Любовь с первого взгляда.

Элла спала очень, очень плохо. Тот вечер казался дурным сном, от которого невозможно проснуться. Перед тем как провалиться в тяжёлую дремоту, она спрятала тест подальше в тумбочку, зарыв между старыми бумажками, коробкой карандашей и парой тетрадок, в самый угол, в надёжное, как ей казалось, место. Ночью она вышла на кухню. Увидела свежеиспечённый пирог на столе и просто сорвалась. Подошла к кухонному островку, оперлась локтем о холодную каменную столешницу. Волосы рассыпались по плечам, касались поверхности, чёлка криво обрамляла вспотевший лоб. Она отрезала ножом тонкие, ещё тёплые ломтики и отправляла их в рот один за другим, почти не жуя. Съела больше половины и сразу почувствовала, как сахар и углеводы ворвались в кровь, даря иллюзию жизни, энергии, почти счастья. Но переполненный желудок тянул вниз, напоминая о реальности. Она устало легла прямо на столешницу, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и застыла в тяжёлых, вязких раздумьях. А потом заплакала, так беззвучно, устало, почти без слёз. *** Утром в классе стоял привычный гул. Небольшая компания парней толпилась у окна, обсуждая вчерашнюю тусовку, девчонок и планы на вечер: снова выпить, снова собраться всем вместе. В стороне другая компания, девичья, щебетала о своём: о парнях, о косметике, о том, кто с кем и кто кому что сказал. Лайза, устало листая свой телефон, разлеглась на парте, пытаясь выглядеть бодрой, но веки тяжелели с каждой минутой. К ней подошла та самая компания девочек, в центре которой, как всегда, красовалась Джулия. — Лайза, тебе не скучно? — Джулия растянула губы в сладкой, ядовитой улыбке. — А где же твоя беспомощная подружка? Опять в обморок упала? — Замолчи. — Лайза лениво потянулась, кошачьим движением снова разлеглась на парте, бросив на Джулию скучающий взгляд. Тонкие морщинки недовольства пролегли на лбу соперницы. — Ты осмелела, — процедила Джулия. — Думаешь, если вчера за тебя вступился Кевин, это хоть что-то значит? — Ну, для тебя явно значит, раз ты до сих пор об этом думаешь, — парировала Лайза, даже не глядя в её сторону. В этот момент в класс вошла Элла. Волосы развевались на лёгком ветерке от её быстрых, решительных шагов. Тёмные синяки под глазами выдавали бессонную ночь, но сама она была необычно энергичной, даже слишком, и это удивило многих. Она бросила короткий взгляд на компанию, на девушек, на Джулию. — Привет, Джулия, — бросила она через плечо, даже не останавливаясь. Прошла к своей парте, повесила сумку на крючок и села, чувствуя на себе десяток удивлённых взглядов. Элла быстро покачала головой, отрицая, будто такая забота и вопросы были излишними. Она приняла решение: что бы ни происходило, она должна держать всё в себе. Контролировать состояние, эмоции, прятать всё глубоко внутри, иначе ничего не добьёшься. Потому что раньше она была совсем другой. Одноклассники считали её красоткой на одном уровне с Джулией — желанной, недоступной, умной. Учителя любили за живую энергию и позитив, которым она всегда светилась. Друзей было немного, но Лайзы хватало сполна, а окружающие относились к ней с неизменной симпатией. Но в последние дни всё изменилось. Все заметили, как она потускнела. Стала уставшей, будто не своей, будто внутри неё поселился кто-то чужой. Заметили и её странную, почти неразрывную связь с Кевином — они постоянно рядом, но при этом так далеко друг от друга. В классе уже шептались: кто-то считал их парой, кто-то подозревал неладное, но никто не решался спросить прямо. А Элла молчала. Теперь она решила молчать дальше, и играть ту роль, которая поможет ей выжить. — Ой, прикольно! — Лайза вдруг оживилась, уставившись в телефон. Она резко развернула экран к Элле. — Смотри, наш загадочный принц наконец-то завёл аккаунт! Элла глянула мельком и чуть не поперхнулась воздухом. На экране был профиль Кевина, но выдавало что это он лишь имя, фамилия и место жительства.  — Элла Мартифи, — прочитала Лайза вслух с довольной ухмылкой. — В отношениях с Кевином… Ого! А ты молчала! — Она пихнула подругу локтем. — Чего не рассказала? Я думала, вы просто общаетесь, а вы уже статусы меняете! Элла уставилась на экран, не в силах вымолвить ни слова. Она не заходила в тамблер уже несколько дней — с того самого момента, как Кевин взломал всё. — Эй, ты чего? — Лайза нахмурилась, заметив её реакцию. — Не рада? Или вы поссорились? — Я… — Элла сглотнула, лихорадочно соображая. Сказать правду? Что он взломал аккаунт? Что это все его ужасная игра? Мимо проходила Джулия, заметила их возбуждённые лица и, конечно, не удержалась: — Что там у вас? — Она заглянула в телефон Лайзы, и её глаза расширились. — Ого… — Голос стал приторно-сладким. — Элла, поздравляю. Вы с Кевином теперь официально? — Она выделила слово «официально» с такой интонацией, будто речь шла о чём-то неприличном. — Быстро ты его охомутала, прямо в первую неделю знакомства. Талант! — Она присела на парту и театрально похлопала ладонями.  Лайза вскинулась: — Завидуй молча, Джули. — Я? Завидую? — Джулия рассмеялась, но смех вышел натянутым. — Просто интересно, почему это он выставил статус, а ты, Элла, даже не в сети? — Она прищурилась. — Или у вас такая любовь, что за тебя уже всё решают? Элла похолодела. Джулия попала в точку, даже не подозревая об этом. — Отстань, — бросила Лайза, отмахиваясь от неё.  