hold my hand until we turn to ashes. remastered

Ночь. Пугливая, темная, ломающая здания угловатыми тенями фонарей. Луна возвышается где-то над серебристыми облаками и почти не освещает пути. Атмосфера сонливой Бейкер-Стрит рушится от крика, в окнах вспыхивают свечи, зеваки распахивают окна, чтобы посмотреть что же такого произошло, но не находят ничего, кроме фигур офицеров полиции, несущихся по темному и влажному от ночи тротуару. Им предстоит найти обескровленное тело в одной из подворотней и больше ничего. Это — их сегодняшняя загадка. Спустя двадцать лет Лондон снова погрузится в тихое отчаяние и страх от неизвестности сколько продлятся поиски убийцы, и найдут ли его вообще. Марк Ли — главный констебль в возрасте сорока пяти лет. В его глазах перманентная усталость, вызванная не столько кровожадными расследованиями, сколько простым временем. Он рассматривает записи с места убийства сквозь замыленные линзы очков, теряя смысл сказанного ровно на столько, на сколько позволяет поздний час и работа вторые сутки без сна. Он проходится взглядом между строк, сравнивая одно и другое, перед ним — папка с делом двадцатилетней давности, а в кресле около стены — одна из жертв того инцидента. Тихо сопит, накрывшись его пиджаком. Он смотрит на неё с тоской, такой настойчивой грустью, что кажется, видит вовсе не племянницу, а сестру, которую тогда потерял. — Черён. Говорит он негромко, но девушка в кресле тут же открывает глаза и принимает положение сидя, щурясь от света и внезапного пробуждения. — Да, сэр? — Одевайся, нам нужно съездить кое-куда. Он натягивает коричневое пальто на свои плечи и следит за тем, как сонно в кресле потягивается его помощница. Она не спрашивает куда они поедут, ведь если дело не терпит отлагательств, то она обязана быть с ним рядом. Черён ведёт машину размеренно, не слишком быстро, чтобы не съехать с грязевой колеи, и не слишком медленно, чтобы не застрять. Марк направляет — говорит где повернуть, где замедлить ход, где будет яма, словно ездит по этой дороге каждое утро. Но на самом деле он бывал здесь достаточно часто, чтобы запомнить каждую особенность этого пути. Особняк перед ними похож на один домиков Королевы, что стоят поодаль от дворца, и Черён немного удивляется, совершенно не ожидая, что место их пребывания — это старый, но крепко построенный дом, выкрашенный в темно-зелёный, будто в попытке замаскироваться меж деревьев. Воздух здесь пахнет холодом и сырой перетертой хвоей. Земля под их сапогами чавкает от каждого шага и приходится следить за тем, чтобы уйти в обуви, а не оставить её где-то в грязи. Констебль молчит, смотрит, как особняк без отличительных знаков только возвышается над ними, становясь выше и шире. Где-то в окнах второго этажа дёрнулось пламя свечи, будто кто-то слабо дунул на него, заставив исказить тени. Стучать не пришлось. Дверь с лёгким скрипом петель открывается и перед ними показывается высокий мужчина с седым локоном на челке темных смолистых волос, с золотистыми радужками и слабо заметными морщинками около глаз. Его лицо не выражает ни единой эмоции, в то время как в глазах читается лёгкий вопрос. Его ладони убраны по швам его длинного тела, скрытого под темным костюмом дворецкого. Смекнуть приходится сразу. — Здравствуйте, констебль. Девичий голос доносится из-за спины высокого мужчины, словно их ждали и уже готовы были принять. Дворецкий отходит в сторону, открывая вид на невысокую девушку в черной рубашке и брюках. Она спускается по лестнице второго этажа, каждый её шаг — одна секунда, вычеркнутая из реальности. Неспешно, словно растягивая момент и высчитывая количество стуков её каблуков по полу. — Доброй ночи, графиня. Говорит Марк, когда девушка оказывается перед ними, осматривая путников так, будто ждала в эту ночь только их появления. — Сэмюэль, завари чай и подай в зал. Её голос отдает бархатистостью, словно кто-то укутал в вельветовый плед, и несмотря на холод снаружи, становится тепло. Черён смотрит на неё без опаски, только разглядывает чуть угловатые черты её лица на линии челюсти и глаза оттенка темного кофе, что в слабом сумраке, ломающемся светом луны, выглядят почти черными. Их молча приглашают в зал, где уютно потрескивает камин, разнося запах костра по пространству помещения. — Что-то случилось, раз вы пожаловали ко мне так поздно? Незнакомка оказывается на небольшом диванчике перед ними, взглядом приглашая сесть напротив. — Убийство. — И вы полагаете, что это сделал вампир. — Да, полагаю. В ином случае я бы не показался здесь. Я надеюсь, что вы сможете оказать нам услугу, леди Рюджин. Черён, сидящая все это время молча, поднимает удивленный взгляд, словно что-то поняла, однако сталкивается с радужками Рюджин и её улыбкой, и застывает. На лице графини кроме улыбки — форфор, вместо кожи, на котором играет серебристый свет луны и каминовое пламя. В это время с едва слышным звоном чайной посуды, в зал возвращается дворецкий. Он медленными движениями выставляет посуду перед гостями и выравнивает спину, и Черён замечает его бледную, почти прозрачную кожу, неестественно чистую, с застывшими в самом времени щетинки на подбородке и худых щеках. Это пугает почти до