hold my hand until we turn to ashes. remastered

Рюджин лежала с ней рядом на собственной кровати, наблюдала как солнце ранней зимы играет на её бледном лице, как ресницы вздрагивают от сквозняка. Наблюдала и медленно умирала. Вина копилась под потолком, капала на её кожу раскаленным воском, но она не двигалась, словно замерла в своей смерти, и только зрачки бегали из стороны в сторону, в томящем душу ожидании. На пороге стоял констебль. Исхудавший тем же ожиданием, и Рюджин пригласила к столу. Они молчали, долго, слишком долго, смотря в чашки с дымящимся чаем, пар которых постепенно сходил на нет, а графиня позволила себе разрушить хрустальную тишину с тиканьем часов. — Простите меня. Она впервые была такой нервной, её губы были искусаны, а лицо померкло, как и глаза, которые она не имела права поднять на мужчину. Теребила ладони под столом, будто это могло помочь её уставшему мозгу собрать хоть каплю сил, чтобы сделать короткое движение — стереть скопившуюся в уголках глаз влагу. Ей было жаль, было стыдно, что не смогла уберечь единственное, что было дорого Марку, но она не позволила бы ей умереть просто так, просто являясь частью её истории. Она знала — подпускать к себе людей слишком опасно в первую очередь для них самих, и если Рюджин смогла бы справиться с этой болью, то люди, которых преследовал страх утраты — нет. И именно это сейчас висит в тяжёлом воздухе обеденного зала. Это ощущение безвыходности, безвозвратности — им кишило все. — Вы спасли её. Сами чуть не погибли, но спасли. За это я благодарен вам, но... Марк поднимает лицо — постаревшие от тревоги и переживаний куда сильнее, чем если бы Черён не была в опасности. Он смотрел с грустью в темных радужках, словно пытался найти утешения в глазах графини, в её лице, но не находил, просто не мог. И возможно, ему хотелось бы винить её, застрелить прямо сейчас, вылить всю тяжесть переживаний на хрупкое тело, но он только продолжает вглядываться в её фарфоровую кожу, на которой играли остатки вечернего солнца. Рюджин выглядела подавленной, выглядела не менее уставшей, и дело было вовсе не в голоде. Они смотрели друг на друга долго, дольше, чем обычно позволяли, дольше, чем могли выдержать. — Другого выхода не было. Говорит Рюджин и каждое её слово пропитано болью содеянного. Каждое движение её рук, каждый взгляд в сторону двери, в надежде увидеть невысокий силуэт — все говорило о позоре. — Ясно. Марк снова отпускает голову и его плечи слабо дрожат нарастающими слезами. Рюджин смотрит на него, не в силах даже встать и подойти к нему. Только берет чашку с чаем со стола и стоит поднести напиток к губам, как в дверях возникает знакомая фигура, окутанная флёром долгожданного пробуждения. Её тело слабо блестит в свете свечей, словно отражает их мерцание фарфоровой кожей, волосы ложатся волнами, ниспадают вниз, а радужки направлены на Рюджин — красные, изголодавшиеся. Графиня роняет чашку, замечая её, хрусталь разбивается вдребезги, разнося звон бьющегося стекла по оглушающе тихому за мгновение залу. — Констебль. Тихо слетает с губ и Рюджин поднимается из-за стола. Её движения медленные, словно скованные, но она не спешит, давая Марку успеть осознать и обнять племянницу прежде её самой. Черён стоит в дверях, держится за дверной косяк, ведь тело ещё слабо, а голод неизбежным слоем лежит в её радужках. Марк оборачивается, замечая её, и срывается с места, заключая девушку в крепкие объятия. Черён заводит ладони на его спину, упираясь носом в сильные плечи, но взгляд все равно направлен на Рюджин, которые только мотает головой, будто знает, как тяжело сейчас Черён держать себя в руках, когда пульсирующая венка находится в такой опасной близости. И когда объятия наконец размыкаются, а Марк смотрит на Черён, замечая изменения в её внешности, он только оборачивается на графиню, будто спрашивает может ли он забрать её домой. Но ответ звучит громче. — Её нужно обучить, чтобы она не убила вас, пока вы будете спать. Вы можете навещать её, но ей нужно остаться здесь на какое-то время. И что-то внутри Черён ломается, она обходит констебля и движется ближе к Рюджин — её движения настолько плавные, что кажется, будто она плывет. Она зарывается в крепкие объятия графини, чувствует запах её холодного тела, и молчит, словно стоит ей только