Элла посмотрела на подругу. Потом на экран с этим статусом. Потом на Джулию, которая явно ждала её реакции, чтобы разнести новость по всей школе. И сделала единственное, что могла, — улыбнулась.  — Ага… Он просто… ну, поторопился. Не думала что так быстро обновит статусы — Она взяла телефон дрожащими пальцами. Лайза довольно кивнула, Джулия фыркнула и отошла, а Элла уставилась в экран, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Она зашла в профиль, и в этот момент пришло уведомление. Сообщение от Кевина: «Нравится наш статус, Элли? Теперь все знают, что ты моя, не благодари». Её короткий ответ — «мудак» — улетел в пустоту, но Элла почему-то была уверена: Кевин сейчас ухмыляется, глядя в экран, и будто видит её лицо, её отчаяние, её дрожащие пальцы. Телефон вдруг стал невыносимо тяжёлым и одновременно хрупким, будто мог рассыпаться от одного неверного движения. Она поднесла его к поверхности парты и с глухим, звонким стуком уронила экраном вниз. — Элл, — Лайза подалась ближе, вглядываясь в лицо подруги, — ну я же вижу, что здесь что-то не так. Говори. Элла резко повернулась к ней, почти касаясь губами её уха, и прошипела сквозь зубы: — Лайза, мы не в отношениях! Это… это дурацкая шутка! Глупая, идиотская шутка! — Да ладно тебе, — Лайза отодвинулась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — По рассказам и без слов всё понятно. — Что понятно? — в голосе Эллы проскользнула паника. Лайза ухмыльнулась, загибая пальцы: — Он смотрел на тебя в первый же день. Вы вместе задержались в библиотеке. Потом вы оба оказались в раздевалке, и он вынес тебя оттуда на руках. Потом донёс до дома. — Она сделала паузу. — Понимаешь? Всё сходится к одному. — Послушай! — Элла замотала головой, голос сорвался. — Это совсем… ну Лайза, как ты не понимаешь?.. — Она беспомощно уставилась вниз, не зная, какую позицию принять, какую маску надеть. — Я не понимаю, — тихо сказала Лайза, глядя на неё в упор. В её взгляде больше не было прежней лёгкости. Она вчитывалась в лицо подруги, будто пыталась найти там ответ, будто подозревала, что очевидное для неё — совсем не очевидно для Эллы. Или наоборот. Звонок прозвенел резко, как пощёчина, перезагружая реальность на уроки. Класс зашевелился, зашуршал тетрадями. Но Лайза осталась сидеть неподвижно, погружённая в свои мысли. Впервые она почувствовала, как подруга отделилась от неё, стала далёкой и чужой. Впервые она осознала, что у Эллы за плечами — слишком много недосказанного, слишком много тяжёлого, чем та не делится. И это ощущение ей совсем не понравилось. *** После уроков, когда класс уже начал собирать вещи, в дверях появилась учительница музыки с лёгкой, загадочной улыбкой. — Класс! Попрошу внимания. — Она выдержала паузу, дождавшись, когда шум стихнет. — У вас осталось всего полгода до окончания школы. Поэтому с завтрашнего дня мы начинаем готовиться к выпускному вальсу. Прошу быть всех без исключения. И заранее определитесь с парой! Класс взорвался гулом. Кто-то тихо хихикал, косясь на соседа по парте. Кто-то шептался, уже планируя, кого пригласить. А кто-то демонстративно закатил глаза, видимо, те, кому было всё равно или кто боялся, что его никто не выберет. На улице яркое солнце заливало тропинку, ведущую от школьного крыльца. Подруги вышли в потоке учеников, но быстро свернули на узкую дорожку, где было терпимо безлюдно. Тёплый ветер играл с волосами, а где-то вдалеке слышался смех и голоса разбегающихся по домам школьников. — Не помню, чтобы в прошлых классах учили вальс на выпускной, — Лайза закатила глаза, пиная камешек на тропинке. — Потому что в прошлых классах мы были детьми, а теперь почти взрослые, — усмехнулась Элла, втягивая носом тёплый весенний воздух. Солнце приятно грело макушку, и на несколько минут она почти забыла о том, что внутри неё творится чёрт знает что. — Почти взрослые, — передразнила Лайза. — Слушай, а кого ты будешь приглашать? Или ждать, пока пригласят? — Даже не думала об этом. — А я думала! — Лайза мечтательно закатила глаза. — Есть тут один… Доминик из параллельного. У него глаза такие… ну ты видела? Как у щенка. И плечи широкие. В вальсе, наверное, круто кружит. — Ты про того, что на физру в одних носках пришёл? — прыснула Элла. — Ой, молчи! Это было один раз! — Лайза толкнула её плечом, но тут же заулыбалась. — Ладно, а может Бреннан? Он вроде ничего, и танцует. Я видела, как он на дне рождения у кого-то отжигал. — Он наступит тебе на ногу своими ластами. — Ну ты и зануда! — Лайза вдруг схватила Эллу за руку и развернула к себе. — Давай-ка попробуем! — Чего? — Вальс! Ну, типа репетиция. Вдруг я завтра опозорюсь перед Домиником? А тут уже хоть что-то уметь буду. Элла засмеялась, но позволила подруге поставить себя в позицию. — Так, я веду, — скомандовала Лайза, кладя руку Элле на талию. — Раз-два-три, раз-два-три… Они сделали несколько неуклюжих шагов. Элла наступила Лайзе на ногу. — Ай! — Прости! — Нормально, буду привыкать, — хохотнула Лайза и снова потащила подругу. — Раз-два-три… Эй, не сбивайся! Раз-два-три… О, уже лучше! Они кружились на узкой тропинке, чуть не врезавшись в прохожего, который проводил их удивлённым взглядом. Элла смеялась так, как не смеялась уже очень давно. Лайза считала вслух, путалась, сбивалась, но продолжала пытаться. — А если вот так? — Лайза вдруг резко крутанула