критичности — позвоночник деревенеет и вдоль него проносится табун мурашек, оставляя только холод. — Помнится мне, что я уже оказывала вам услугу двадцать лет назад. Что же будет платой в этот раз? Она тянет губы в лукавой улыбке, возвращая взгляд обратно к мужчине. Рюджин казалась совершенно не заинтересованной в том, что творилось за пределами её особняка, однако все равно продолжала разговор, несмотря на скуку в её черных радужках с золотистым отливом. Констебль снова замолчал, сверлил взглядом чашку с дымящимся напитком, пока Черён прокручивала в голове каждое сказанное графиней слово. Ей казалось, что в зале возникла тяжёлое напряжение, а воздух стал заметно гуще, от чего вздохи делать становилось сложнее. Она и сама хотела что-то сказать. В её голове быстро проплывали мысли, которые совершенно не успевали обретать точные очертания и грани, и ускользали слишком резко, не давая возможности схватиться хотя бы за одну из них. — Я… Только начал произносить Марк, но Рюджин перебила его. — Я шучу. Мне ничего не нужно, констебль. С её губ сорвался лёгкий смешок и образовавшееся за это время нагнетание в миг испарилось. Казалось, что в этом особняке все живёт по её правилам — трес дров в камине, редкие искры летающие оттуда и растворяющиеся в воздухе, все это казалось постановкой в каком-нибудь театре. Каждый вдох, каждое движение были отточенными, будто неживыми, и это навело Черён на мысль, которая ещё не успела сформироваться в голове, в момент, когда она заметила, что чай графини странно отблескивает красным, а радужки её вдруг меняют цвет с темных на бордовый. Рука сама тянется к кобуре на поясе и Черён быстрым движением отстегивает заклёпку. И в тишине, воцарившейся в эту секунду, щелчок звучал отчётливее, даже чётче, чем хруст поленьев, которые дворецкий подкидывал в огонь. — Убери. Раздалось справа полутихим басом на выдохе. Констебль смотрел на неё с тенью понимания, но его голос слабо исказился злостью. — Не обязательно доставать пистолет при каждой странности, Черён. Рюджин отставляет чашку на блюдце с лёгким, почти незаметным звоном. Она возвращает взгляд к ней, облизывает влажные, чуть красные губы, и цвет её лица меняется на более человечный, живой, а яркое пламя камина играет на её коже бликами, делая черты лица мягче, без резких углов. — Откуда вы знаете моё имя? Наконец подаёт голос Черён, и в нем слышится неровная, едва заметная дрожь. Она продолжает держать ладонь на кобуре, а взгляд только и делает, что упирается в лицо напротив, будто ища в нём слишком необходимые и слишком болезненные ответы. — Так ты ничего не знаешь? Констебль, некрасиво скрывать от племянницы настолько важные события её жизни. Рюджин снова улыбается, не мягко, как раньше, не лукаво, а хищно, словно вот-вот набросится и сожрёт их обоих. Что-то вытянутое блестит в её рту, стоит ей на долю секунды разомкнуть губы во вдохе. — Это я была той, кто помог найти убийцу твоей матери. И стала той, кто был с тобой, когда твой дядя задерживался на работе слишком долго. Её голос стал ниже, даже треск поленьев в камине звучал отчётливее, чем её слова. Что-то внутри рухнуло, сердце провалилось в желудок, и Черён застыла, чувствуя, как в её горле образовался колючий ком обиды, а под рёбрами болезненно кольнула злость. Она рывком встаёт с согретого места на диванчике и тяжёлыми шагами идёт к выходу, слыша в голове только гул и ощущая как что-то тяжёлое легло на её плечи. Ненависть, которую она так долго питала к существам, вроде графини, вспыхнула на щеках. — Лес ночью опасен, констебль. Встретимся завтрашним утром. Вам предстоит тяжёлая ночь. Рюджин говорила так, будто предсказывала будущее, на её лице красовалась улыбка, но в глазах блуждала тень беспокойства за душу, которая могла потеряться среди густо усаженных деревьев. — Да как ты мог вообще ничего мне не рассказывать? Черён стоит около машины, смотря на то, как Марк вышел из особняка и тяжёлая дверь закрылась за ним с тихим хлопком. Дождь усиливается, её волосы мокнут, прилипают к лицу, когда она кричит на мужчину, медленно вышагивающему к ней. Осознание бьёт в голову раскалённым колом. Все, что она знала, все чего она когда-либо хотела, все это — просто рассыпалось в пыль. Она бьёт мужчину в грудь слабыми ударами, не чтобы причинить боль, а в обычной попытке достучаться. Марк стоит, опустив глаза в чернеющую под ногами землю, на мелкие лужицы, и ощущает всем нутром, как совершил большую ошибку. Он тянет к Черён ладони и прижимает её голову к своей груди, туда, где болит кожа и под ней. Черён всхлипывает — громко, сильно, навзрыд. Её разрывает изнутри на множество разных эмоций, она совершенно не понимает что чувствовать и от этого не становится легче, все только запутанней. Он молчит, пока Черён сходится на всхлипы и упрёки, полностью идя на поводу у своей истерики. — Как ты мог… Слышит откуда-то снизу, и только сильнее прижимает мокрые волосы своей ладонью. — Прости меня. Он поднимает глаза наверх, туда, откуда летят крупные капли дождя, разбиваясь об его лицо. Чувствует как под ладонями дрожит Черён, как позади него, словно гроза, обрушивается взгляд графини, смотрящей сквозь занавеску в окне второго