мира? Они умирают, Сэм. Или хуже — становятся причиной смерти других. — Может быть. — Голос Сэма дрогнул, но он выдержал взгляд отца. — Но я хотя бы попробую. А ты... ты даже не пытался. Сэм вышел из-за стола, направляясь к двери. Эмили почувствовала его намерения спиной и напряглась всем телом, сжав кулаки под столом. Джон шагнул к нему. На секунду ей показалось, что он ударит. Но он остановился в сантиметре, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Если ты уедешь, — сказал он тихо, чеканя каждое слово, — ты больше не мой сын. Повисла тишина. Такая густая, что можно было захлебнуться в агонии от одного глотка. Сэм смотрел на отца. Долго. Тяжело. Пронзительно. В его глазах плескалось столько всего — боль, обида, решимость, страх. И что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. — Я всегда буду твоим сыном, — сказал он с горечью, смотря отцу в раздутое злобой лицо. — Но я не буду твоим солдатом. Дин сидел молча всё это время. Не вмешивался. Не смотрел ни на кого. Только когда Сэм проходил мимо, поднял глаза безмолвно проводив бешенство. Сэм вышел на улицу громче чем нужно хлопнув дверью. Эмили тихо буркнула извинения, глядя в гнетущую пустоту, вытирая губы салфеткой, и вышла из-за стола скрипнув тяжелым стулом по старому полу. Она вышла за ним. Не могла иначе. А Джон остался в доме. И долго ещё стоял у стола , уставившись в одну точку, пока Бобби молча наливал ему виски. Секунду назад она сидела за столом, сжимая вилку так, что пальцы онемели. Смотрела, как рушится мир. Слушала, как отец и сын разрывают друг друга словами, острыми как ножи. И не могла пошевелиться. Не могла вдохнуть. А теперь стояла на крыльце, глядя на широкую спину Сэма. Отстраненного Сэма. Того самого, с которым росла. Того самого, который учил ее целоваться, и показывал ей созвездия лежа на крыше потрепанной тойоты на свалке Бобби. Он облокотился о перила и смотрел в пустоту. В ту сторону, где закат уже догорал, окрашивая небо в багровые тона. Будто прощался. Будто уже уехал. — Ты правда уедешь? — спросила она. Голос прозвучал тихо. Чужим. Сэм обернулся. В его глазах всё ещё горела та злость, которой она не знала раньше. Но когда он посмотрел на неё, злость ушла. Осталась только боль. Глубокая, тягучая, как старая рана. — Я должен, Эм. — Голос сел, охрип. — Ты же понимаешь? — Нет. — Она мотнула головой. — Не понимаю. Это...это ведь все что у нас есть Сэм...у тебя есть.. — Я не могу так больше. — Он отвернулся, опёрся ладонями о перила, сжал их так, что костяшки побелели. — Эта жизнь... она меня убьёт. Не физически. Внутри. Я не хочу стать как отец. Не хочу видеть только монстров и смерть. Я хочу... — Он запнулся. — Я хочу понять, кто я без всего этого. — А я? — спросила она. Тишина. Такая громкая, что заложило уши. Сэм медленно повернулся к ней. Посмотрел долгим, тяжёлым взглядом. В нём было столько всего, что она не могла разобрать — сожаление, нежность, вина, прощание. — Ты — единственное, что мне будет больно терять, — сказал он тихо. — Но я должен. Она чувствовала, как внутри всё сжимается. Как сердце колотится где-то в горле. Как слёзы подступают к глазам, но она не позволяет им упасть. Не сейчас. Не при нём. — Ты даже не попрощаешься? — Голос дрогнул. Она ненавидела себя за эту дрожь. Сэм шагнул к ней. Ближе. Ещё ближе. Остановился в шаге, давая выбор — отстраниться или остаться. Она не отстранилась. Он протянул руку и коснулся её лица. Провёл пальцами по щеке, стирая слезу, которую она даже не заметила. Убрал прядь волос за ухо. Смотрел так, будто пытался запомнить каждую черту. — Прости, — выдохнул он. И поцеловал. Это был не тот поцелуй, о котором пишут в книгах. Не страстный, не обещающий вечность. Он был прощальным. Солёным от её слёз. Нежным до боли. И когда он отстранился, она поняла: это конец. Сэм развернулся и пошёл в дом тихо прикрыв дверь. Пошел не чтобы помириться с отцом. А чтобы собрать вещи и испариться на рассвете. Сэм уехал. Они не расстались красиво. Не было громких слов или драматических сцен. Просто одна ночь на крыльце. Взгляды в пустоту, нервные фразы и застывшая вода в глазах, которая жгла горло. Она помнила все. Голос и интонацию Сэма, его беглые взгляды в увядающую глушь заката. Он поцеловал ее перед тем, как уехать. Она помнила теплоту его губ и запах его рубашки. Она помнила как он пахнет и помнила его не озвученную боль в глазах. С тех пор дом стал слишком тихим. — Шестьдесят секунд, — победно сказала Эмми, щёлкнув затвором и подняв пистолет так, будто только что выиграла Олимпиаду по чистке оружия. Бобби даже не посмотрел. Он перелистнул страницу газеты, тяжело вздохнул и только потом бросил: — Если ты ждёшь аплодисментов, ребёнок, то тебе придётся поискать другую публику. — Я знала, что ты меня недооцениваешь, — протянула