Эллу, та чуть не упала, зацепившись за собственную ногу. — Лайза, ты хочешь чтобы я не дожила до вальса?! — В нём должны быть страсть и риск! — Лайза картинно взмахнула рукой. — А теперь твоя очередь меня крутить! Элла взяла подругу за талию, и они снова зашагали, считая в такт. Получалось всё ещё ужасно, но смешно до слёз. — Слушай, — Лайза, запыхавшись, остановилась, — а если серьёзно… Кевин же будет вальсировать. Ты с ним в паре встанешь? Элла замерла. Улыбка сползла с лица. — Нет. — Почему? Вы же… — Мы не в отношениях, Лайз. Я уже говорила. — Ладно-ладно, не кипятись. — Лайза подняла руки в примирительном жесте. — Но если не он, то кто? Может, вон тот, как его… Стью? Из математиков? — Стью зануда. — Ну да, — согласилась Лайза. — Тогда Чэсли? Он вроде симпатичный. — Чэсли встречается с восьмиклассницей. — Серьёзно? — Лайза округлила глаза. — Фу, старый извращенец. Ладно, а Марк? Высокий такой, из хим-био? — Да он боиться девушек, — буркнула Элла. Лайза заливисто рассмеялась. — Ладно, уговорила. Остаётся только Кевин. — Лайза! — Что Лайза? Элли, держи себя в руках! — подруга увернулась от шутливого подзатыльника. — А если серьёзно, ты кого-то другого найдёшь. Может, из другой школы? Приведёшь тайного принца, и все упадут. — Ага, проберусь в здание и уведу там самого красивого — усмехнулась Элла, но в глазах её не было веселья. Лайза заметила, но ничего не сказала. Вместо этого она снова схватила подругу за руку. — Давай ещё раз! Раз-два-три… Раз-два-три… Эй, ты куда? Не туда! — Это ты ведёшь! — А, точно! — Лайза рассмеялась и поволокла Эллу в другую сторону. Они споткнулись, чуть не упали, и повисли друг на друге, заходясь в смехе. — Мы безнадёжны, — выдохнула Элла. *** Она вспоминала его острые скулы, чёрные, глубокие глаза, которые прожигают своим взглядом изнутри, из них будто исходило что-то тёмное и зловещее, загадочное и скрытое. Его острые скулы, словно лезвие. Тонкие, влажные губы. Ей хотелось обхватить его шею и нежно прижаться к бархатной коже лица, слиться в поцелуе… Джулия лежала в своей комнате, скрутившись в клубочек. Мысли о Кевине вызывали в ней невозможные чувства: возбуждение, любовь, может быть, даже какую-то одержимость, желание, чтобы он её полюбил. Она всегда получала много внимания от окружающих парней. Даже сам Кевин когда-то подходил к ней и мило беседовал, разливаясь в такой милой улыбке, будто защитный слой, пытавшийся скрыть его бездушные глаза. Ей становилось нестерпимо больно, когда она замечала его взгляд на Элле. У них с ней всегда было немое соперничество — во внешности, в успеваемости. Даже учителя часто называли их двоих, когда нужно было выбрать кого-то для задания, и им приходилось делить поручения. Их всегда выделяли среди остальных. Но в последнее время Элла тускнела, а Джулия становилась всё заметнее. И всё равно он выбирал её. Смотрел на Эллу с жаждой в глазах, с огнём — тем взглядом, которым никто никогда ещё не смотрел на саму Джулию. Это была не просто похоть или симпатия. Это было что-то большее, что казалось ей совершенно недостижимым. Кевин не был таким, как все парни: громкие, пытающиеся строить из себя непонятно что. Он всегда был тихим и спокойным. Не таким. Джулия прикусила губу, сжала пальцами собственную ногу, раздумывая, как бы ей получить хотя бы частичку его внимания. Может, расстегнуть пару пуговиц на рубашке перед тем, как подойти к нему? Чтобы его взгляд нарочно опустился, обжёг её трепещущую, невинную и уязвимую душу. Может, проходя мимо, сделать вид, что ей холодно, чтобы он отдал свою кофту, позаботился о ней? Варианты крутились в голове, но к горлу подкатил горький ком. Ей, чтобы заполучить желанное внимание, нужно раздумывать, планировать, мечтать. А она — Элла — получает его просто так. Потому что… ну потому что повезло. Нужна ему только Джулия, думала она, сжимаясь ещё сильнее. «Ему нужна я. Мы будем дополнять друг друга, и никакой статус в тамблере мне не помешает. Он точно будет любить меня.» *** — Как ты сюда вошел? — Элла сразу приподнялась с кровати и отложила телефон в сторону. По коже пробежали мурашки, когда в дверном проёме своей комнаты она увидела Кевина. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, будто находился здесь с полным правом.  — Твоя мама впустила меня, не волнуйся. — Тебя не было в школе. — Она сглотнула, обвела его взглядом с ног до головы, и вдруг, странным образом, немного успокоилась.  — Ты расстроена? — Я была безумно рада, Кевин. — Элла сморщила нос и опустила взгляд на шуршащий магазинный пакет, который ломился от содержимого. — Я не смог прийти в школу, и чувствовал себя виноватым, что не смогу позаботиться о тебе. — Он оставил пакет у прикроватной тумбы и сел на кровать рядом с девушкой. — Мне хватило вчерашней заботы, спасибо. Надышал на меня травой, обманул мою подругу, маму, чёртову учительницу. Но, не оставил лежать в раздевалке — уже хорошо, что не изнасиловал. — Элли, тише, это гормоны. — Кевин беспристрастно засунул руку под одеяло, а затем и под пижамную кофту девушки, приложив ладонь к её животу. — Чёрт, что ты делаешь?! — Элла втянула живот и отдёрнулась от него. — Элли… — Парень подсел ближе и взял её руку в свою. Девушка пыталась вырваться, пыталась вновь отстраниться, но за спиной был уже не матрас, а пустота. — Я всё знаю. Думаешь, удалить запрос из