этажа. Графиня всегда наблюдала, словно ворон, незаметный, но взгляд оставался внимательным, слишком. — Я хотел рассказать тебе, правда. Срывается с губ Марка, когда он ведёт машину на обратном пути. Черён молчит, её глаза опухли от слёз, а волосы всё ещё мокрые и всё ещё прилипают ко лбу. — Просто не мог подобрать правильного времени. Это ведь не просто то, что я мог сказать за обедом. — Все, что она сказала — правда? Тогда почему я ничего не помню? — Ты была слишком маленькой. Она сказала, что ты забудешь её, так и произошло. Я думал, что она что-то с тобой сделала, но… Ты просто всё забыла, стоило ей перестать появляться у нас. Черён переводит взгляд на мужчину, смотря на то, как сильно сжаты его ладони на руле и как подрагивают его пальцы. Она не могла винить его дольше этого. Он переживал за неё, как всегда переживал о её матери, и когда её не стало, то просто не мог позволить ничего плохому случиться с ней. Оберегал как мог, даже если врал, даже если думал, что эта ложь — во благо. — Прости за истерику. Произносит сухо, будто это что-то незначительное, однако Марк все понимает, и только кивает, выдыхая чуть громче, чем ему хотелось бы. — Сэмюэль, ты знаешь что-то об этом? Красные радужки блестят в темноте, а блики свечного пламени отражаются на фарфоровой коже, когда она смотрит в бумагу перед собой, как будто уже имеет на руках дело об этом убийстве. — Никак нет, миледи. Должен ли я узнать об этом для вас? Его голос режет мнимую пленку тишины, которая создалась после слов Рюджин, однако девушка на это лишь мотает головой. Помощь Сэмюэля потребуется если следствие зайдет в тупик, а она всеми силами постарается этого не допустить. Иногда Рюджин была готова даже пожертвовать собой, лишь бы люди не гибли как мухи, но смерть придет за каждым, и вероятно, даже за ней, когда пробьёт её час. Вернётся, чтобы закончить начатое. — Нет, завтра я узнаю все сама. Можешь идти отдыхать. Сэмюэль кланяется и покидает кабинет, оставляя Рюджин за столом в слабом свете тлеющего фитиля. Она просидела там до самого утра, и когда птицы за окном начали щебетать около фасада, входная дверь особняка скрипнула, а его хозяйка скрылась в густом лесу. Улицы Лондона пахнут медленным темпом жизни, холодом и страхом. Рюджин вышагивает ровно, будто подстраивается под ходьбу жителей вокруг. Она знала эти улицы, знала их уют в летнее время года, но не любила осенью и зимой, когда Темза покрывается плотным слоем льда. Она глядит перед собой, ненарочно слишком внимательно, всматриваясь в лица других людей, в их движения. Мешается с общей массой, становится часть этой жизни, когда сама — одно из воплощений смерти. Это почти устраивало. Когда ноги приводят её к участку, она не спешит заходить внутрь, словно заранее зная, что сейчас там никто не ждёт, и что констебль явится только через недолгие десять минут, поэтому она просто стоит около входа, прикрывая глаза и упираясь на кирпичную стену около двери. Туда-сюда шныряют офицеры, но Рюджин остаётся в тени даже в солнечный день, будто сама стала частью этой стены. Она размышляет о чем-то своем, когда слышит приближающиеся шаги. — Доброе утро, леди Рюджин. Голос Марка разделяет шум утренних улиц на пополам, и девушка открывает глаза, встречаясь с изменившимся взглядом Черён. Теперь она смотрела с лёгким испугом, а её рука все так же лежала на кобуре. Рюджин отвечает слабым кивком, дожидаясь пока констебль пройдет внутрь участка, и следует за ним. Внутри почти ничего не изменилось. Про такие места обычно говорят «Не тронуто временем» — тот же застоявшийся запах табачного дыма и чая, вперемешку с газетной бумагой, пожелтевшие обои на стенах, усталость в глазах сотрудников и постоянный шум переговоров, ставший уже перманентным. — Тело уже увезли к гробовщику, но вы можете ознакомиться с делом. Он кладёт перед девушкой тонкую папку и она тут же открывается со слабым шелестом тонкой бумаги. Чернильные буквы от печатной машинки над аккуратной черной линией рассказывают о преступлении: имени жертвы, возрасте, месте работы и убийства. — И это всё? Рюджин поднимает взгляд на мужчину и спустя секунду, заметив в его глазах молчаливое согласие и удрученность, возвращает его обратно в папку. Её вздох нарушает тишину почти так же, как и настенные часы, отмеряющие каждую секунду, и она встаёт из-за стола, возвращая папку в руки констебля, забрав оттуда разве что фото погибшей. Черён, все это время находившаяся за дверью, получает приказ следовать за графиней, и быть её водителем. Ей дискомфортно, но отказать она не может, ведь это прямой приказ начальства. — Сначала в бордель. Говорит Рюджин, когда садится в машину. Её голос почти заглушается хриплым вдохом мотора под капотом, но Черён все равно успевает расслышать, прежде чем девушка замолкает. — Но там уже всех допросили. Черён ведёт машину так же плавно, как и обычно, колеса скользят по влажному от дождя асфальту, и смотрит на графиню боковым зрением, внимательно следя за дорогой. Рюджин цокает языком. Она не любит когда ей перечат, особенно кто-то, кто младше неё и в данную минуту находящийся под её руководством. — Ведите машину туда, куда я скажу. И делайте ровно то, что