девица улыбчиво, расслабленно откидываясь на спинку стула. — Я тебя не недооцениваю. Я просто слишком хорошо тебя знаю. Эм усмехнулась и начала собирать набор для чистки обратно в жестяную коробку. Металлические детали тихо звякали, сталкиваясь друг с другом. За окном ветер лениво шевелил ветки старого вяза, который рос у дороги. Иногда он скрипел так, будто жаловался на жизнь. Дом Бобби слушал. Он всегда слушал. Иногда мне казалось, что он знает все разговоры, которые происходили в его стенах. Каждую ссору. Каждую шутку. Каждую потерю. И если бы стены могли говорить, им бы понадобилось много виски, чтобы всё это рассказать. Она положила пистолет на стол, и потянулась, чувствуя, как хрустит позвоночник. — Ты собираешься сегодня делать что-то полезное? — спросил Бобби, всё ещё прячась за бумажками. — Я уже сделала, — ответила девушка. — Спасла этот пистолет от ужасной участи — ржавчины и пренебрежения. — Боже, дай мне терпения. — вздохнул Сингер едва мотнув головой. Он опустил вырезки и посмотрел на меня поверх очков. Взгляд был тем самым. Отцовским. Чуть усталым. Чуть ворчливым. Но внимательным. — Ты снова думаешь о нём и поэтому пытаешься занять себя всякой ерундой? — сказал он. Это был вопрос под грифом секретно. Под негласным правилом - «никогда» «не» и «не трогать». Я замерла на секунду. Иногда Бобби говорил вещи так прямо, что хотелось бросить в него чем-нибудь тяжёлым. НО я понимала - он волнуется за меня. Всегда волнуется. Когда мои глаза дольше задерживались на старых рамах окон, когда вздохи становились громче а мое ожидание ложилось на его плечи тяжелым, непроницаемым грузом. — Я думаю о том, что нам пора на охоту, — сказала я, поднимаясь со стула. — Слишком тихо в последнее время. Вранье застряло в моей глотке и осело недоверием на переносице Бобби. Бобби фыркнул. Не поверил. Слишком хорошо меня знал. — Когда охотник начинает скучать, это значит, что где-то уже кто-то умер. Эмили закатила глаза пытаясь не сильно выдавать своих эмоций и того, как ее тронули его слова. Невесомо но достаточно ощутимо. — Оптимизм — твоё второе имя. — Реализм, девочка. Он сложил бумаги поверх газет разбросанных на столе и потёр переносицу. — Я слышал о странностях в Небраске. Девушка тут же повернулась к нему, застыв на секунду. — Странностях какого рода? — Люди пропадают у старого шоссе. Машины находят. Людей — нет. Она почувствовала знакомое движение внутри — то самое, которое появляется у охотников, когда запах дела начинает кружить в воздухе. Адреналин. Интерес. И странное облегчение. Потому что охота всегда была самым простым способом перестать думать. Это ей досталось от Дина, за что она была безмерно ему благодарна. — Призрак? — предположила Эмили. — Может быть. Сухо. — Вендиго? Твердо. — Возможно. Отстраненно. Бобби пожал плечами, даже не поднимая головы от бумаг. Эмили посмотрела на него. Потом на газету, в которую он уткнулся. Потом снова на него. — Бобби. — М? — Ты вообще меня слушаешь? — Ага. — Ага, — передразнила она. — Я тут распинаюсь, теории строю, а ты прямо как Дин, когда я прошу помочь с готовкой. Сидишь, делаешь вид, что занят чем-то важным, лишь бы не участвовать. Бобби медленно поднял голову. — Ты сейчас сравнила меня с Дином? Эмили слегка замялась потупив взгляд. Разлепила губы что-бы что-то сказать, но ее отвлек звук. Звук мотора приближающейся машины. Глухой. Низкий. Рычащий. Знакомой до последнего винтика. Она замерла на секунду прислушиваясь, резко повернувшись к Бобби, выражая на лице массу шока, который едва умещался в эмоциях. Бобби тоже застыл. Он медленно повернул голову к окну и слегка привстал, выглядывая на улицу. А потом усмехнулся так, будто кто-то только что подтвердил его старую теорию. — Ну надо же. Она уже шла к двери. Она бежала. Сердце билось быстрее, чем должно было. Потому что она знала этот звук. Любой охотник в трёх штатах узнал бы его. Двигатель старой машины. Глубокий, как рок-н-ролл и рычащий, как зверь в глухой ночной тьме. Эмили открыла дверь задерживая дыхание. Двигатель Импалы затих, и тишина, которая повисла следом, была громче любого рёва. Дин вышел из машины медленно и не тороплив. Будто собирался с мыслями прежде чем выйти на улицу. Будто давал время подготовиться, хотя сам, кажется, не знал, что делать со следующим мгновением. Он поднял взгляд. Их глаза встретились. Они просто замерли смотря друг на друга. Тяжесть осела тупой болью в груди. Она забыла, как дышать. Дыхание сперлось. Оно закончилось. Оно застряло вместе с комом в горле, давящим на глаза. Она забыла, что стоит на крыльце собственного дома, в старой растянутой футболке и с оружейной смазкой на на руках до самых локтей. Забыла про год тишины. Про бессонные ночи. Про то, как училась жить без них. — Дин...— вырвалось тихим скрипучим шепотом.