Любовь с первого взгляда.

Солнце, пробивавшееся сквозь занавеску, резало глаза, будто намекая на несвоевременность нового дня. Элла лежала неподвижно, сознание возвращалось тягуче и неохотно. Первым пришло не воспоминание, а ощущение — глухая, разлитая понизу живота ломота, будто всё тело кто-то перекрутил и бросил обратно, не следя за целостностью деталей. Она поднялась с кровати, и её отражение в зеркале заставило застыть. Лицо было бледным, под глазами лежали фиолетовые, почти синие тени недосыпа, веки припухшие и тяжёлые. Она медленно, почти ритуально провела пальцами по шее. Там, под пшенично-светлыми прядями волос, проступали синеватые пятна — нечёткие, но ясные в своём происхождении. Отпечатки пальцев? Следы от губ? Неважно. Они были.  Внутренняя поверхность бёдер ныла, а на коже, если присмотреться, виднелись бледные ссадины и красные полосы, немые свидетельства вчерашней хватки. Одевалась она механически, как автомат. Каждое движение отзывалось болью. Нежная ткань трусиков обжигала воспаленное, непривычно растянутое место. Блузка была новой и казалась чужой, слишком чистой и невинной для того тела, что скрывалось под ней, а та самая юбка превратилась из любимого школьного атрибута в тряпку, которая помнила жадные прикосновения чужих рук, сминалась под тяжестью чужого тела и теперь ненавистно натирала кожу, напоминая о каждой секунде унижения.  Походка её, когда она вышла из дома, была осторожной, слегка прихрамывающей — тело протестовало против каждого шага, вспоминая противоестественные углы и грубую силу. Зайдя в класс, её глаза инстинктивно, без малейшей команды разума, сразу же нашли Кевина. Он сидел на задней парте, развалясь, расслабленно откинувшись на спинку стула, и смотрел куда-то в окно. Вид его спокойной, почти скучающей позы вызвал в горле ком тошноты. Она сразу отвела взгляд, будто прикоснулась к раскалённому железу, и мигом, почти бегом, добралась до своей первой парты, где её уже ждала Лайза. — Элла, так разве можно?! Пропала вчера во время урока, забрала рюкзак и ушла, даже слова мне не сказала. И на звонки мои ты почему не отвечала?! — шипела Лайза, наклонившись к ней. Элла лишь глубоко вздохнула, размышляя, стоит ли выкладывать правду. Она разложила учебники и тетради на столе с неестественной, почти болезненной аккуратностью, упорно глядя перед собой, а не на подругу. — Элла, я с тобой говорю! — Лайза, как всегда, без лишних церемоний, грубо тряхнула её за плечо. Она часто позволяла себе такие резкие, излишне сильные касания, и сейчас это движение отозвалось в уставшем теле Эллы острой, мгновенной болью — будто кто-то дотронулся до глубокого синяка. — Мне стало очень плохо, голова разболелась, — отрезала Элла, отодвигаясь и уводя плечо из её хватки. — Извини, что так резко ушла. — А вечером ты мне почему не отвечала? Сложно уделить две минуты подруге, которая за тебя переживает? — Лайза нахмурила брови, её взгляд стал требовательным и колючим. — Я сразу же уснула, как пришла. Прости. Давай забудем об этом. Элла старалась говорить максимально мягко, но её голос звучал плоским и выгоревшим. Она прикрыла глаза, и перед веками тут же всплыли обрывки вчерашнего: грубые, чередующиеся с притворно-нежными касания; твёрдое, мускулистое тело, прижимавшее её к стене; его взгляд — хищный, упивающийся, изучающий её будто добычу. Эти мысли сплелись в голове в один плотный клубок из страха, отвращения и того самого глубокого, позорного возбуждения, которое пульсировало где-то внизу живота, напоминая о себе при каждом неловком движении. И она чувствовала его взгляд. Прямо сейчас. Она сидела на первой парте второго ряда, а он на последней парте третьего. Ему стоило лишь слегка повернуть голову направо, и между ними не оставалось никаких преград — ни чужих спин, ни столов, только прямая линия, ведущая к её затылку. Ей было физически противно, и она даже не решалась оглянуться, потому что знала — всё и так очевидно. Он наблюдает. И она, застывшая в своей парте, уже не чувствовала себя в безопасности даже здесь, среди людей. Урок был важным — алгебра. Учитель что-то объяснял про тригонометрические функции, но Элла чувствовала себя настолько ужасно, что все его слова тонули в густой, давящей тишине её собственных мыслей. Продолжая прокручивать вчерашние воспоминания, она поняла, что больше не выдерживает этого внутреннего давления. Резко, не спрашивая разрешения, она встала и вышла из аудитории. В тихом школьном коридоре, где лишь эхом доносились голоса из соседних классов, она сделала несколько шагов на непослушных, ватных ногах. Зайдя в уборную, она не посмотрела в зеркало. Вместо этого она упёрлась ладонями в холодный