я скажу. Она косится на Черён, вынимая из кармана пальто фотографию. — Энн Миллер. Произносит отчётливо, но едва заметно растягивает окончание, словно пробуя на вкус её судьбу, а не говорит вслух имя. Странность произошедшего вызывает сконфуженность на её лице. Рюджин знает как действуют вампиры, и это случай явно не «простое убийство ради пропитания». За время её раздумий они уже подъезжают к месту работы жертвы и Рюджин просит Черён остаться к входа, на случай, если кто-то соберётся покинуть заведение. «The Merry House» — старое заведение, существующее уже долгие годы. Здесь пахнет парфюмами, свечами и алкоголем, с отдаленными ароматами табака, и все это, смешавшись, образует отвратительный запах, который бьёт в нос сразу, стоит только сделать вдох. Но Рюджин не относится к этому критично, и проходит вдоль небольшой стойки, за которой стоит высокий мужчина с моноклем. — Здравствуйте, чем я могу вам помочь? Говорит он, заметив внезапно появившуюся гостью. — Девушка по имени Энн Миллер работала у вас, верно? Рюджин смотрит на него внимательно, изучающе, словно выжидая какую-то реакцию, однако в ответ получает кивок и лёгкое, едва заметное закатывание глаз. — Да, но меня уже допросили, я больше ничего не смогу добавить. — Я помогаю расследованию, и мне нужно, чтобы вы повторили для меня всё то же самое, что и людям из участка. Мужчина выдыхает, его плечи поднимаются на новом вдохе, и он коротко и по делу разъясняет кто такая Энн и её значение для этого заведения. Из разговора Рюджин узнает, что пострадавшая имела хорошую репутацию, несмотря на место работы, и что пользовалась популярностью среди любого контингента посетителей. — Большое спасибо. Хорошего дня. Рюджин покидает провонявшее место и сталкивается взглядом с заскучавшей Черён, которая опёрлась бёдрами на деревянные лестничные перила и сложила руки под грудью. Они едва заметно соприкасаются плечами, когда Рюджин проходит мимо, и Черён замирает на короткий миг, словно почувствовала едва заметный разряд тока, пробежавший по её позвонкам. Графиня разговаривается с вопросом в темных радужках, но Черён делает шаг вперёд, обозначая свою не безучастность. Снова плавный ход машины, снова запах этой уставшей от времени кожи на сиденьях и устремлённый взгляд перед собой, полный сосредоточенности и размышлений. Рюджин покидает машину первая и тут же сталкивается с одним из офицеров, который преграждает дорогу. — Это место преступления, мадам. Сюда нельзя. Она поднимает на него скучающий взгляд, словно он ничто иное, как обычная стена, внезапно появившаяся перед ней. Позади слышатся стук сапог Черён по камню и её голос, обрушившийся нерезко, но заставивший плечи замереть. — Графиня помогает расследованию, Майлз. — Прошу прощения. Мужчина освобождает путь и Рюджин проходит ближе, к месту, где и было найдено тело. Все вокруг слишком идеально, слишком пусто и от этого становится не по себе, даже крови почти нет, что с точностью подтверждало убийство вампиром. — Вы проверяли внутри здания? Рюджин поднимает взгляд на дверь, которая по характерным следам в стенах ранее была заколочена. — Никак нет, мадам. — Кто бы удивился. Бубнит себе под нос девушка и широко распахивает дверь неслабым ударом по дереву. Преграда с хрустом отворяется и в нос попадают частички пыли и слабый, почти сошедший на нет, запах крови. Она осматривается, медленно и тихо, что даже стук её каблуков прекратил свой извечный цокот. Помещение маленькое, но почти в самом его центре возвращается деревянная лестница, ведущая то ли на чердак, то ли на второй этаж. Запах чужака тянется оттуда же, и Рюджин поднимается по хлипким ступеням, упираясь в запертый люк. Сначала проверяет пальцами, но затем с небольшого размаха несколько раз ударяет по дереву, с треском ломая доски. Тишина. Почти мёртвая. Даже птицы, обитающие здесь, покинули гнездо в страхе. Она внимательно изучает запыленное помещение, остановившись у самого прохода, и уже собирается спускаться вниз, когда замечает пару алых радужек, глядящих на неё из самого темного угла. — Вот ты где. Тихо произносит она, почти нисходя голосом на шёпот, а после снимает перчатки со своих ладоней, позволяя учуять ещё больше своего запаха. Она знает, что неокрепшие вампиры обладают куда более сильным обонянием, и могут почувствовать чужака за много километров. — Чей ты? В ответ лишь глухое молчание. Нет смысла пытаться распросить и Рюджин осознает это почти сразу. Она проводит ногтем в изгибе ладони и тонкая струйка крови бесшумно начинает стекать на пол. — Ты ведь голоден? Этот вопрос получил наглядный ответ. Существо бросилось на неё, но графиня успела перехватить его горло второй ладонью, сжимая так сильно, что оно начало трескаться, образуя небольшие впадины на коже и меж мышц. Она рассматривает хилого парня в своей ладони, внимательно — как он кряхтит, пытаясь вырваться, как царапает кожу её руки, будто это поможет ему ослабить чужую хватку, но Рюджин оказывается сильнее, выше него в пищевой цепи и потому без особого усилия скидывает его вниз по лестнице, и он катится кубарем, явно не ожидавший такого исхода. Она тащит его за воротник рубахи и вышвыривает на улицу, где на них