браузера — умное решение? Я всё время слежу за твоей активностью и вижу абсолютно всё. Даже то, что ты оставила на тридцать секунд, а потом стёрла. — Это… я просто уточняла, если бы вдруг была беременной… — Оправдания были такими жалкими, бессмысленными. Она замялась, прикусила губу. — Тест показал две полоски, так? — Нет. — Зачем же ты искала «таблетки от беременности»? — Он широко и иронично улыбнулся. — И не нашла же ничего, да? Элла не стала скрывать своей абсолютной беспомощности в медицинских делах. Она лишь заморгала и съёжилась под его взглядом. — Я позабочусь о нас. — Его рука снова скользнула под ткань, грея плоский, мягкий живот. — Всего пара месяцев, и ты заметишь, как он округлится. — Кевин улыбнулся той самой миловидной улыбкой, изображая заботливого молодого отца. Что-то настолько нежеланное, невозможное в её глазах, вдруг показалось почти реальным. Слишком многое сходилось. Но она наотрез отказывалась принимать возможную беременность — не могла, не позволяла себе осознать. А потом, глядя на брюнета, который нежно гладил её живот, улыбался и так спокойно смотрел на неё из-под ресниц, к ней пришло резкое, истерическое осознание. — Ублюдок, что ты со мной сделал! — её крик оглушил его, разорвал тишину комнаты. Она скинула его с кровати обеими руками, сама сорвалась следом, рванула к двери, но Кевин мгновенно, молниеносно догнал, схватил за руку и дёрнул к себе, прижав к стене с глухим, тяжёлым ударом. Элла зажмурилась, потом подняла голову, чтобы взглянуть в его порочные тёмные глаза. Он подхватил её шею ладонью и сжал с такой силой, приподнял так, что ей пришлось встать на носочки, почти повиснув в воздухе. — Я хочу лучшего для тебя. Для нас, — прошептал он. Голос был настолько тихим, убаюкивающим, что пугал сильнее, чем крики и удары секунду назад. Элла застонала, засипела, пытаясь выдавить хоть звук через то крошечное отверстие, что оставалось в пережатом горле. Мам, пожалуйста, услышь... Но за дверью не раздавалось ни шагов, ни шороха. Она вообще дома? — Называешь меня ублюдком? Тупая шалава. Он с силой швырнул её на пол. Острая, режущая боль взорвалась в животе, голове, горячими ожогами вспыхнула в тех местах, где скоро проступят синяки — там, где тело встретилось с холодным полом. Элла была одета в свободную бежевую толстовку с маленьким тёмным цветком — часть пижамного набора. Худые, слабые ноги, уже помеченные синяками, были полностью оголены до пят. Из-под толстовки выглядывали облегающие короткие шорты, больше похожие на чёрные трусы. В этом образе она казалась уязвимее, чем если бы была просто голой — домашняя, комфортная, уютная. Та, которую никто не должен видеть, кроме самых близких.  Но нагой её мог увидеть любой желающий — стоит лишь приложить немного насилия. Или любой смазливый мальчик из интернета, вроде Логана, с которым она занималась виртуальной любовью, показывая себя со всех ракурсов. Но вот такой — в пижаме, в которой её видели только мама и она сама, — такой её не знал никто. Кевин смотрел и смаковал. Внутри него разгоралось что-то тёмное, то, чему не нужно много времени, чтобы проснуться. — Мам! — через жгучую боль, срывающимся голосом закричала Элла. Ей было плевать на настроение мамы, она была готова рассказать обо всем что с ней произошло, лишь она спасла её из этого кошмара.— Мам!… Прошу!… Помоги! Она открыла глаза — и увидела, как Кевин отвернулся, прикрывая рот рукой, и смеётся. Беззвучно. Жутко. Нет. Нет, нет, нет. Мама же точно дома... Он же как-то вошёл сюда! — Элли, не надрывайся. Глянь. — Он дёрнул головой вверх, на розовые настенные часы. Без десяти девять. Из-за финансовых трудностей и развода мама устроилась на подработку в ночную смену. Начало которой как раз… — Ты ведь писала Лайзе, что в девять твоя мама будет на работе, приглашала подружку на ночёвку на этой неделе. — Нет… — Элла замотала головой, пятясь назад по полу, медленно перебирая руками. — Когда я пришёл, она как раз собиралась выходить. — Его глаза были теми же, что в библиотеке, что в туалетной кабинке. Чудовищные и бесчувственные, но в то же время — раскалённые, жаждущие. Он приближался к девушке. — Я прошу тебя… — Она обрадовалась, что я пришёл. Сказала, что ей будет спокойнее, если я побуду с тобой. Что не будет переживать, что ты одна… — Кевин… Элла разливалась слезами, не в силах больше ничего сказать. Мгновение, и девушка, подхваченная крепкими руками парня, уже оказалась на кровати, утопая в мягкости одеяла. Он двигался неспешно, будто они были той самой сладкой парочкой, что осталась на ночёвку, чтобы попробовать что-то запретное, будто готовились к своему первому разу, полному трепета и неловкости. Но в этой неспешности чувствовалась опытная рука хищника, который знает, что жертва никуда не денется. Потом его движения стали более умелыми, почти профессиональными. Он стянул с неё плотную толстовку, обнажая чёрный топ, который совсем не скрывал объёмные, набухшие горошинки сосков, а наоборот — будто специально обволакивал их тонкой тканью, делая ещё выпуклее, ещё заметнее, ещё беззащитнее. Он снова задрал её руки вверх, нежно провёл пальцами по внутренней стороне запястий — кожа там была тонкой, почти прозрачной, и он чувствовал, как под ней бешено пульсирует кровь. Когда она попыталась опустить руки, чтобы прикрыть хоть кусочек обнажённой кожи от его