край раковины, наклонилась и попыталась разобраться в хаосе своей головы. Она пыталась будто бы шваброй вычистить оттуда все обрывки грязных фраз, все прикосновения, всё, что оставил в ней её насильник. --- В это время Кевин, сидя за партой, нервно и бесшумно постукивал кончиком ручки по столу. Его взгляд был прикован к не до конца закрытой двери, где мгновение назад мелькнул силуэт Эллы. Его чёрные глаза не шевелились, почти не моргали, он будто бы собирался с мыслями, взвешивал что-то. Решение пришло быстро. С абсолютной, леденящей уверенностью он поднялся со стула и, ловко обходя парты, бесшумно вышел в тот же коридор, направившись туда же, куда ушла девушка. Элла пальцами расчёсывала волосы, скользя по блестящим прядям, пытаясь счесать с них память о вчерашних прикосновениях. Она зажмурила глаза, представляя, что вышла из собственного тела и наблюдает за собой со стороны, как за незнакомкой. Но, открыв глаза, в отражении зеркала она увидела не одну, а две пары глаз — свои, полные ужаса, и холодные, тёмные — стоящего сзади… — Кевин! Какого чёрта… Парень оборвал её, резко обхватив рот обеими ладонями, и вжался в неё всем телом — пахом в ягодицы, грудью в спину. — Милая, ты соскучилась? — прошипел он, как змея, поворачивая голову вполоборота, но не отрывая взгляда от её отражения в зеркале. Элла инстинктивно вцепилась пальцами в его руки, пытаясь оторвать их, но его ладони, закалённые годами борьбы с тетивой лука, были твёрдыми и неподвижными, будто высеченными из камня. Он толкнулся бёдрами вперёд, прижимая её к раковине так, что холодный фарфор врезался ей в живот. Она согнулась, вынужденно подстраиваясь под изгиб рукомойника, и чуть не ударилась лбом о зеркало, но его хватка удержала её на месте. Он тоже слегка наклонился, чтобы его губы оказались прямо у её уха, не отводя взгляда от её отражения, прошептал: — Я всю ночь думал о тебе, Элли, и не мог просто так всё оставить. Я нашёл твою страничку в Тамблере, и обнаружил интересную деталь…  Глаза девушки округлились, в них смешалось осознание и полное, леденящее непонимание. Зачем ему это? Зачем искать её личный аккаунт?  — Майк Андерсон. Парень, все посты которого отлайканы твоим пальчиком и исписаны милыми комментариями, — произнёс Кевин, и его голос стал слащавым, жалобным. Он искусно изогнул брови, превратив своё лицо в маску наигранной грусти. — Меня накрыла волна ревности, Элли. Я не хочу, чтобы в нашей с тобой любви были какие-то… другие парни. Он нежно, почти ласково коснулся губами её кожи за ухом — жест, полный ложной нежности и скрытой угрозы. Элла со злостью выдохнула прямо в его ладони, прикрывавшие её рот. Звук вышел сдавленным, больше похожим на отчаянный, беспомощный стон. И этого оказалось достаточно. Его пах судорожно дёрнулся, и она почувствовала, как твёрдый, каменный от возбуждения член плотнее прижался к её ягодицам.  — Я умираю от любви к тебе, Элли. — его шёпот стал гуще, в нём зазвенела стальная нить. — Я уже владею тобой. Каждой твоей мыслью, каждым вздохом. Тот… Майк. Он думает, что имеет на тебя право? Пишет тебе? Смотрит на твои фотографии? Он прижался сильнее, и его дыхание стало горячим и неровным прямо в её волосах. — Я не позволю. Ты теперь моя.— он на мгновение замолчал, давая словам осесть в ней, как яду. — Я найду его. И сделаю так, что он сам удалит свой аккаунт. А тебя… я просто буду любить сильнее. Так сильно, что ты забудешь, как выглядели другие мужчины. Поняла? Элла отчаянно замычала ему в ладонь, её звуки были глухими, полными ужаса и протеста. Её пальцы впились в его кисти, царапали кожу, пытались отодрать эти железные тиски от своего лица — но он даже не дрогнул. Её борьба была жалкой, детской против его силы. — Тише, тише, — он прошептал уже почти нежно, но эта нежность была страшнее крика. — Не бойся. Это же любовь. Разве любовь не имеет права на ревность? Разве я не имею права защищать то, что принадлежит мне? Ты моя. С самого вчерашнего дня. — Кевин опустил руку, оставляя соседнюю также на губах девушки, завел её вниз, между ляжками Эллы, начал поглаживать выдвинутым безымянным пальцем пылающее, жестоко оскверненное, пульсирующее место, заставляя Эллу дрожать.  Он повернул её голову так, чтобы в зеркале она видела не своё отражение, а его — его тёмные, горящие одержимостью глаза, прижатые к её виску. — Скажи, что ты поняла. Или… — он слегка ослабил хватку на её рту, ровно настолько, чтобы она могла прошептать одно слово, но не закричать. Его другая рука немного сжала горячую, влажную кожу через ткань, напоминая о своём присутствии. — Или я докажу тебе это снова.  