обоих смотрят с удивлением и опасением. — В наручники и в участок. Парень, заслышав это, уже собирался дать дёру, но Рюджин наступает на его ступню, с громких хрустом костей ломая его ногу. Это вызывает гримасу ужаса и страха на лицах стоящих поодаль офицеров, а у парня — гортанный крик и всхлипы. Черён даже закрывает уши и отворачивается, но звук ломающихся костей звучит эхом в её голове. В ней нет жалости, не сейчас. Она всегда относилась так к существам, что пытались показаться выше, чем есть на самом деле, когда такие неокрепшие вампиры вроде этого убивали людей просто чтобы убить. Что есть убийство? Лишь способ выжить. Но Рюджин научилась не убивать. За долгие годы выработала привычку терпеть, а если уж совсем невмоготу, то слуги всегда готовы накормить её. Пока часть офицеров уводит убийцу в автомобиль, Черён незаметно оказывается рядом, смотря на ладонь Рюджин. — Вы ранены? Кровь сочится из-под её кожи, пачкая бледную ладонь краснотой, и образуя небольшую лужицу около ног. — Нет. Просто царапины. Рюджин стряхивает ладонь, брыгкая каплями к небольшую полосу на тротуаре, а затем поднимает руку, оглядывая глубокие трещины на коже. — Езжайте с ними в участок. Я скоро прибуду. И привяжите его крепко, он может вырваться. Ей кажется, что она задыхается. Осознание колит в виски с обеих сторон. Рюджин клялась не убивать, потому что знала, что чувствует человек перед смертью, но… Она чуть не убила этого парнишку, который явно имел семью, которого любили, но он просто оказался не в том месте, не в то время. Безумие в радужках сменяется сожалением, внутри в грохотом что-то падает, вызывая тяжёлые вдохи. Её шаг размеренный, перчатка насквозь пропиталась кровью и даже так продолжает капать на тротуар, рисуя дорожку вдоль улицы. Путь лежит к Гробовщику, старому другу, с которым она когда-то часто работала, будучи на цепи у Королевы. Старая дверь открывается со скрипом, впуская в затхлое помещение поток свежего воздуха. В этом месте ей не нужно что-то говорить, чтобы её заметили, ведь мужчина в черном балахоне оборачивается к ней с широкой улыбкой на шрамированном лице, и звонким голосом протягивает приветствие, не переставая улыбаться. — Надо же, кто бы мог подумать, что сама цепная собака Королевы возьмётся за это дело. Как ты поживаешь, графиня? Гробовщик, он же Адриан Кривен — полувампир, которого Рюджин обратила одним из первых. До того как стать тем, кем он является сейчас, судьба вставляла ему палки в колёса, и в один из дней ему даже пришлось повиснуть на волоске от смерти, подставившись под нож одного ненормального, когда он защищал свою семью. Адриан был другим до обращения, но Рюджин понимала, что что-то в нём изменится. Так и произошло. Их отношения строились на доверии, спасении друг друга, и страсти, которая мелькала в их глазах, как думали многие. Они не были влюблены друг в друга, а страсть была лишь азартом от причинения боли ради спасения. — Хорошо. Я по поводу тела, есть что-то отличительное? Рюджин проходит вглубь помещения и усаживается на небольшую кушетку, холодную, как сама смерть. Сюда редко кто-то заглядывает, а если такое и происходит, то никто не задерживается надолго. Кривен задумывается. — Нет. Кроме того, что тело полностью обескровлено. Хотя я думаю это и так понятно. Ах, ну и... Адриан достает из-под стойки небольшое металлическое блюдце с парой маленьких еловых веток, измазанных кровью. — Было в горле. Видимо отличительная черта или что-то вроде того. Он снова тянет губы в улыбке и опирается локтями на свою стойку, слабо сотрясая стеклянные мерные стаканы, и принимает чудаковатую позу, подперев ладонями свою голову. — Что с рукой? — Кстати о ней. Ты не мог бы обработать? Рюджин снимает перчатку, выставляя на показ окровавленную кисть. Кровь продолжает стекать вдоль пальцев, пачкая деревянный пол. Адриан ничего не отвечает, только выходит из-за стойки, прихватив с собой бинт. — Ничего не скажешь? — Неа. С ребячеством отвечает мужчина, обматывая фарфоровую ладонь белой тканью. Кровь тут же пропитывает и её. — Разве что… Ты стала пахнуть иначе. — Иначе? В каком плане? Рюджин поднимает на него глаза, удивлённо распахнув веки, но Адриан крепче затягивает бинт, завязывая маленький бантик на тыльной стороне ладони. — Просто иначе. Чаю? Графиня выдыхает. Вопрос смутил её, и она не получит на него ответа, видимо, никогда. — Нет, спасибо. Нужно идти. Прости, что испачкала пол. Рюджин спускается с кушетки, и на долю секунды улавливает блеснувшие под челкой глаза Адриана. Неизменно голубые, почти как океанские волны. — Надеюсь не придется возвращаться к тебе по делу. — Что-то мне подсказывает, что придётся. Говорит Кривен, когда Рюджин подходит к двери. Он всегда оказывался прав, когда говорил о таких вещах, поэтому на мгновение Рюджин замирает, прогоняя в голове его слова. Короткий выдох, а за ним новый скрип двери. Дорога до участка не долгая, всего несколько минут, но Рюджин раз за разом озвучивает в мыслях слова друга. Он всегда был будто на шаг впереди судьбы, будто заранее знал, что и как произойдет, когда дело касалось расследований и в этом графиня доверяла ему полностью. Однако в груди засело не удовлетворение