разомкнуть губы, то она не сможет сдержать порыв голода. Но когда Рюджин аккуратно проводит ладонью по её густым волосам, вдоль позвоночника, Черён тихо произносит: — Я больше не могу. Рюджин замирает, чувствуя, как Черён касается холодными губами её плеча, и смотрит на констебля, для которого все это — лишь акт благодарности. Однако он, казалось, все понял и, неловко попрощавшись, покинул особняк. В зал, следом за Марком, вошёл Сэмюэль, он смотрел долго, но Рюджин указала на разбитую чашку у своих ног и мужчина скрылся на минут, чтобы вернутся с метлой и совком. — Сильно голодна? С губ сорвался тихий сдавленный всхлип, и слёзы скопились в уголках её глаз, намереваясь вот-вот сорваться вниз по щекам. Рюджин ведёт в свои покои, туда, где их не побеспокоят. Она садится на кровать, неспешно стягивает с себя атласный халат, и позволяет Черён забраться на свои колени. — Пока нет альтернативы для тебя. Она мягко проводит по её щеке, убирает длинные локоны за уши, и задерживает взгляд на несколько секунд, будто готовясь к неизбежному. И когда Черён припадает к её плечу, сначала осторожно, но потом с почти звериным голодом, Рюджин только терпит, крепко держа ладони на спине девушки. — Не спеши, никто не заберёт. Она водит руками вдоль её тела, чувствуя текстуру ткани ночной сорочки подушечками пальцев. Боль расходится по телу импульсами, но постепенно отходит на второй план, а Рюджин, неразмыкая ладоней, прижимает к себе ближе, чувствуя теперь холод, вместо ожидаемого жара её тела. Они не были достаточно близки, но теперь между ними возникла слишком крепкая связь, граничащая с ответственностью, которую Рюджин самолично взвалила на свои плечи. Черён отлипает от неё неестественно быстро, её лицо почти не запачкалось кровью, и мягкая улыбка трогает губы. Она удовлетворена, но не достаточно, чтобы полностью избавиться от этого жгучего ощущения жажды. — Тебе нужно отдыхать, чтобы тело окрепло и привыкло к изменениям. Сейчас твое тело в состоянии перевоплощения. Рюджин проводит большим пальцем под нижней губой, стирая остатки крови, но не успевает она убрать ладонь, как Черён берёт её за руку и слизывает остатки с кожи с тихим выдохом. Их взгляды пересекаются на мгновение, но графиня чувствует, как что-то внутри неё с треском ломается, словно рёбра, но в этот раз совсем безболезненно. — Я буду в своем кабинете, он чуть дальше по коридору. Приходи, если проголодаешься или... Если просто станет скучно. Она приподнимает её за бедра, аккуратно усаживая на мягкую поверхность кровати. Оставляет лёгкий поцелуй на её макушке, ощущая мягкость волос губами. Черён теперь казалась чем-то более драгоценным, чем-то, имевшим к графине прямое отношение и эту неподдельную искренность в её глазах. — А теперь отдыхай. Она покидает её медленными шагами, словно хотелось добавить что-то ещё, что терзало её мысли, но она не позволяла им выбраться наружу, слететь с губ привычным холодным тоном. Бумажная работа отвлекала от размышлений, которые застревали в её голове последнюю неделю с момента произошедшего в Дублине. На мозг теперь капали не кровоточащиеся раны и виноватое обращение Черён, а просьбы инвесторов, их предложения, пересчёт сумм и множество писанины. Рюджин гулко выдыхает, заканчивая с одной пачкой бумаг и приступая ко второй, когда в кабинет со стуком входит Сэмюэль, с чашкой ароматного чая на блюдце. Он ставит её аккуратно, и встаёт перед столом, внимательно наблюдая за действиями графини. — Да, Сэмюэль? Не поднимая глаз от документов произносит Рюджин, почесывая макушку темными от чернил пальцами. — Снег, миледи. — Снег? Первый? — Да. Рюджин оборачивается в окно, видя как крупные хлопья снежинок падают на улице, укутывая верхушки деревьев своей белизной. У них с Сэмюэлем есть своя традиция. Откладывать все дела и засиживаться в небольшой беседке рядом с особняком, наблюдая за первым снегопадом. Они берут с собой по чашке чая и просто говорят ни о чём, будто позволяют себе отдохнуть от забот, которые накопились за год. — Стоит позвать её, как думаешь? — Вы влюблены, миледи. Рюджин оборачивается к нему и в полутьме кабинета его отлитые золотом радужки блестят ярче всего. На губах играет лёгкая улыбка, а в движениях читается немое удовлетворение и расслабленность. — Что ты такое говоришь, Сэмюэль? — А я не