Элла резко обернулась и со всей силы оттолкнула от себя Кевина, ударившись ладонями о его твёрдую, неподатливую грудную клетку. Он лишь слегка отшатнулся, и в его глазах вспыхнула искра — смесь лёгкого удивления и глубокого, тёмного удовлетворения. Он ждал этой вспышки, этой попытки борьбы, и позволил ей случиться. — Отстань от меня наконец! Ты думаешь, тебе всё так просто сойдёт с рук?! — её голос сорвался, звонкий от ярости и боли. — Ты думаешь, если я никому не рассказала о вчерашнем, то буду молчать вечно?! — О, а ты расскажешь, — медленно проговорил он, кивая с преувеличенным, почти театральным удивлением. В его взгляде плескалась откровенная насмешка, будто она говорила не о нём, а о каком-то стороннем злодее, и он одобрял её смелость. — Я расскажу! — выкрикнула она отчаянно, и это прозвучало как клятва, вырванная из самого нутра. — Да, и тогда все увидят вот это. Он широко раскрыл глаза, игривая, зловещая ухмылка тронула его губы. Он наслаждался моментом. Медленно, с демонстративной нежностью он достал телефон и включил экран. На нём, в грязной, размытой, но совершенно недвусмысленной резкости, была фотография. Фотография её, снятая снизу, с того самого угла. На ней — девушка, прижатая к стене, юбка задрана до бедер, обнажая нежную, выпуклую кожу, испачканную белыми подтёками. Выше смятая блузка, ещё выше растрёпанные светлые волосы. И лицо — красивый профиль с пылающими щеками и слегка приоткрытыми в немом стоне губами. Снимок был развратным, лишённым всякой эстетики, особенно когда осознаёшь, кто на нём и с чьего телефона он сделан. Это был не просто кадр в котором отсутствовало хоть малейшее нежелание девушки, это было доказательство, превращавшее её из жертвы в соучастницу по версии любого постороннего взгляда. — Маленькая Элли соблазнила меня и заставила оттрахать её сладенькую киску, — с сладкой, ядовитой интонацией прошептал парень, держа телефон прямо перед её застывшим, побелевшим лицом. — Ты урод… — из её глаз мгновенно хлынули кристальные, горячие слёзы. Она поняла. Поняла всё. Если эта фотография попадёт к другим… Её репутация, которую она так старательно выстраивала годами, будет разбита вдребезги. Элла всегда искренне старалась быть хорошей: помогала, улыбалась, верила в лучшее в людях. Она избегала любых фильмов с драмой и предательствами, потому что они рушили её идеальный мир, и ненавидела ужасы — в самые страшные моменты она зажмуривалась, затыкала уши и мысленно молилась, чтобы всё закончилось хорошо. Она жила в своём хрупком, наивном мире. До этого момента. — Зачем тебе это нужно? — прошептала она сквозь слёзы, голос дрожал. — Это же не любовь. Так не бывает… Любовь — это другое. Ты просто маньяк! В приступе истерики она рванулась, чтобы вырвать телефон, и — о, чудо! Он легко поддался, словно Кевин и правда на мгновение выпустил его из рук. Но едва она отпрянула, повернувшись к нему спиной, он медленно, почти лениво обхватил её сзади в твёрдые, невыносимые «объятия», выхватил телефон обратно и ловко убрал его в узкий карман своих джинсов одним плавным движением. Элла обернулась к нему лицом. И в её глазах, полных слёз, вдруг вспыхнула последняя, отчаянная надежда. Она посмотрела ему прямо в глаза — искала в их тёмной глубине хоть каплю раскаяния, хоть намёк на человечность. — Я прошу, перестань. Прошу, удали это. Прошу, прекрати со мной это делать, — её голос звучал как последняя молитва, тонкий и полный отчаяния. — Элли… — он жалобно прошептал, подражая плаксивой интонации обиженной девочки. — Но как же моя любовь? Если я перестану это делать, ты перестанешь её чувствовать. А фото… — он сделал паузу, давая словам осесть, — оно останется у меня. В самых надёжных руках. — Он приобнял её за бёдра, его ладони плотно обхватили её, утверждая владение. — Нет! — Она с силой сбросила его руки с себя, отпрянув. — Я расскажу обо всём! Ты насильник, все узнают, что ты… — Да ты просто глупая тварь, — его голос внезапно стал низким и плоским, вся наигранная нежность исчезла, словно её и не было. — Начни уже ценить то, что я к тебе чувствую. Если ты хоть кому-то пикнешь, что я тебя трахал и это было против твоей воли, тебе, во-первых, не поверят. А во-вторых… все увидят это фото. Подумают, что ты сама захотела. Что ты меня провоцировала. Будь паинькой, Элли. Иди мне навстречу. И всем будет… лучше. Он медленно приблизился и снова обхватил её, на этот раз крепко, почти по-собственнически, прижимая к себе так, что она почувствовала его дыхание у своего виска и всю непреложность тупика, в который он её загнал.  