от сказанного, а тревога, ведь если появится очередной труп, это будет означать, что дело не будет раскрыто и существо, сидящее в допросной — не единственное. Дверь открывается тихо, впуская тишину улицы в гудящее помещение приёмной. Рюджин проходит вдоль столов, попутно здороваясь с офицерами, и заходит в кабинет констебля. — Он в допросной. Вам нужна будет помощь? — Нет. Справлюсь. Говорит Рюджин, оставляя свое пальто на вешалке в кабинете, и уходит, скрываясь за поворотом. Она открывает дверь, ни разу не скрипнувшую, и проходит в небольшое помещение со столом и парой стульев, поставленных напротив друг друга. — Итак. Шумно выдыхает она, смотря на парня перед собой. Только сейчас она удосуживается рассмотреть его лицо полностью. Лицо ниже кончика носа покрыто сухими следами крови, цвет лица больше похож на человеческий, нежели на вампирский, и единственной отличительной чертой существа от человека были красные глаза, блестящие слишком ярко в этом полумраке. Рюджин уже собиралась что-то сказать, однако её отвлёк стук в дверь. На пороге показалась Черён. Её волосы туго завязаны в хвост, а руки собраны на животе, держа блокнот и грифель. Она забрала на себя внимание не только графини, но и паренька, привязанного к стулу. Он начал что-то невнятно мычать, будто совершенно не осознавал своего положения. — Хотите посмотреть? — Если позволите, леди. — Дело ваше. Возьмите стул и не мешайте. Рюджин отставляет стул от стола и Черён усаживается около стены, наблюдая за всем со стороны. Графиня просматривает папку с документами, а после откладывает её на стол, разворачивая к парню. По нему было видно — он до чёртиков напуган, однако это совершенно не мешало Рюджин. — Это ведь ты убил её? Ту девушку, Энн Миллер. Загубил её жизнь ради пропитания, да? Или убил просто чтобы убить? Парень мычал в ответ, что было странно, ведь его рот не был завязан, давая возможность говорить внятно. Это раздражало, Рюджин обходит его, опираясь бёдрами на стол слева от существа и хватает его за щеки и, с громким хрустом ломая челюсть, раскрывает рот. — Черён, запишите, нет языка. Вырвал кто или сам проглотил? Графиня придвигает его лицо ближе, рассматривая чужой рот. Место раны давно затянулось, однако края говорили об остром предмете, которым его лишили языка. — Язык отрезан чем-то острым. Вероятно кинжалом или ножом. Что ж. Рюджин подходит к Черён и забирает блокнот с записями и черный грифель, который сразу запачкал её кожу. — Вот. Напиши своё имя и того, кто тебя обратил. Писать же умеешь? Она кладет перед парнем все, что забрала у Черён и развязывает ему одну ладонь, а сама отходит к стене, опираясь на неё спиной и складывая ладони под грудью. Она не будет отрицать, что хотела бы получить ответы на вопросы сразу. Однако судьба не была благосклонна и на желтоватой странице в блокноте она получает только два коротких ответа. «Jeremy Schmidt Y» — Приятно познакомиться, Джереми Шмидт. Меня зовут Рюджин. Одна буква — это инициал того, кто тебя обратил? Она открывает взгляд от блокнота и смотрит на парня с лёгким прищуром, словно пытаясь разглядеть в его красный радужках нечто большее, чем простой страх и голод. По его лицу стекают слёзы, теперь он полностью осознал свой грех и только согнулся над столом, продолжая мычать, но уже тише, чем до этого, словно в раскаянии. Он больше ничего не знал, а значит больше не был нужен. Графиня снова обходит стол, теперь останавливаясь позади парня, осознавая то, насколько плохо ей придется поступить дальше. Это не было выбором, это было частью её работы — не оставлять в живых. Тяжёлый факт, тяжёлый приказ Королевы, вынуждающий убивать сородичей, как блох. — Мне очень жаль, Джереми. Она закрывает ему глаза левой рукой, а правую кладет на его затылок, проходит доля секунду и громкий хруст шейных позвонков заполняет помещение допросной. Джереми не успел ничего осознать, когда его голова оказалась отделена от тела сильными руками графини. Его взгляд потускнел, лишился последней капли вероятной жизни, которая осталась в его радужках после обращения. Рюджин смотрела на его голову в своих ладонях, и мягко коснулась лба холодными губами, почти благоговейно, словно он был дорог ей, а не просто являлся убийцей, лишившим кого-то жизни. Крови не было, но Рюджин чувствовала её фантомное тепло на своей коже. В углу около стены Черён замерла. Она заметила в глазах Рюджин странную грусть, которую не замечала раньше. Было ли это последствием своеобразной казни или простой усталостью — она не могла разобрать, но где-то под рёбрами снова кольнуло, и девушка списала это на страх. Отсеченная голова аккуратными движениями легла на колени преступника, его неживая рука, все ещё привязанная к ручке стула, освободилась, и Рюджин как смогла, уложила ладони Джереми на голову. Рюджин не говорит ни слова, молча покидает допросную, оставляя Черён один на один с трупом. Она забирает пальто, но не спешит уйти из участника, вместо этого останавливаясь около двери. — Записи в блокноте офицера Ли. Сожгите тело и передайте родственникам, если таковых нет, то отправьте прах мне, я похороню его. Она оставляет неприятный осадок на послевкусии своих слов, прикусывая