прав? Графиня вскидывает бровь, словно совсем не понимает о чём он говорит. Его слова звучали просто набором слов, хаотично и в разброс. Но были правдой. Вероятно той, в которой Рюджин боялась признаться самой себе, ведь вина и стыд никуда не делись. Да, она позволила Черён пить собственную кровь, но разве это хоть на миллиметр может приблизить её к искуплению? — Не знаю. Говорит Рюджин, вставая из-за стола. Её шаг тихими отзвуками каблуков разносится по кабинету и она останавливается около двери. — Не говори ей ничего. Ничего, что знаешь обо мне. Покои встречают темную фигуру тишиной. Черён стоит около окна в своей сорочке, так же как и Рюджин минутой ранее, наблюдая за тем, что происходит на улице. — Хочешь на улицу? Во дворе есть беседка, можем выпить чаю. Констебль привёз часть твоей теплой одежды, чтобы ты не замёрзла. Черён не оборачивается, но тихо кивает, словно привыкая к холоду собственного тела, который похож на холод снега, ложащегося на землю слоями. Рюджин подходит медленно, не хищно, слишком аккуратно, будто между ними — пропасть, через которую лежит хрустальный мост, где один неверный шаг и полёт вниз неизбежен. — Сэмюэль готовит чудесный чай. Он поможет расслабиться. Говорит графиня, замечая грусть в глазах девушки. Черён медленно поворачивает голову, и в момент встречи их радужек, она крепко впечатывается в тело Рюджин, а тишина рушится её всхлипами. — Я вспоминаю... Слезливо произносит Черён, пока её лоб упирается в плечо рядом, а пальцы сжимают тонкую ткань домашней одежды. У Рюджин все разрывается внутри от одних только всхлипов. Хочется всю эту боль забрать себе, чтобы ни одно плохое воспоминание не терзало её голову. Но она не может. — Все плохое позади. Здесь тебя никто не тронет. Со мной ты в безопасности. Она обнимает крепче и чувствует, как Черён прекращает всхлипывать, и просто мелко дрожит, словно замёрзла. — Пойдём. Чай поможет согреться, а снег даст воспоминаниям развеяться. Я помогу тебе одеться. Рюджин медленно тянет вверх ночную сорочку на теле Черён, освобождая её кожу будто для личного осмотра. Множество шрамов на рёбрах, животе и в изгибе талии. Они посветлели, почти сравнялись с линией кожи, и Рюджин осторожно прикасается к ним. Медленно, будто проверяет, как Черён отнесётся к её прикосновениям. Температура их тел почти идентичная, но девушка все равно слабо вздрагивает, как окажется позже, не от холода, а от касаний, неожиданных, но нужных. Графиня поднимает глаза с грустью, с молчаливым сожалением, что позволила всему этому случится, но губы напротив слабо поднимаются в уголках. Улица встречает приятной прохладой, свежестью и лёгким запахом снега, который уже успел укутать внутренний двор белесым слоем чистоты. Сэмюэль держит в руках коробку чайного сервиза, а Рюджин помогает Черён идти ровнее, пока в её свободной ладони маленький чайничек с заваркой. Будь они людьми, то изо рта вырывались бы клубки пара, но теперь они лишены этой маленькой радости. Черён разглядывает снежинки на перилах маленькой лестнице беседки, Рюджин сметает со столика тонкий слой припорошенного снега, а Сэмюэль разливает чай по посуде. Они вдвоём наблюдают за тем, как Черён, будто в первые в жизни, наблюдает за падающим снегом, и ловят друг друга на мысли, что она на удивление спокойна, несмотря на то, что воспоминания того дня возвращались к ней. Тишина между ними не казалась давящей, теплый чай согревал горло, оставляя на тонком слое наубранного снега круглые следы от чашек. Черён много говорила, Рюджин и Сэмюэль внимательно слушали, не как заворожённые её речью, а как старшие, наблюдающие за искорками в её глазах. Казалось, так и должно быть. Вот он, маленький рай на земле. Сегодняшний день предвещал быть хорошим своей прохладом и поводом спокойствия. Здесь, среди сосен и елей, особняк возвышался зелёным гигантом, чая макушка была скрыта слабым слоем лёгких снежинок. После чая — горячая ванна, просто чтобы согреться и будто как простое напоминание о том, что тепло не обязательно должно блуждать по венам, и что жизнь вампира — не так плоха, как может показаться. Но на следующий день, когда флёр почти магического снегопада спал и на смену ему пришла серость реальности, на столе Рюджин оказалось письмо от Королевы. В нём было четко сказано о желании Её Величества