Она не оттолкнула его. Будто смирилась. Будто приняла свою судьбу как неизбежность. Но в этот миг в голову пришла мысль — последняя, отчаянная карта. Она опустила голову, прижатую к его плечу, и ловким движением приподняла край блузки, обнажив участок кожи с синеватым синяком и красными, бледными, чуть выпуклыми царапинами. — Мне поверят. А доказательством будет это, — еле слышно, но чётко пробормотала она, глядя в сторону. Расчёт был прост: он услышит. И, может быть, наконец напряжётся. — Докозательством? — Он слегка отстранился, всё ещё держа её, и опустил взгляд на оголённый участок кожи. — О, ты об этих отметинах, — Его голос зазвучал с наигранным умилением. — которые я оставил в порыве дикой страсти? Прости, я очень сильно напрягся когда кончал, и даже не заметил что сжал твою кожу до такого состояния. — Его тошная, смущающая прямолинейность заставило Эллу снова потерять надежду.  Он смотрел на свои «творения» с какой-то извращённой гордостью и, улыбаясь, протянул руку, чтобы прикоснуться к ним холодными пальцами. Элла резко одёрнула ткань вниз, пытаясь спрятать следы. Но он не смутился. Он поднял на неё взгляд — абсолютно равнодушный, с той же самой ядовитой ухмылкой на губах. А потом медленно, демонстративно зарыл обе ладони под тонкую ткань её блузки, грубо сжимая её бока. От резкого холода его кожи, от интенсивного, болезненного сжатия и от моральной боли — от того, что он снова заполучил то, что она пыталась укрыть, она стиснула зубы. Инстинктивно её руки упёрлись в его грудную клетку, не отталкивая, а просто пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом падении. Он приблизился и прильнул к губам девушки, на что она отчаянно старалась не отвечать, сохраняя холодную неподатливость. Но Кевин действовал напористо: он проталкивал язык максимально глубоко, щекоча само горло, вдалбливаясь в её рот с властью и пугающей жестокостью. Внезапно в коридоре раздался резкий стук подошв о кафель — быстрый, навязчивый шаг. Кевин среагировал мгновенно. Он рванул девушку на себя, и они ввалились в тесную кабинку, едва успев повернуть ключ. Элла не успела даже пискнуть. Пока парень напряженно прислушивался к звукам снаружи, она, испуганно прижав пальцы к губам, вжалась в холодную стену, пытаясь сохранить хотя бы миллиметр личного пространства. Кевин обернулся и прищурился, расплываясь в торжествующей улыбке. Не отрывая взгляда от её глаз, он медленно опустился на корточки. Элла затравленно наблюдала за тем, как его лицо становится всё ниже.  Медленным, почти гипнотическим движением он стянул с неё юбку. Девушка нервно мотнула головой, беззвучно умоляя его остановиться, но он лишь едва заметно покивал в ответ, утверждая свою волю. Прильнув губами к её лону, он коснулся скрытого в складках клитора кончиком языка сквозь тонкую ткань белья. Элла вскинула голову, обнажая тонкую линию шеи и острые скулы, и крепко зажала рот обеими руками. Кевин стал действовать активнее, дразня её через преграду, пока окончательно не стянул трусики. Теперь его взору открылась вся её нагота. Он обхватил её бедра, резко притянув их к своему лицу, вдыхая сладкий аромат нежности и тающей неприкосновенности. Его язык углубился, касаясь нежных малых губ, уже налившихся ярким цветом. Он ласкал их края, вызывая у неё смесь жгучей боли снаружи и невыносимого, щекочущего томления внутри. Ноги Эллы дрожали. Она смотрела в потолок, затаив дыхание, чтобы не выпустить ни единого вздоха, пока за дверью раздавался шум воды и сухой щелчок закрывающейся двери туалета. В этот миг её самообладание рухнуло. Стоило Кевину ускориться, сосредоточив всё внимание на чувствительном, набухшем клиторе, как она сорвалась на громкий, отчаянный стон. Она прижала тыльную сторону руки к губам, а другой впилась в волосы Кевина. Сначала робко, но поддавшись нарастающему ритму, начала сжимать его пряди, оттягивая голову назад в такт пульсации внизу. Элла сама прижимала его лицо к своим бедрам, но не пытаясь защититься, а в неистовом желании полностью отдаться. Парень чувствовал, как горячая, прозрачная влага течет по его подбородку. Он с жадностью ловил каждую каплю, лаская нежные розовые складки, высасывая их насухо и прижимаясь к ней всем лицом, желая окончательно завладеть этой ускользающей близостью. — Нет…— Шепот девушки потерялся в горячем, невидимом облаке воздуха. Взгляд устремился вверх, в потолок, усеянный мелкими трещинами и пятнами от влаги. Она видела бледный, безликий пластик светильника, мутное отражение в полированной поверхности вентиляционной решётки, что угодно, только не его. Но она чувствовала его. И в её воображении, против её воли, возникал образ: его губы, влажные и мягкие, прижатые к самой её уязвимости; его язык — розовый, проворный, настырный — исследующий, ласкающий, вторгающийся. В её голове он выглядел одновременно отвратительно и соблазнительно: красивый юноша, совершающий самый интимный акт с жестокой, методичной точностью палача.  