прожигающего взгляда, он перехватил их уже жёстче, сильнее вжав в кровать, лишая последней иллюзии контроля. По её рукам скользнул топ, взлетая вверх и отправляясь куда-то за подушку, в небытие. Он нависал над ней, и вблизи его лицо казалось ещё более чужим, почти нереальным в своей правильности. Кожа — бледная, но не больничной бледностью, а ровным, матовым оттенком, без единого прыщика или покраснения. На лбу, у самых волос, проступила тонкая испарина — несколько мелких капель, блестящих в тусклом свете комнаты. Волосы, тёмные и чуть вьющиеся, сбились в небрежные пряди, одна из которых упала на лоб, почти касаясь брови, и он даже не попытался её убрать. Его дыхание стало глубже,ноздри слегка расширялись при каждом вдохе. Губы, тонковатые, но чётко очерченные, были приоткрыты, а между ними виднелся край ровных, белых зубов. Когда он наклонялся ближе, она чувствовала его запах: смесь мыла, мужского пота с металлической ноткой и горький, сладковатый дым от сигареты, будто остатки вчерашнего дня, въевшиеся в одежду. Пульс на его шее, под тонкой кожей у ключицы, бился часто и сильно. Руки, которыми он сжимал её запястья, были твёрдыми, жилистыми, с выступающими венами на тыльной стороне ладоней. Кожа на ладонях оказалась сухой, чуть шершавой, с мозолями у основания пальцев — след от лука, с которым он практиковался каждый божий день. Когда он переместил руку ей на грудь, она почувствовала, какие у него длинные пальцы — они накрывали почти всю грудь, и подушечки были тёплыми, но не горячими, ровно настолько, чтобы чувствовать каждое прикосновение отдельно. Низ его живота, там, где она случайно задела бедром, оказался твёрдым, напряжённым — мышцы пресса прощупывались даже сквозь футболку. А ниже, в паху, ткань джинс была натянута, и когда он двигался, меняя позу, она краем глаза видела, как там всё пульсирует, перекатывается под тканью в такт его дыханию. Он не пытался это скрыть или, наоборот, показать, просто это было естественно, как биение сердца. Волнистые волосы Эллы, давно не знавшие расчёски, раскидались по всей подушке — одни пряди падали на плечи, другие касались лба, обрамляя лицо. Тоненький профиль девушки, когда она отвела голову в сторону, поражал мягкими, женственными чертами: по-детски округлые щёки, длинные, чуть подрагивающие, мокрые ресницы, вздёрнутый носик и пара крошечных родинок на скуле, к которым тут же прикоснулись влажные, горячие губы Кевина. Это прикосновение заставило Эллу выгнуться всем телом и почти шёпотом простонать — проскулить что-то жалкое, нечленораздельное, отчаянное, что застряло где-то в горле и вырвалось наружу тонким, дрожащим звуком. Он вихрем, словно непривычное торнадо, прошелся губами по нежной коже девушки, оставляя влажные следы. А когда отрывался — любовался мелкими красными и синими отметинами, что оставил пару дней назад. Кожа была такой тонкой, почти прозрачной, что запоминала всё, что с ней происходило, сохраняя каждую отметинку, словно скаутские награды, множеством крепившиеся к жилетке. Кевин поднял взор на отчаявшееся лицо Эллы. — Ты же любишь меня? Она опустила голову, глядя на него исподлобья. Парень возвышался над ней, сидя на её тазу, прижимая к матрасу, будто божество, которому положено отдавать дань, любовь, преданность. Он опустился, прижавшись животом к её низу, приблизившись к лицу, но оказался чуть ниже — так, что подбородком касался её груди. Руками он перебирал, аккуратно накручивая на кончик пальца светлую, словно пшеничное золото, прядь — мягкую, но пористую, чуть влажную. — Я думаю, ты будешь прекрасной мамой. — Он поцеловал её в ключицу, прямо в выступающую косточку, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Элла запрокинула голову и скорчила гримасу — мол, опять он несёт этот бред, будто ей уже до тошноты надоели его слова. На глазах снова закипали бусины слёз, которые он бережно смахивал пальцами, втирая влагу в её скулы, в самую кожу, будто пытаясь оставить там ещё одну невидимую метку. Он приподнялся, нависая над ней защитным куполом, и начал медленно стягивать трусики. Тонкая ткань с сухим шорохом скрутилась и легко сползла по бёдрам, открывая взгляду треугольник лобка с едва вьющимися светлыми волосками и ниже — то, что было скрыто ото всех, кроме него. Он бессовестно, без предупреждения вонзил два пальца внутрь. Необстриженные ногти — короткие, но с жёстким краем цеплялись за нежную, пупырчатую слизистую преддверия, яростно продвигаясь дальше, проникая глубоко, минуя наружный сфинктер и скользя по рифлёной поверхности стенок влагалища, которые тут же сократились, сжимаясь вокруг его пальцев. Внутри было жарко, обжигающе горячо, всё так же тесно и влажно — железы уже выделили достаточно смазки, чтобы принять его без лишнего сопротивления. Элла вздрогнула всем телом, вцепилась пальцами в одеяло и коротко, сдавленно вскрикнула, но тут же замолчала, когда он замер. Упёрся костяшками во что-то глубокое и просто находился там, не шевелясь, давая ей прочувствовать каждую пульсацию его пальцев внутри, каждый миллиметр чужеродного присутствия в самом интимном месте. Сквозь тонкую стенку влагалища, она почти физически ощущала напряжение его другой руки, сжимающей её бедро. А глубоко внутри, там, куда он не доставал, где-то у самой шейки матки, зарождалась глухая, пульсирующая боль. — Кев… Вынь их, пожалуйста… — Элла