встретить новообращённую на следующий же день после получения письма. Рюджин заперлась в кабинете и не выходила. Сэмюэль знал причину такого резкого исчезновения графини и помог Черён лично выбрать платье, заверив, что ничего плохого в этой поездке не будет. И Черён поверила ему на слово, но в груди все равно рождался маленький, слабо клокочущий страх. — Но она не обучена. — Миледи, я все понимаю, однако если Её Величество хочет её видеть, значит это должно быть исполнено. Рюджин снова восседает над кипой бумаг. Её губы искусаны волнением, а пальцы измазаны чернилами почти до основания. Сэмюэль стоит перед ней не как дворецкий, а как друг, который всегда был с ней рядом. Он смотрит на неё так, как смотрел всякий раз, когда графине было тяжело. С печалью, неутолимым беспокойством. Она выдыхает, тяжело и глухо, отодвигаясь от стола. Дверь с лёгким скрипом приоткрылась и на пороге появилась Черён. В чёрном платье, волосы аккуратно уложены, а на груди в виде броши поблескивал герб дома — маленький ворон, расправивший крылья. — Простите, если подвела вас. Рюджин тут же оказывается рядом с ней, замечая в уголках её глаз маленькие капельки слёз. — Нет-нет. Ты ничего не сделала. Все в порядке. Съездим единожды, чтобы больше тебя не тревожил этот вопрос, хорошо? Не переживай. Ты в безопасности, когда со мной, помнишь? Графиня прикасается ладонью к её щеке, кажущейся слишком живой и от того фантомно теплой. В груди снова что-то сжимается, тяжёлая обида, что она не может дать больше времени на банальное восстановление. Палата Королевы встречает запахом чистоты, чая и чего-то тяжёлого, оседающего в лёгких. Рюджин держит голову ровно, держит Черён за руку крепче, чем могла ожидать от себя. Сэмюэль идёт позади, словно щит. Молчание и тишина длинного коридора нарушалась их личными шагами, однако в голове графини тихо в эту минуту не было от слова совсем. Перед нужной дверью она остановилась, и взглянула на Черён, глаза которой бегали от волнения. Она снова мягко прикоснулась к её щекам и кивнула, получив короткий кивок в ответ. Маленький знак, что нужно держать себя под контролем, и Черён шумно сглатывает слюну, словно готовясь к виселице заранее. — Ваше Величество. Говорит Рюджин, останавливаясь посреди широкого зала, обитого золотом и кварцем. На них уже пялились десятки глаз королевских советников, а сама Королева восседала на троне. Графиня поклонилась, следом за ней Черён и Сэмюэль, все так же стоящий за их спинами. Его присутствие здесь было не обязательным, но необходимым для Рюджин, чтобы чувствовать банальную опору. — Графиня Шин, Сэмюэль Лонгрид и Черён Ли, новообращённая. Представил их один из мужчин в черном костюме. Королева кивнула, глядя прямо на Рюджин. Внутри неё что-то сжалось от страха, но на лице была непроницаемая маска сосредоточенности и спокойствия, в которое девушка и сама не верила. — Почему вы не привезли её после обращения? — Черён находилась в коме в течении недели и нужно было несколько дней, когда она очнулась, чтобы восстановить силы. Королева кивнула, и жестом показала Черён отойти от графини на несколько шагов вперёд. Рюджин аккуратно расценила их ладони, совершенно нехотя. Страх в груди нарастал. — Насколько я помню, с господином Лонгридом такого не случалось. — Сэмюэль был жив в момент обращения. Черён же умерла. Зал на несколько секунд превратился в серпентарий. Со всех сторон зашелестел чужой шёпот, Рюджин сжала ладони почти до хруста своих пальцев, однако стоило Её Величеству поднять ладонь, как зал тут же затих. — Вы обратили её посмертно? — Да, Ваше Величество. Рюджин наклонила голову, но только на мгновение, чтобы вернуть себе лицо без эмоций. — Черён Ли, имеете ли вы претензии к графине Шин за ваше посмертное обращение? Её голос звучал строго, будто она хотела, чтобы Черён признала Рюджин виновной, и честно, графиня надеялась на это. Но на выдохе Черён произносит отчётливые слова, которые, казалось, ранили её куда глубже. — Не имею, Ваше Величество. Будучи при смерти, я самолично попросила графиню обратить меня. Она не обернулась. Её плечи не дрожали, а голос оставался твёрдым, как когда она была на службе. Рюджин разомкнула ладони, позволяя им свободно расслабиться и лечь по швам её тела. — Это правда? Взгляд Королевы переместился с Черён на стоящую