Он был и монстром, и любовником, и тюремщиком, и источником того невыносимого, предательского удовольствия, что начинало растекаться по её телу волнами жгучего стыда. Она видела его с закрытыми глазами — таким, каким боялась признать: властным, абсолютно поглощённым процессом обладания, красивым в своей жестокой одержимости. И от этого осознания её захлёстывала новая волна ненависти к нему и, в большей степени, к себе самой. Когда её ноги пронзила ярая, неистовая судорога, заставив их бешено задрожать и подкашиваться, Кевин помогал ей устоять, но не с нежностью, а с преданной, почти ритуальной фиксацией, крепко удерживая её бёдра на месте, не позволяя ей упасть или уклониться. Элла застонала — громко, отчаянно, так, что звук, казалось, разорвал тишину кабинки. Она задыхалась от переизбытка ощущений, болезненно закусила губу, её пальцы впились в его волосы, сжимая их в такт судорожным сокращениям бёдер, которые всё ещё обхватывали его лицо. Пять долгих секунд эта вибрация сотрясала её изнутри, мучительная и всепоглощающая, прежде чем постепенно утихнуть, превратившись в редкие, интервальные, уже почти болезненные содрогания. Парень неспешно поднялся, и взору девушки предстало его лицо: растрёпанные чёрные волосы, влажные, отёкшие губы, блестящие капли на подбородке и тот самый довольный, тёмный взгляд, в котором читалось торжество и глубокая, утробная удовлетворённость. — Хорошо ты меня потрепала, — проговорил он, начиная поправлять причёску и изучая своё размытое отражение в отполированной, зеркальной поверхности стены. — Не думаешь отплатить? Элла, всё ещё приходя в себя, с лёгким страхом и полной физической опустошённостью во взгляде, смотрела на него. Он же, властный и уверенный, зная, что застал её врасплох и беззащитной, возвышался над ней, буравя её тем же пронзительным, требовательным взглядом. Он медленно провёл большим пальцем по своей нижней губе, стирая остаток влаги, но не скрывая её блеска. Его глаза, тёмные и неподвижные, скользнули вниз, к линии её рта, задержались там на секунду, полную тихого, неоспоримого намерения. — Ты так красиво стонешь, — произнёс он голосом низким, почти задумчивым, но каждое слово было отчеканено из стали. — Мне интересно, какие звуки ты издашь, когда твои губы… познакомятся с моим членом. Тебе же он уже не в новинку, да?  Он сделал маленький, почти незаметный шаг вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние в тесной кабинке. Его рука поднялась не для ласки, а для указания он провёл кончиком указательного пальца от её подбородка вниз, вдоль линии горла, не касаясь кожи, но оставляя за собой невидимый, жгучий след. — Я думаю там еще более узко, чем было внутри твоей киски. — Он наклонился чуть ближе, и его следующая фраза выдохнулась горячим шёпотом прямо в пространство между её губ. — Ты же хочешь быть хорошей девочкой, правда? Хочешь отплатить мне за свое удовольствие? Его свободная рука опустилась к поясу его джинсов. Звук расстёгиваемой ширинки в тишине кабинки прозвучал очень звонко, будто приговор. Это был не вопрос и даже не приказ в чистом виде. Это был естественный ход вещей в его извращённой логике: она получила своё, хоть и даже против воли, и теперь его очередь. Он прижался пахом к её лону, растирая возбуждённым членом нежную, оголённую кожу, смазывая и подготавливая себя. Одной рукой он почти ласково погладил её щёку, в то время как другую, с расправленными вдоль пальцами, грубо засунул ей в рот — все четыре, до самого горла, пятым оперся ей в щеку. От внезапного, глубокого напора у Эллы схватили пустые, сухие рвотные спазмы. Она закашлялась, слёзы брызнули из глаз, её тело напряглось, пытаясь вытолкнуть вторжение, но он вынул руку лишь тогда, когда сам счёл нужным: медленно, с влажным, непристойным звуком. Пока она давилась и откашливалась, он двумя руками обхватил её лицо, притянул к своим губам и коротко, звучно чмокнул, будто ставя печать. Затем, не давая опомниться, надавил на её плечи, заставляя опуститься. Элла сначала неуклюже осела на пол, но Кевин тут же подхватил её и усадил перед собой на колени, одной рукой поглаживая по голове, как покорного щенка. — Будь послушной, хорошо? — его голос звучал как сюсюкающая команда. Элла молчала. В её широко распахнутых глазах, где длинные ресницы почти касались бровей, плавала густая смесь отвращения, грусти и какой-то новой, пугающей покорности. Чтобы смотреть на него, ей пришлось высоко запрокинуть голову, натянув нежную кожу на шее, и эта вынужденная, уязвимая поза показалась ему до абсурда милой. — Ты