скорчила жалобное личико, дрожа от боли. Она почувствовала, как он высвободил её промежность от своих пальцев и прислонился пахом к мягким нижним губам. Сквозь грубую джинсу она чувствовала, как он прижимается к ней твёрдым, напряжённым членом — она ощущала его длину, плотно прижатую к её клитору и половым губам, разделённую лишь тонкой тканью её трусиков и его джинсов. — Я хочу, чтобы ты сделала это сама. — Он слегка приподнял таз, без слов давая понять, что именно девушка должна сделать. — Что? — Элла приоткрыла рот, оперлась локтями о матрас, приподняв спину, пытаясь осмыслить его предложение. Однозначно мерзко. Унизительно. Но почему-то… притягательно. Она покачала головой из стороны в сторону, но Кевин уже взял её за руку, лишая опоры, но не давая опуститься слишком низко. Он водил её напряжённой ладонью по своей ширинке, и холодный металл молнии царапал нежную кожу её пальцев, оставляя на подушечках едва заметные белые полоски. Кевин улыбнулся и встал с неё, сел на край кровати и пододвинул к себе пакет с гостинцами. Там лежало всё её самое любимое — всё, что он выписал для себя из её заметок и переписок: творожное печенье, нектарины, красные яблоки, маленькие мандаринки и две бутылки колы зеро. Он достал одну, открутил крышку со звонким пшиком, отпил, поставил на тумбу и раскинул руки по бокам назад, упираясь ладонями в свои бедра и держась за джинсы. Элла за это время села на колени, стеснительно глядя вниз, на свои ляжки. Кевин приподнял рукой её лицо за подбородок. Её лицо сейчас было воплощением усталости и беспомощности. Кожа — бледная, с лёгким сероватым оттенком у крыльев носа и под глазами, где тонкие синеватые круги залегли глубоко, почти до скул. Щёки, обычно мягкие и округлые, сейчас казались впалыми, осунувшимися — под скулами проступила едва заметная тень, которая делала черты острее, взрослее, но при этом беззащитнее. Глаза — её главное оружие и главная выдача — были припухшими, с покрасневшими белками и опухшими веками. Ресницы, длинные и светлые у корней, слиплись от слёз в неровные тёмные пучки, оставляя на верхних веках влажные, блестящие дорожки. Радужка — светло-серого, почти прозрачного оттенка с тёмным ободком по краю — сейчас казалась мутной, потерявшей свой обычный блеск. Зрачки были расширены настолько, что съедали почти всю серую часть, делая взгляд глубоким, тёмным и пугающе пустым. Она смотрела на него не с ненавистью и не с мольбой — она смотрела с полной, абсолютной капитуляцией, как затравленный зверёк, который перестал искать путь к бегству. Брови, тонкие и светлые, были сведены к переносице, оставляя между ними вертикальную складочку — след постоянного напряжения последних дней. Лоб пересекали едва заметные морщинки, которых раньше не было. Нос — маленький, с чуть заметной горбинкой у переносицы и мягкими, округлыми крыльями — слегка подрагивал при каждом вдохе, а из ноздрей, когда она особо глубоко вздыхала, вырывался тихий, свистящий звук. Губы, обычно бледно-розовые и пухлые, сейчас потрескались в уголках, нижняя была прикушена до белой полоски, а на верхней, чуть выше линии смыкания, запеклась крошечная капелька крови — она сама не заметила, когда прокусила кожу. Подбородок мелко дрожал, выдавая нервное напряжение, а на шее, чуть ниже челюсти, вздулась тонкая жилка, пульсирующая в такт частому, неровному сердцебиению. Пара родинок — одна на правой скуле, чуть выше линии губ, и одна у самого края нижней челюсти — сейчас казались особенно тёмными на фоне общей бледности кожи. Волосы, разметавшиеся по плечам и спине, прилипли к влажным вискам и шее тонкими, светлыми прядями, обрамляя лицо неровным, растрёпанным ореолом. Он, словно хваля своего питомца, нежно гладил её подбородок, большим пальцем проводил по линии челюсти, спускался к шее, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Его прикосновения были почти ласковыми, но от этого становилось только страшнее. — Давай, — тихо сказал он. Элла взглянула на набухший бугор под джинсами и поняла — она уже имела с ним дело. Она знала всю его мощь, помнила, на что способен этот внушительный орган, как глубоко он проникал, как разрывал её изнутри, как пульсировал, изливая в неё горячую, густую жидкость. Воспоминание отозвалось тупой болью где-то внизу живота. А был ли выбор? Ослушаться, попытаться сбежать и снова угодить в его безжалостные, сильные руки с ужасными намерениями? Или подчиниться, сделать, как он хочет, и посмотреть, что будет дальше… Может, это его смягчит. Может, он станет чуть добрее, чуть менее жестоким. Глупая, отчаянная надежда, но держаться больше было не за что. Элла неспешно подвела руки к ширинке. Пальцы дрожали, когда она взялась за бегунок молнии. Металлический звук разнёсся по комнате — резкий, неприятный, окончательный. Она расстегнула молнию, затем, с трудом поддавшись уговорам собственных пальцев, отодвинула пуговицу. Ткань джинсов, находившаяся под сильным напряжением, мгновенно разошлась в стороны с тугим, глухим хлопком. Осталась последняя преграда — тонкая ткань боксеров, под которой отчётливо проступали очертания: толстый ствол, оттопыривающий материю, тёмное пятно влаги на самом верху, где головка уже выделила первую каплю смазки. Здесь Кевин решил помочь. Он обхватил её ладони своими — его пальцы были сухими, горячими и такими сильными, что