кончик языка зубами. Она не похоронное бюро, но ей хотелось бы почтить память насильно обращённого. — Спасибо вам, миледи. Говорит Марк, смотря на девушку сквозь линзы своих старых очков. — Это не то, за что нужно благодарить. Займитесь телом. Это будет лучшей благодарностью покойному. Её голос сломался на окончании, почти незаметно дрогнул, словно внутри неё что-то перестроилось в ускоренном темпе. Возвращение в поместье оказалось той ещё задачей — дороги размыло сильным дождём, а звонить Сэмюэлю и просить приехать было уже поздно, потому полностью испачкав свои сапоги в грязи, она все же доходит до крыльца своего дома. — Она ему просто голову оторвала. Черён заходит в кабинет констебля с опущенным в пол взглядом и кладёт перед ним блокнот с нужными записями. Мужчина рассматривает пожелтевшие страницы с неровным почерком и поднимает взгляд на девушку. В её глазах читался страх, почти животный, и он снимает очки, тяжело выдыхая. — Графиня — не человек, не забывай об этом. Она долгие годы служит Её Величеству, и привыкла действовать так, как заставляет кодекс. Запомни, Шин Рюджин никогда не сделает то, чего не должна. И избавление от подобного рода преступников — её долг. — Она же монстр, дядя. Марк громко ударяет ладонью по столу. Черён вздрагивает, ещё сильнее опуская голову. Это должно было привести в чувства, напомнить о професси, о том, кто она, но сделало только хуже, заставив сжаться в плечах. — Хватит. Иди домой, тут от тебя всё равно толку нет. Черён так и поступает. Она не понимала почему её дядя так резко реагирует на подобные высказывания — было ли это уважением из страха или простая благодарность за помощь в поисках двадцать лет назад, но перечить ему, заставлять повышать голос, она не хотела. Что-то внутри неё кричало, но наружу вырывались только сдавленные выдохи. Её сердце колотилось в груди, ломая грудную клетку, руки сходились на мелкую дрожь, как и плечи, и это было тем, что она не могла контролировать. В голове раз за разом всплывала грусть в темных радужках графини, резкое движение её сильных ладоней и тело парня, чей огонь в глазах угас, едва успев появиться. Она не могла перестать об этом думать, пусть и заставляла себя переводить мысли в другое русло, они всегда возвращались к ней, к Рюджин. Дверь с тихим хлопком закрывается, отделяя холод улицы от теплого пространства дома. За окном уже потемнело и резкий свет луны ложился на пол ровными линиями сквозь стекло в оконных рамах. Она по привычке заглядывалась на этот серебристый оттенок, уходящий больше в снежную голубизну, нежели белый свет, присаживаясь около камина, который ещё отдавал остатки тепла, будучи растопленным ранним утром. Черён закидывает несколько поленьев и разжигает небольшое пламя, рассматривая как сухие дрова начинают едва слышно потрескивать, разнося запах костра по гостиной. Это отвлекало, мозг постепенно возвращался к рутинным мыслям, будто забывая обо всем произошедшем за эти пару дней, и Черён поднимается наверх в свою комнату, чтобы снять с себя пропахшую холодом и влагой форму. По её комнате расставлены мольберты с холстами — где-то пейзажи, где-то незаконченные портреты, однако один из холстов стоит на полу, такой же незаконченный, и Черён смотрит на него, словно пытаясь вспомнить кого хотела изобразить на нём. Лица не было, только смелые мазки, изображающие торс и темные волосы. Она отворачивается, чтобы переодеться, и в этот момент оконные ставни за её спиной распахиваются, впуская внутрь комнаты холодный воздух. Черён медленно поворачивается на шум, замечая невысокую фигуру, сидящую на самом краю. Лицо было скрыто тенью, только алые радужки блеснули в лёгким сумраке помещение. — Господи! — Здравствуй. Рюджин спускается с окна и выпрямляет спину, её волосы чуть влажные от мелкого дождя, снова падающего с неба, и она на мгновение разворачивается, чтобы закрыть окно, отрезая внешний кислород. — Что вы здесь делаете? Графиня не знала ответа. Она просто пришла. Ей просто захотелось. Это странно? — Решила узнать как вы себя чувствуете, офицер. После… увиденного. Рюджин тянет губы в лёгкой улыбке, притворяясь, что произошедшие события вовсе не выбили её из привычной колеи. Она делает один шаг ближе, ноги ступают легко, почти неслышно, и она рискует на ещё один, чуть звонче, ближе, словно неминуемая гибель. Черён врезается в спиной в высокий шкаф под самый потолок и замирает, снова. Она всегда замирает, когда Рюджин рядом, и списывает все это на простой инстинкт самосохранения. — Я в порядке. Её голос сломался дрожью, а взгляд увиливает от прямого контакта. Она чувствует холод Рюджин своей кожей, её вдохи замирают, не позволяя выдохнуть полностью до тех пор, пока взгляд Рюджин не перестает быть заинтересованным и вместо этого её ледяная рука не ложится в изгиб шеи, где страхом пульсирует венка. — Вы боитесь меня, офицер? Рюджин знала страх перед вампиром, чувствовала как он сковывает и её саму, стоит ей задуматься о прошлом, потому делает тяжёлый, почти оглушающий шаг назад. Черён наконец выдыхает, все так же сдавленно, но выдыхает. — Боюсь. — Честности вас не занимать. Графиня усмехается. Ей нравилось то, с каким стержнем была