же хочешь заглотнуть мой член, да? — с той же сладкой улыбкой прошипел он. Его рука обхватила её затылок, и он её же головой стал водить по твёрдому бугорку под тканью своего белья, прижимая её щёку к упругому стволу. Она прикрыла один глаз, веко которого скользило по шершавой ткани, а вторым смотрела прямо на него. Что-то в ней и правда переключилось после оргазма. Может, это была истощающая усталость, сломившая последний оплот воли. А может, где-то в самых тёмных, биологических глубинах начало доминировать греховное желание чувствовать приятное, даже если его источник был монстром. Тем более что Кевин внешне не вызывал у неё отторжения — его черты лица, красивые и чёткие, нагло будили в ней какую-то извращённую симпатию, против которой она уже не могла бороться. Она сглотнула слюну, когда он стянул с себя бельё. И теперь ей открылось то, чьё твёрдое, пугающее очертание она чувствовала вчера внутри себя. Он был огромным. Элла не могла поверить, что её тело вообще способно было вместить это. Она заморгала, пытаясь стереть ужасающую картину, но реальность не менялась: внушительная длина, капля прозрачной влаги на самом кончике — всё это было одновременно отталкивающе и гипнотически притягательно. Её страх смешался с леденящим осознанием полной власти, которую он над ней имел. И с ещё более страшным пониманием, что часть её уже не хочет сопротивляться. Кевин с самодовольной, широкой ухмылкой наблюдал за ней сверху вниз. Он читал в её глазах целый спектр — страх, отчаяние, полную беспомощность, но также и то самое, предательское возбуждение, смешанное с усталой, почти апатичной покорностью. Это зрелище вызвало в нём новый прилив искажённой нежности, ведь это было окончательным доказательством его власти, его полного овладения. Он подался вперёд, дотронувшись горячим, твёрдым членом до её щеки. Она даже не отпрянула. Он довольно цокнул языком, запрокинул голову и тихо рассмеялся — звук был низким, влажным и полным презрительного торжества. — Недолго ты сопротивлялась, — выдохнул он, опустив взгляд на неё снова. — Теперь уже всё нравится? Всё тебя устраивает? — Его ладонь нежно погладила её по голове, как будто он хвалил послушного питомца. Элла, окончательно запутавшаяся в собственном отчаянии и предательских ощущениях, на миг прозрела. Она попыталась вскочить, но его крепкая, как тиски, рука мгновенно опустила её обратно на колени. — Ну-ну, куда это? — насмешливо протянул он. — Ты же уже начала… Так доводи дело до конца. — Он шлёпнул её членом по щеке, оставив на коже влажный, липкий след. И тогда в ней что-то сорвалось. Элла начала отчаянно бить его по ногам, пытаясь вырваться. Она открыла рот, чтобы наконец закричать, но в ту же секунду в нём оказалась головка его члена, а следом, с грубым, беспощадным напором, погрузилась и вся остальная длина. Он вошёл до самого конца, одной рукой мертвой хваткой фиксируя её голову, и слегка сгорбился от внезапного, почти болезненного удовольствия. Внутри было невероятно тепло, влажно, а чувствительная кожа сжималась языком и горлом, стенки которого натягивались до предела. Он резко, почти судорожно начал двигаться, прорываясь вглубь её горла. Звуки заполнили кабинку — непристойное, влажное хлюпанье, приглушённые шлепки кожи и его собственные тихие, прерывистые стоны, глушившиеся от учащённого дыхания. Девушка что-то мычала, её руки слабо бились о его бёдра, пытаясь оторвать себя, но его хватка лишь крепчала, сильнее вгоняя её голову навстречу каждому толчку. Нос Эллы уткнулся в его лобок, перекрывая дыхание. На секунду он слегка отстранялся, давая ей глотнуть воздуха, но не выпуская полностью, лишь играя с глубиной, медленно и методично натягивая её щёку, растягивая рот. А затем снова погружался в слабо разработанную, но на удивление податливую глотку, пока ритм не становился всё жаднее, всё беспощаднее. Элла, сквозь слёзы и туман в глазах, видела лишь размытый, дрожащий от быстрых толчков силуэт Кевина. Его лицо было скрыто взъерошенными чёрными прядями, которые прыгали в такт движениям. Мелькал лишь крошечный участок глаза — крепко зажмуренный, с длинными ресницами, прилипшими к влажной коже. В такие моменты он казался ей уязвимым, почти человечным, он терял железный контроль, его стоны становились высокими, сладкими и отчаянными, словно вырывались из самого детства, из той части души, где ещё не было этой тьмы. Она понимала, что он морально болен. И где-то в самой глубине, вопреки всему, в ней шевелилось жалкое, извращённое желание понять. Посмотреть на этот ужас со стороны, как на симптом, а не как на личное уничтожение. Но физическая боль, удушье и насильственная близость не давали мысли