ей показалось, будто кости сейчас хрустнут. Он начал орудовать её руками как своими собственными — резко спустил вниз и джинсы, и боксеры одним движением, оголяя член полностью. Тот выскочил наружу, упругий и тяжёлый, ударившись о низ его живота с влажным, глухим звуком. Кожа на члене была натянута до блеска, тёмно-розового, почти красного оттенка у головки и чуть светлее у основания. Вдоль всего ствола проступали вздувшиеся вены — синеватые, извилистые, они вились от основания к головке, пульсируя в такт его сердцебиению. Член дёрнулся, качнувшись в воздухе, и из крошечного отверстия на головке выступила новая капля смазки — густая, тягучая, она повисла на кончике, прежде чем медленно потечь вниз по головке. Запах — острый, мужской, с нотками пота и мускуса — ударил в нос, смешиваясь с ароматом его одеколона и той сладковатой дряни, что он курил. Прикусив губу, дрожащая девушка наблюдала, изучала его член, готовясь к неизбежному. Она качнула головой в сторону, потом вниз, будто у неё не было ни малейших подозрений и ни грамма знаний о дальнейших действиях. Кевин ухмыльнулся одной стороной рта, обнажая клык. Он стал надвигаться на неё, сначала бережно толкнул рукой в плечо, словно подталкивая её назад, чтобы она легла на спину. Потом, сидя на коленях, подтянул её за ноги к себе — резко, жадно, но следом заставил забыть об этом грубом движении нежным поцелуем посередине груди. Сгорбившись, устраиваясь поудобнее, он спускался вниз по грудной клетке, пересчитывая губами каждое ребро, ведя дорожку влажных поцелуев по солнечному сплетению до самого пупка. Он запрокинул её ноги себе на бёдра, устроившись в максимально удобное положение посередине, и вжался стволом, соприкоснувшись с самым сокровенным местом. Элла ахнула. Одной рукой пыталась оттолкнуть его ногу, второй вцепилась в ткань подушки над своей головой. Всё это время она смотрела вниз, на кульминацию момента. Кевин взял её за щиколотки и слегка приподнял ноги, натягивая кожу на вульве, которая собралась в глянцевые, натянутые складки. Половые губы, припухшие и влажные, слегка разошлись, открывая розовато-красный вход. Он намочил палец каплей слюны, провёл по отверстию, совсем немного проникая фалангой внутрь, смазывая преддверие. А следом, без паузы, вторгся членом — медленно, но неумолимо проникая внутрь, раздвигая тугие стенки, пока не упёрся в самый конец. Элла ахнула, инстинктивно сжала ноги, но Кевин тут же мастерски разжал их широко, не позволяя ей прикрыться. Девушка сжала кусок ткани в кулаке, второй рукой вцепилась в его бедро, учащённо дыша. Она зажмурилась и вдруг поняла: внутри неё чувствуется лишь сильная пульсация, лёгкое дрожание плоти, но больше ничего. Он не толкался глубже, лишь просто находился там, заполняя её полностью, давая прочувствовать каждый миллиметр своей длины. Она подняла взор на его раскрасневшееся лицо. — Попроси меня, Элли. — А? — Она выдохнула, вопросительно изогнув бровь. — Ты же хочешь, чтобы я продолжал? Неистово трахал тебя, доставлял удовольствие? — Я никогда не хотела этого осознанно. — Но твоё тело говорит обратное. — Он оглядывал её набухшие соски, раскрасневшиеся щёки, маленькую капельку слюны в уголке губ и эти беспомощные, полуприкрытые ресницами глаза. — Зато я нахожусь в чистом разуме и… осознаю, что это всё неправильно и… мерзко… — Ты в этом уверена? Он схватил её левую ногу и прижал к правой, переворачивая её в другую позу. Плотно сжав обе ноги вместе, он положил их на кровать, и ему открылся новый вид — на круглое, мягкое бедро с едва заметной выступающей косточкой у таза, на изгиб поясницы, на то, как её ягодицы напряглись в ожидании. Впитывая в себя смесь его почему-то приятного и почти родного пота, своего страха и той странной, приторной нежности, которой он окутывал этот акт, она откидывала голову назад, впиваясь затылком в мягкую подушку. Будто падала в невидимый водопад, водопад иллюзий, где надежда на любовь и обещание удовольствия смешивались в мутный, отравленный поток. Открывая глаза, она так тонко, из-под полуопущенных ресниц, следила за его лицом. Видела, как его зрачки закатывались куда-то глубоко, почти исчезая за белками, как мелко дрожали сведённые брови и как его губы — мужественные, властные, сейчас приоткрытые, сжимались в напряжении. Он высовывал кончик языка, облизывая пересохшие губы, и следил взглядом за тем, как его член исчезал в тугих складках её плоти, а потом медленно выходил назад, обнажая влажный, блестящий ствол, покрытый её естественной смазкой, смешанной с его собственной влагой. Он прижался к ней, почти навалившись, оказавшись максимально близко к её лицу. Его горячее дыхание, с сладким привкусом колы, касалось её губ. Он вслушивался в её стоны, смотрел глубоко в глаза, будто пытаясь проникнуть взглядом в самое нутро. В порочное, отчаявшееся нутро, которое предавало её с каждым движением. Она чувствовала внутри ритмичные сокращения мышц, сжимающихся вокруг него помимо её воли. Где-то в глубине, у самой шейки матки, пульсировала острая горошина боли: будто инородное тело, застрявшее в живой плоти, которое тело инстинктивно пыталось вытолкнуть наружу. Эта горошина росла, расширялась, отдавая острой пульсацией от лобковой кости куда-то глубоко внутрь, в поясницу, в самый низ позвоночника. Но боль смешивалась с интервальными, рваными вспышками