позади девушку, и она кивнула. Невольно. Скованно. Это была самая большая ложь в её жизни. Как один из шагов по подмосткам к виселице. Было ли короткое мгновение перед смертью и хриплое произношение её имени той самой просьбой? Но когда их отпустили, Рюджин ещё несколько минут стояла возле кареты, смотря на небо, заволочившееся тучами. Черён и Сэмюэль сидели внутри, наверное обсуждали что-то, но Рюджин... Рюджин хотелось исчезнуть. Когда кучер стал подгонять, и графиня села внутрь кареты, она молчала. И её молчание сопровождало их всю дорогу. Сэмюэль пытался разрядить обстановку, задавал вопросы, но девушка сверлила его лицо взглядом, с тихой просьбой оставить её. В особняке было тихо, только слишком резкие щелчки напольных часов говорили о спешном ходе времени. Тишина была вязкой, липучей, обволакивала все, и Черён боялась даже сделать вдох. Сэмюэль был с ней, они пили чай на заснеженной террасе, снова разговаривали ни о чем и обо всём, а Рюджин оставалась сидеть внутри остывающего особняка, в стенах кабинета, который медленно, но верно становился её гробом. Она много думала, но мысли в её голове не были линейными — они были хаотичными, не имеющими граней и четких форм. Она погружалась в состояние самобичевания — вина и стыд почти стали её собственной тенью, следующей за ней по пятам в четырёх стенах, и усталостью на её лице. Неделя. Прошла целая неделя, прежде, чем Рюджин вышла из кабинета. Её шаг был тяжёлым, радужки искали хоть кого-нибудь, какое-то ненавязчивое движение, но в поместье все так же стояла тишина, словно время замерло, словно реальность была испорчена. Она спустилась вниз, скрипя половицами на ступенях лестницы. Черён и Сэмюэль сидели в его комнате на первом этаже, снова болтали о чём-то, но стоило Рюджин показаться в дверном проходе, как голоса стихли, и дворецкий повернулся всем телом. — С возвращением, миледи. Голодны? Он говорил так, будто Рюджин отсутствовала по причине поездки, а не просто была самолично заперта в своём кабинете, и графиня слабо улыбнулась. — Да. Черён смотрела на неё изучающе, словно совсем забыла как она выглядит, однако она просто скучала по этому чуть угрюмому выражению лица. Взгляд Сэмюэля выражал глубокое спокойствие, а уголки губ мягко приподнялись. — Подать в ваш кабинет? — В обеденный зал, пожалуйста. В кабинете я уже насиделась. Она неловко посмеивается и наконец смотрит на Черён. Сэмюэль ретируется из своей комнаты, оставляя девушек наедине, и Рюджин присаживается на кровать рядом с Черён. — Как себя чувствуешь? — Все хорошо. А вы? Рюджин уводит взгляд в сторону и теребит руки. Соврать или сказать правду? Оба варианта кажутся слишком стыдливыми, но дело вовсе не в том, что Рюджин не доверяет ей, а в том, что сама не до конца понимает, что чувствует. Не к Черён, а в принципе. — Что ты... Почему ты соврала Королеве? — Все сказаное мной правда. Черён упирается взглядом в её лицо, и Рюджин теряется. — Ты не хотела быть обращенной. — И не хотела умирать. И вы действовали так, как сочли нужным, правильным. Да, может быть просьба и не была озвучена, но вы ведь поняли меня. Рюджин смотрит на неё непонимающе. Все это время, тянущееся две недели, она винила себя в обращении без просьбы, в своеобразном спасении, стыдила себя каждый раз, когда Черён попадалась на глаза и не могла позволить ни капли сочувствия к себе. Но Черён переворачивает игральную доску, будто это ничто. Фигуры на доске те же, но правила — изменились безвозвратно. Черён не была её жертвой, но своим молчанием заставляла графиню окунаться во все то, что она чувствовала. — Вы спасли меня, миледи. Она прикасается ладонью к щеке графини, но Рюджин встаёт с кровати и пятится к выходу. В её глазах стоят слёзы, а рука выставляется перед собой. — Сэмюэль займётся твоим обучением с завтрашнего дня, раз тебе стало лучше. И когда он закончит, ты сможешь вернуться к... констеблю. — Но... Хочет возразить Черён, но дверь открывается всего на секунду и графиня скрывается в темноте коридора. Она бы встала, бросилась бы за ней в эту тьму старинного особняка, но тело будто одеревенело. Ей остается только слышать, как там за дверью тихо скрипят половицы, как медленно и осторожно закрывается дверь комнаты на втором этаже, и дыхание, тяжёлое, будто пропитанное осознанием. Её осознанием.