оформиться. Они затапливали её сознание горячей волной чистой, животной ненависти и отвращения, которые сжигали любое сочувствие на корню. Кевин же, захлёбываясь новой волной эйфории, продолжал играть её головой, как дорогой, сложной игрушкой. Он то поворачивал её в сторону, натягивая щеку до предела, чтобы чувствовать, как кожа растягивается вокруг него. То насаживал глубже, заставляя её гортань судорожно сжиматься. А то, замедляясь, нежно проникал лишь головкой в сомкнутые, покорные губы, имитируя чудовищную, извращённую пародию на поцелуй — жест, который в его искажённом восприятии мог сойти за нежность, за момент близости между любящими. В этой пытке была своя, безумная эстетика, и он наслаждался ею в полной мере, сливая воедино боль, власть и извращённую форму любви. После ещё десятка глубоких, животных толчков, направленных прямо в её горло, в уборную снова кто-то вошёл. Тихий скрип открывающейся двери заставил Кевина замолкнуть в движении. Он резко вытащил голову Эллы, отстранив её. Девушка, оглушённая собственным состоянием, не сразу уловила посторонний звук и смотрела на него затуманенным, непонимающим взглядом. — Элла? Ты тут? Тебя уже полчаса нет на уроке. Учитель спрашивал, и я волнуюсь. Голос был знакомым, пронзительным и тревожным. Лайза. Глаза Эллы округлились от ужаса и дикого желания быть спасённой. Она мгновенно хотела закричать, но осознание собственного положения — почти слетевшая одежда, заплаканное лицо, стоящий перед ней оголенный Кевин, заставило её сомкнуть губы в тугую, бессильную нить. Крик застрял в горле, задушенный стыдом и страхом. Кевина позабавила эта ситуация. Искра садистского веселья мелькнула в его взгляде. Он приподнял Эллу, которая беззвучно, на дрожащих ногах встала и повернулась ближе к двери, не касаясь замка, просто чтобы её голос лучше слышали снаружи. — Я здесь… всё хорошо! — её голос прозвучал неестественно высоко, с дрожью. — Я просто… Она почувствовала, как его ладонь, уже влажная от слюны, скользнула между её ног, грубо проведя по половым губам, но не для удовольствия, а просто чтобы смазать. И в тот же миг он просунул в неё член, входя без усилий. Девушка глубоко, судорожно вдохнула и тут же зажала рот рукой, чтобы не вырвался стон. Она упёрлась ладонями в дверь, но тут же отдернула их — а вдруг снаружи видна вибрация? В поисках опоры она беспомощно замерла, и в этот момент Кевин с пародией на заботу обнял её сзади, «помогая» держать равновесие. Толчки начались снова — ровные, методичные, со средним темпом. Они не нарастали и не стихали, казались почти обыденными на фоне всего, что было до этого. Их нельзя было сравнить ни со вчерашней яростью, ни с той животной скоростью, с которой он только что использовал её рот. Это было что-то другое: холодное, контролируемое унижение под аккомпанемент тревожного голота подруги за тонкой дверью. Каждое движение было тихим, но от этого не менее проникающим — и в тело, и в душу. — Элла? Ты точно в порядке? — Да! — девушка тут же прижала ладонь ко рту, гася прерывистый вздох, и крикнула слишком громко, слишком поспешно. — Подожди меня… в классе. — Она вынужденно подстроила фразу под ритм его неумолимых, ровных толчков. — Я, кстати, хотела спросить… — голос Лайзы за дверью приобрёл тот самый сплетнический, заговорщицкий оттенок. — Тот вчерашний тип… Ты не из-за него так резко смылась? В глазах Эллы на миг вспыхнула дикая, иррациональная надежда: скажи, Лайз, скажи, что что-то заметила, почувствовала. Это возможность поделится, попросить о помощи. Но в ту же секунду Кевин, словно угадав её мысль, резко впился зубами в её оголённое плечо — укус был болезненным, властным, немым напоминанием о фотографии, о его праве, о молчании. — Не-ет… — её голос сорвался. — Я просто… хотела показать ему школу… — Она стиснула зубы, чувствуя, как Кевин внезапно выходит из неё, но лишь для того, чтобы ловко натянуть её юбку, свисающую на коленях, обратно. Его пальцы аккуратно расправляли ткань там, где она могла издавать предательский шлёпок кожи о кожу, движение, напоминавшее странную, аккуратную заботу. Этот жест был настолько неожиданным, что на мгновение сбил её с толку, заронив в смятённый разум ядовитое семя сомнения: а может, в нём есть что-то ещё? Может, это не только насилие? — Показала пару кабинетов и всё… Потом стало плохо, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Поняла тебя, — протянула Лайза. За дверью послышался лёгкий шорох, будто она облокотилась о стену. — Я, кстати, заметила… Когда ты ушла, я за ним понаблюдала. И знаешь что? — в её голосе зазвенела та самая сплетническая, довольная улыбка. — На него постоянно пялилась Джулия. Прям