наслаждения. От каждого толчка, когда головка члена тёрлась о переднюю стенку влагалища, где-то у самого клитора, она ощущала щекотное, почти невыносимо приятное покалывание. Её ноги начинали дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью, мышцы бедер сводило сладкой судорогой. Пытаться отрицать было нельзя — он умел доставлять удовольствие. Знал, куда надавить, как войти, когда замедлиться. Но он не был щедр на него. Каждую вспышку приходилось вырывать у его тела, платить за неё новой порцией страха и унижения. — Есть ли смысл мне снова наполнить тебя спермой, Элли? — Он, сквозь сбивчивое дыхание, с хриплым и почти неестественным, будто женским, будто выдавленным из самой глубины удовольствия голосом, прошептал это ей прямо в щёку. Она смотрела на зеркало, стоящее в углу комнаты. В его мутной, слегка искажающей глади отражалась сцена, от которой перехватывало дыхание: крепкий парень, с взъерошенными тёмными волосами, закрывающими почти всё лицо, кроме острых, чётко очерченных скул. Он был в футболке, джинсы спущены до середины бёдер, сковывая движения, но не мешая главному. А под ним — маленькая, худая, абсолютно голая девушка, лежащая в откровенной, невероятно развратной позе, полностью отданная во власть его тела. Возможно, кто-то другой назвал бы это удачным кадром, почти кинематографически идеальной сценой для какого-нибудь домашнего порно. Рядом с Кевином всё казалось идеальным. Его недостижимо правильные черты лица — эти скулы, этот разрез глаз, эта линия челюсти — словно подсвечивали происходящее, добавляя перчинку, превращая насилие в нечто почти эстетичное. Почти. Она двигалась вверх и вниз в такт его сильным толчкам. Они то медленно нарастали, становясь глубокими и быстрыми, заполняя её целиком, до самого дна. То сменялись медленными, скользящими движениями, которые не достигали и середины, лишь лаская изнутри чувствительные стенки, дразня, растягивая удовольствие, смешивая его с почти невыносимым томлением. Её тело, вопреки всему, подстраивалось, отвечало, искало этот ритм, ловило каждое его движение, будто это было единственное, что оставалось. — Кев… Кевин… — Сквозь сбившееся дыхание и прерывистые стоны выдавила Элла, чувствуя, как каждое его движение отзывается где-то глубоко внутри. — Я прошу… хватит… хватит делать это со мной… — Ты столько просишь… Не понимаешь, что делаешь только хуже? — Он бережно, почти ласково провел ладонью по её волосам, приподнялся и продолжал вбиваться в неё мощными, глубокими толчками, от которых сбивался ритм её сердца. Его взгляд на секунду скользнул вверх, на маленькую икону, стоящую на полке. Иисус Христос в оранжевых тонах смотрел прямо на него, будто видел всё, что здесь происходило. Кевин усмехнулся уголком губ. — Ложь — тоже грех, Элли. Будешь гореть в аду вместе со мной. — Что? — Она сморщилась, пытаясь осмыслить очередную чушь, которую он нёс сквозь толчки и хриплое дыхание. — Я серьёзно. После всего, что между нами, пора бы уже признать: ты хочешь меня. Хочешь, чтобы я продолжал любить тебя. А не врала мне. Не знаю, есть ли об этом в Библии, но ложь во время соития должна жестоко караться. — Это бред… Почему ты пытаешься сделать меня плохой? Ты же понимаешь… что ты здесь монстр… — Мы — одно целое, Элли. Оба не должны гордиться тем, что делаем. — Ты… мерзкий ублюдок! — её голос сорвался в очередной длинный, протяжный стон, от которого внутри всё сжалось. Кевин ускорился, мощно, неумолимо, предвещая скорый конец. Но он не хотел заканчивать. Резко вышел из неё, ловко перевернул на живот, и перед ним открылись её округлые, упругие ягодицы, такие мясистые и податливые. Тонкая спина грациозно выгнулась, лопатки напряглись. Он намотал её волосы на кулак — туго, до лёгкой боли у корней, и вошёл снова, грубее и резче. Его толчки стали непредсказуемыми: то быстрыми и поверхностными, то глубокими, до самого предела, заставляя её тело вздрагивать и выгибаться навстречу. Она не могла угадать следующий ритм, и это смешивало удовольствие с лёгкой паникой, делая каждое движение острым, как лезвие. Он больно тянул её за волосы, откидывая голову назад, и с каждым звонким шлепком их тел вбивался всё глубже, сливаясь с ней в единое целое. Элла вытянула руки вперёд, вцепившись в скомканную простыню. Ноги сами приподнимались, скользя ступнями по его бёдрам, икры касались его спины, но какой-то внутренний страх не давал ей сжать их сильнее, ударить, оттолкнуть. Страх, что он накажет, что станет ещё жёстче. Или, что он, просто прекратит и не доведёт до конца? Он не видел её лица. А она в этот момент чувствовала, как глаза закатываются куда-то глубоко, а вокруг всё плывёт в тумане из запретной, желанной, пошлой жестокости. Стоны утопали в подушке, но всё равно прорывались наружу — громкие, свободные, отчаянные. Она была на своей территории, в своей комнате, и могла выпустить себя всю, без остатка. И присутствие Кевина уже не казалось чуждым, инородным. Оно вплавлялось в неё, становилось частью. Они и правда начинали сливаться в одно целое. Дабы закрепить результат, Кевин вжался в неё до упора и выпустил горячую, обжигающую изнутри жидкость. Её было так много, что она заполнила всё нутро до краёв, пульсируя горячими волнами. Их стоны слились в один долгий, вибрирующий звук — консонанс, разлившийся по комнате сладкой, запретной мелодией.