Красота соловья расцветает в свете пламени

У Иллуги на теле множество шрамов, едва заметные веснушки и россыпь родинок. Шрам на шее замечают все, кто хоть немного внимателен; родинку на лице видит каждый встречный, но мало кто догадывается, сколько их на теле; о веснушках не знает практически никто. Но Флинс знает всё. Он знает, что в редкие солнечные дни на щеках Иллуги появляются едва заметные, редкие веснушки. Он знает, что увидеть их можно лишь подойдя так близко, чтобы ощущать чужое дыхание. Он знает, что можно провести по ним пальцами, и Иллуги непременно отскочит в сторону, воскликнет «господин Флинс!», его лицо покроется румянцем, и веснушки спрячутся под ним, будто и не было их. Флинс знает, что можно коснуться их губами, почувствовать эфемерное тепло, словно бы само солнце согревает своими лучиками. Знает, что Иллуги попытается отстраниться, что его нужно удержать за плечи, чтобы насладиться мягкостью кожи чуть дольше. Знает, что ниже их спрятано ещё много. Там, где все замечают лишь яркий шрам, Флинс видит гораздо больше — тонкую полосу веснушек, струящуюся по плечам, незаметную и исчезающую под тёплой шубой. С высоты своего роста Флинс видит её, и улыбается почти жадно, зная, что никому кроме него не позволено об этом знать. И уж тем более касаться. Флинс знает, что на его груди веснушки совсем скудные, но тем интереснее их выискивать, пересчитывать и целовать, пока те не пропадут вовсе. А ещё он знает, что пару штук можно поймать губами на острых коленках, прежде чем Иллуги вырвет ногу из его хватки и попытается стукнуть ею по голове. И эти — для Флинса самые любимые, самые важные. У Иллуги на лице крохотная родинка, на которую многие и внимания не обращают; но Флинс замечает в своём соловье всё. Он смотрит на неё так, будто это не меньше, чем дар Куутар. Касается осторожно руками, трётся о неё носом, и прикидывает, а сколько их ещё там, где кожа скрыта одеждой. Представляет, как можно было бы вести пальцами по коже от одной родинки к другой, соединять их в несуществующие, но самые прекрасные созвездия. Знает, что шесть родинок на животе Иллуги расположены так, что в них легко угадать форму его собственного фонаря. Говорит об этом, и Иллуги каждый раз теряется, дышит часто, его живот дрожит, и Флинсу кажется, будто бы этот мнимый рисунок движется, будто бы в воображаемом фонаре вдруг разгорается живое, пышущее пламя. Флинс целует каждую родинку из шести, вжимается в них лицом, вдыхает родной аромат и знает, что это — только их. Он знает, что на его бёдрах есть ещё две, совсем крохотные, такие, что и не рассмотреть. Но Флинс внимателен — он целует его везде, исследует губами каждый сантиметр кожи, и эти две — на внутренней стороне бедра, там, где кожа тонкая и чувствительная, он любит особенно. Потому что это самое сокровенное. Потому что Иллуги каждый раз пытается свести ноги, не позволить касаться там, но Флинс настойчив и ласков — и потому наградой ему тихие стоны сквозь закушенную руку и знание о том, что рядом с этими родинками останется след его губ. На шее Иллуги виден багровый, зарубцевавшийся шрам. Он прячется под свитером, снова появляется на тонкой полоске белоснежной кожи между ним и плотной шубой, и его конец невозможно рассмотреть. Иллуги не любит об этом говорить, а Флинсу до жути любопытно — как это было? Кто оставил этот шрам, было ли это чьё-то оружие или чьи-то когти? Было ли это больно? Каково было после чувствовать пульсацию в ране под бинтами? Этого Флинс не знает, зато точно знает, что если коснуться шрама рукой, Иллуги обязательно зашипит, отстранит его руку и скажет, что нечего там рассматривать и тем более трогать. Но Флинс будет. Медленно снимет с молодого господина тяжелую шубку, восторженно посмотрит на конец шрама, сползающий на руку — острый и рваный, словно бы молния оставила свой отпечаток. Коснётся его рукой, пролезет ею под свитер, ощутит под пальцами биение сердца на шее, и Иллуги тихо выдохнет. Флинс не остановится ни за что на свете. В нетерпении стянет с него свитер, чтобы тут же прижаться самому к горячему телу, чтобы ощутить каждый его шрам, чтобы каждого коснуться с самой искренней любовью. Однажды он слышит, как ратники судачат, мол, не повезло командиру, такой молодой, а уже живого места нет. Флинс вдыхает запах его тела, проводит языком по длинному шраму вдоль груди и думает, что Иллуги повезло невероятно. Потому что каждый шрам — свидетельство его жизни. И