глаз не сводила! Ну типо, блин, ей и так все внимание достаётся, а теперь, видимо, и на него запала. Хотя… — Лайза усмехнулась, и Элла мысленно представила, как та оценивающе смотрит на своё отражение в зеркале. — Неудивительно. Я бы за ним тоже понаблюдала. Как думаешь, может, стоит? Утереть нос этой дуре и… соблазнить его? — Шатенка победно покрутилась на месте, и Элла почти физически ощутила, как взметнулась её юбка. «Боже… если бы ты только знала» — пронеслось в голове Эллы, горько и безнадёжно. Эти слова были обращены и к подруге, и к себе самой, к той наивной девушке, которой она была ещё вчера. А сейчас она стояла здесь, в грязной кабинке, с пульсирующей болью между ног, со следами его зубов на коже и с его тихим, властным присутствием за спиной, которое теперь ощущалось не только как угроза, но и как нечто… привычное. Кевин в этот момент слегка замедлил движения, явно обдумывая услышанное. Элла чувствовала шеей, как его дыхание стало ровнее, задумчивее, но ритм толчков не сбивался — методичный, властный, будто отбивающий такт её нового существования. — Ладненько, обсудим ещё! Жду тебя в классе, и давай побыстрее там, — бросила Лайза, и её шаги, лёгкие и беззаботные, удалились, а за ними прозвучал финальный щелчок захлопнувшейся двери. В тот же миг Кевин вынул себя из неё, отпуская. Воздух с резкой, почти болезненной прохладой хлынул на освобождённую кожу. Элла обернулась к нему лицом, и в её глазах горели слёзы, ярость и полное опустошение. — Да ты что, охренел?! Парень лишь склонил голову набок, водя кончиком носа из стороны в сторону, как бы обнюхивая воздух, полный её страха и унижения. — Значит… запала Джулия? — протянул он, растягивая слова. — И твоя подруга тоже. Она довольно миленькая… Может, стоит попробовать?.. Я подойду к ней со спины, прислонюсь и крепко сожму за талию, потом начну целовать шею… Он явно ждал реакции. Жаждал её. И внутри Эллы, к её собственному ужасу, что-то ёкнуло — негодование, смешанное с чем-то тёмным и липким. «Сраный стокгольмский синдром», пронеслось в голове. Ей не хотелось, чтобы он прикасался к другим. Она пыталась оправдать это благородными порывами — защитой подруг, волнением за невинных. Но под этим слоем таилась другая, постыдная правда: ей хотелось чувствовать себя особенной. Единственной. Даже в этом аду. — Не смей их трогать! — вырвалось у неё, голос хриплый от слёз. — Они невинные девочки! — Хорошо, — он согласился с поддельной лёгкостью, поднимая её подбородок холодным пальцем. — Твою подружку, может, и не буду… если ты будешь отрабатывать за неё. — Его взгляд стал пронзительным, изучающим. — А вот Джулию… почему бы и нет? Я доставлю ей ту же сладкую боль и унижение. Она же тебе всё равно не нравилась, верно? Так сказать, сделаю тебе одолжение — оттрахаю её как следует! Накажу эту… распутную девочку. Последние слова он произнёс с особой, ядовитой насмешкой, делая паузу и глядя ей прямо в глаза, чтобы она точно поняла: «распутная девочка» здесь отнюдь не Джулия.  Не доведя дело до конца, он начал одеваться, не глядя на неё. Неспешно натягивая джинсы, застёгивая ремень, он дунул вверх, чтобы отбросить упавшую на лоб тёмную прядь, и только тогда бросил на неё беглый взгляд. — Убери их, — сказал он ровно, без эмоций. Элла, всё ещё не понимая правил этой игры, но уже инстинктивно повинуясь, аккуратно, почти благоговейно убрала мешающую прядь двумя пальцами, открывая взгляду его лицо — красивое, с проницательными, абсолютно непроницаемыми тёмными глазами, которые смотрели на неё как на предмет. Он коротко кивнул и уже потянулся к замку, собираясь уйти. И в этот момент девушка нашла в себе голос — тихий, надтреснутый, но настоящий. — Зачем ты всё это делаешь? Зачем меня мучаешь? Кевин обернулся. Его движение было не резким, а почти нежным. Он наклонился и поцеловал её в губы — коротко, сухо, как целуют младшую сестрёнку перед сном. Затем провёл большим пальцем по её щеке, смазывая слезу, и прошептал так тихо, что слова казались почти искренними: — Потому что я люблю тебя. — Но это не так, — она замотала головой, и слёзы хлынули с новой силой, от нахлынувшего осознания всей абсурдности и жестокости. Он врал. Врал даже без особой цели, просто потому что мог. Она пыталась понять, вглядывалась в него, но видела только пустоту, прикрытую красивой оболочкой. И понимала, как выглядит со стороны: жалкая, доверчивая дурочка, готовая принять любые слова, лишь бы они звучали как оправдание этому кошмару. Кевин не стал спорить. Он просто притянул её к себе, прижал её заплаканное лицо к своей груди и губами коснулся макушки, глубоко вдыхая знакомый, теперь навсегда помеченный им аромат её волос.