Черён, что не боялась выразить эмоций, что не осталась безэмоциональной после Института констеблей. Тишина, возникшая на секунду, сгущается и будто сгущает за собой даже воздух в помещении, явив почти электрическое напряжение. От Черён исходило тепло, явное, почти обжигающее, Рюджин ощущала его не кожей, а где-то внутри себя, ломаясь под этим чувством. — Хотите выпить чаю? Внезапно нарушает тишину Черён. Смелый ход, учитывая признание в страхе перед его источником. — Почему бы и нет. Я подожду вас внизу, если позволите. В ответ получает короткий кивок, и оставляет Черён в комнате, тихо выходя за дверь. Здесь все осталось так, как она помнит. Ей кажется, что даже пыль лежит в тех же местах, она идёт вдоль короткого коридора, ступая тише, словно чтобы не нарушить спокойную атмосферу дома, этот выстроенный годами уют. Лестница тихо скрипит под её шагами, тепло растопленного камина согревает кожу, и она подходит ближе, будто завороженная. Огонь снова и снова играет своими отблесками на её лице, когда она присаживается на небольшой пуф рядом, задумываясь о Джереми. Мысли возвращались к нему снова и снова. Почему он не сбежал, когда была возможность, почему остался ждать, пока его обнаружат, кто такой «Y» и почему он отрезал Джереми язык. Эти вопросы копились в голове почти болезненно, и дело становилось куда более запутанным, чем казалось на первый взгляд. Черён оказывается рядом незаметно, в её глазах отблески того же камина и она движением ладони предлагает переместиться за стол, а Рюджин не может отказать, не только потому что гость, есть и другие причины. Пока девушка копошится с чайником и заваркой, Рюджин рассматривает её спину. Плечи шире, чем казалось, когда Черён была в пальто, волосы собраны в низкий хвост, а заправленная во время работы рубашка теперь выправлена из-под пояса. — Вы считаете меня монстром, Черён? Этот вопрос звучал так, будто Рюджин задаёт его каждый день, и уже заранее знает ответ, однако это была лишь частичная правда. Ей хотелось лично убедиться в этом, лично услышать то, что скажет Черён. Ей казалось это чем-то важным, чем-то слишком необходимым, словно очередное напоминание того, кем она стала. — Не знаю. Слишком коротко, чтобы быть правдой, однако это лишь срывает с губ графини очередной смешок. Перед ней приземляется фарфоровая чашка на блюдце и сладковатый пар от эрл грея поднимается вверх. Рюджин делает глоток, и задерживает чашку около лица, словно зависла в мгновении. — Считаете. Черён подтупливает взгляд на её глазах, будто пытаясь выяснить причину сказанного ею, однако только подносит чашку к губам и делает маленький глоток, обжигая горло и язык. — Раз вы все знаете, то зачем спрашиваете? — Хочу убедиться. Рюджин действует быстрее, чем могла ожидать Черён, останавливая ладонь около её лица. От скорости руки волосы, выбившиеся из хвоста чуть дрогнули, но не Черён. Она только смотрела — внимательно, изучающе — заранее зная, что ей не причинят вреда. — Мне пора. Резко говорит Рюджин, вставая из-за стола. Она останавливается около двери и оставляет через плечо короткое: — Доброй ночи, офицер. Скрываясь в атмосфере продрогшего осенью Лондона. Она не спешит вернуться домой, продолжая свои размышления, становясь очередной тенью от фонарных столбов. Жизнь в Лондоне затихает после девяти, когда густые сумерки спускаются на город, однако около борделей и пабов все равно ошиваются сомнительные персонажи, где-то меж старых каменных домиков снова кого-то убивают, и Рюджин знает это не по наслышке, к её большому сожалению. А в особняке встречает Сэмюэль, с лёгкой, уже давно привычной улыбкой на лице, вопросом об ужине, но Рюджин устало мотает головой, шагая к лестнице. Она желает доброй ночи и позволяет слугам отойти ко сну, а сама запирается в своем кабинете. На столе — аккуратно сложенные стопки документов по углам, а в центре белый конверт с печатью Королевы на сургуче. С тихим скрипом кресла она присаживается за рабочее место и, стоит ей зажечь свечи, она замечает не только письмо, но и извещение от подрядчика её завода в Уэльсе. Это не срочно, но Рюджин решает вскрыть его письмо первым. Ничего важного, кроме просьбы повысить зарплату за счёт повышения продаж. Графиня берёт перо и несколько раз обмакивают его в чернилах, белый лист тут же пачкается ответом и согласием, и в самом низу страницы она оставляет свою печать — ворон, расправивший крылья. Следом вскрывает письмо от гонца Королевы. Вчитывается в него внимательнее уже по привычке, потому что Её Величество обожает скрывать смысл глубже слов на бумаге. Она знает. Её шпионы повсюду, и Рюджин только откладывает бумагу на стол, и откидывается в кресле. Ей не было страшно за свою жизнь, ведь она действовала не из собственных интересов, а по приказам Короны, четко и по правилам, так чтобы никто ничего не узнал, и вдруг не поднял бунт. Королева всегда переживала о бунте, переживала о статусе, хоть и знала, что её любят и почитают. Рюджин рушит тишину резким выдохом, возвращая внимание к столу. Ей предстоит долгая ночь, полная работы, а к утру, когда её ладони уже достаточно перепачкаются чернилами, она и сама пойдет в постель, делая вид, что имеет право на сон.