каждый из них, как кажется Флинсу, тем и прекрасен. Иллуги спрячет лицо в руках, попросит не смотреть так, и Флинс искренне будет недоумевать — как? Как сможет он не смотреть на любимое, такое сильное тело со всем возможным восхищением? Как сможет не любоваться своим соловушкой, пережившим столько кошмаров и оставшимся таким прекрасным? Как посмеет не восторгаться крепкими мышцами, переплетением шрамов и столь манящей бледной кожей? Как спасётся от желания исцеловать его везде? Флинс не может устоять — и потому переворачивает Иллуги на живот, прижимается губами к его спине, невесомо касается свежего рубца между лопаток, смотрит на него жадно, не уверенный — то ли хочется заставить его исчезнуть, то ли оставить поверх свой собственный след. Оставить свой след определённо хочется — потому что Флинс безумно, до всполохов пламени на кончиках пальцев желает, чтобы тело Иллуги знало только его. Он покрывает поцелуями каждый шрам, оставленный другими, а жаждет вгрызться зубами в повреждённую плоть, искусать до крови только чтобы выдрать из его тела чужое. Но не делает этого. Только ласково и бережно гладит неприятные душе отметины. Взглядом жадно пожирает — запоминает каждую, чтобы даже с закрытыми глазами вести руками ровно вдоль шрамов, очерчивать их и шептать о том, как они прекрасны. Флинс знает, что всё тело Иллуги — с его шрамами, родинками и веснушками — только для него. Иллуги говорит, что Флинс слишком его смущает. Флинс отвечает, что ему просто нравится — и не врёт совершенно. Иллуги чувствует, какими опасно горячими становятся обычно холодные руки Флинса, когда он касается его тела. Флинс знает, что однажды не сдержится и оставит на его теле не только следы поцелуев или укусов. Сегодня, завтра и много дней позже он будет дарить ему лишь ласку, нежность и свою чистую, беззаветную любовь. Будет касаться так бережно, как только сможет, будет смотреть с восторгом каждый раз, как сможет увидеть не скрытое одеждой тело любимого человека. Будет пересчитывать губами веснушки, специально сбиваясь и начиная сначала; будет вести руками от одной родинки к другой, ища в их расположении новые скрытые рисунки; будет любоваться каждым шрамом словно впервые. Будет с болью и завистью смотреть на новые, которые непременно появятся, будет осторожно оглаживать их контуры и любить каждый из них. Будет целовать жадно, ловя сбитое дыхание. Будет говорить беззастенчиво о том, как любит всё то, что сам Иллуги в себе не любит. Будет смотреть безумным, диким взглядом, желая запомнить на века каждую крохотную деталь, каждую неидеальность на бледной коже. Будет касаться везде, не зная запретов, будет стараться запечатлеть если не взглядом, то прикосновениями. Будет любить. Будет сам сгорать от желания оставить больше, чем проходящие следы поцелуев, но не посмеет причинить вреда. Будет сжимать в своих руках, проникать так глубоко, как ему позволят. Будет заставлять его гореть — от смущения, от желания, от нетерпения. Будет купаться в его стонах и мольбах, и слышать в них самую сладкую мелодию. Будет любоваться его слезами, смотреть, как те стекают на веснушки, как рисуют на щеках солёные узоры, а затем будет их вылизывать. Будет знать, что ни один, даже самый болезненный шрам никогда не стоил Иллуги таких эмоций. Флинс не будет спрашивать, можно ли ему оставить на его теле свой. Он знает, что Иллуги удивится, смутится, но не откажет. Но ещё он знает, что одного ему будет мало: ему нужно будет выжечь собой всё, что было до него, перекрыть старые шрамы ожогами от собственного пламени; и даже так будет недостаточно. Захочется ещё больше — поймать соловья в огненную клетку и спрятать навечно его душу в своём фонаре. Флинс не знает, откуда в нём это желание — от древней ли сущности альвов или от собственного эгоистичного стремления собрать в свою коллекцию яркий светящийся камушек. Самый красивый, какой только удалось увидеть. Флинс знает, что никогда такого себе не позволит. Не потому, что может справиться со своими тёмными желаниями, а потому, что Иллуги ему такого не простит. Знает, что прекрасная птичка красива лишь на свободе, а подпалив от свечи свои крылья уже не взлетит и не запоёт, как раньше. Флинс знает, что век соловья короток, и потому дарит ему лишь то немногое тепло, на которое способен. Но однажды он всё же сожжёт его тело в своём огне, и Иллуги сам его об этом попросит. Только не узнает о том, что Флинс сгорит вместе с ним.