Шалфей и роза

Азирафаэль всегда любил весну: прохладные утра сменяются идиллическими днями, увековеченными в стихах Блейка, Вордсворта и Теннисона. Поэтому теперь, когда солнце снова встает так же рано, как и он сам, Азирафаэль в пижаме и боксерах шлепает босыми ногами по деревянному полу кухни. Сегодня утром он не стал, как обычно, одеваться и спустился вниз, наслаждаясь тишиной пустого дома. Пока чайник закипает, он возится с кофемашиной, напевая себе под нос и готовя две кружки (одну с кофе, другую с чаем) в рамках простого домашнего ритуала, с которого начинается большинство их дней. Взяв кружки, он локтем открывает дверь на кухню и выходит на заднюю террасу. Еще рано, и пар от напитков согревает его ладони, пока прохладное апрельское утро ласкает обнаженную кожу. В этой безмятежности, в этих камнях, холмах, стенах и небе, которые оберегают их маленькое, но долгое существование, все еще есть что-то новое. Азирафаэль на мгновение замирает, позволяя мыслям унестись в прошлое. Их совместная жизнь началась с короткого отпуска. Это был шанс восстановить связь и поговорить в нейтральном месте, вдали от тревог, связанных с общими воспоминаниями его и Кроули. Потом они стали часто проводить длинные выходные за городом, вдали от отвлекающих факторов и рутины прежней жизни. Выходные превратились в недели, а недели, как это обычно бывает, - в месяцы. Когда в назначенный день возвращения в Лондон (после третьего продления этого отпуска) взошло солнце, Кроули спал рядом с ним в причудливом номере с завтраком. Утренний свет играл в его спутанных со сна рыжих локонах, и у Азирафаэля щемило сердце, когда он смотрел, как обнаженная грудь Кроули вздымается и опускается в такт медленному дыханию. Его неизменный спутник, его верный защитник, его вечная любовь покоилась на хлопковых простынях; доверчивая и ранимая, она наконец была рядом с ним. Азирафаэль понял, что у него нет никакого желания вставать с того места, где он лежал на своей половине кровати. Возможно, у Азирафаэля перехватило дыхание, а может, Кроули начал просыпаться сам по себе, он уже не помнит. Но когда Кроули протянул руку (с закрытыми глазами, нащупывая руку Азирафаэля, лежавшую между ними), что-то в Азирафаэле неуловимо изменилось. Он переплел их пальцы и поднес руку Кроули к своим губам. Глаза Кроули распахнулись, затуманенные сном. Только сном, и ничем больше. Азирафаэль никогда не забудет, какими были глаза Кроули в то утро, когда они решили остаться: золотисто-янтарные радужки цвета солнечных лучей сияли, пронзая тьму, и в этот момент Азирафаэль понял, что ни один из них не хочет возвращаться в Лондон. Воспоминание такое же яркое, как и то утро, когда Азирафаэль любовался восходом солнца на террасе их коттеджа, когда они планировали свое будущее, устроившись на простынях, которые сняли напрокат. Каждый новый день манит обещаниями, а небо прощается с ночью, окрашивая горизонт в яркие цвета. Но если воспоминание когда-нибудь померкнет (если Азирафаэль усомнится в том, что это был рассвет), ему достаточно будет взглянуть на Кроули, в эти драгоценные глаза, и он увидит, что они смотрят на него. Солнце поднимается над сельской местностью, пробиваясь сквозь ветви яблонь. Влажный весенний ветерок разносит аромат роз и лаванды. Запах свежей травы и влажной земли смешивается с ароматом чая и кофе, которые он держит в руках. Трели, щебетание и писк дроздов, крапивников и зябликов составляют утренний хор, предвещающий новый день, а сладкая песня соловья сопровождает ночь. Они слышат его переливистый голос из спальни, с террасы, из кухни. Идя по тропинке, они знают, что оно там (в ветвях яблони, за завесой из ив) вне поля зрения, но всегда рядом. В Саут-Даунсе для них поет соловей. В их коттедже достаточно тихо, чтобы они могли наконец-то услышать его. Там, в саду, стоит Кроули (спиной к Азирафаэлю, с садовым шлангом в руке), яркая полоса на фоне сочных оттенков изумруда, василька и золотарника. Его острые черты смягчаются лепестками розового и алого, ниспадающими каскадом по длинным конечностям и скапливающимися в изящных впадинах. Он мог бы вырасти там, среди гортензий и глициний, на тонких стеблях цвета слоновой кости, окутанный пастельно-розовым и увенчанный алым. Он был бы самым великолепным из них, сверкая золотом в лучах утреннего солнца. Из всего, что произрастает на этой плодородной почве, Азирафаэль назовет Кроули самым прекрасным. Из всех жизней, укоренившихся в этом саду, их жизнь - самая драгоценная, черпающая силы в Земле. Волосы Кроули растрепаны, плечи расслаблены. Ветерок доносит до нас его тихий рокочущий голос, теплый и приятный. Гортензии прекрасны, а розы раскрылись навстречу пчелам. Азирафаэль усмехается про себя, уверенный, что Кроули неохотно хвалит растения за то, что они оправдывают его высокие ожидания, и в то же время ставит планку еще выше. - Доброе утро, дорогой, - бормочет Азирафаэль, кладя голову на основание шеи Кроули, вдыхая аромат утреннего воздуха и выспавшегося шелка. - Доброе утро, ангел, - Кроули поворачивается, его щека касается лба Азирафаэля, - это кофе? - Эспрессо, - он обнимает Кроули, протягивает ему кружку и быстро чмокает в губы, - в прошлый раз, когда я принес тебе кофе в сад, розы были просто великолепны. Я надеялся, что смогу добиться такого же великолепия, если воспроизведу то утро. - М-м-м, сентиментально, да? Свободная рука Азирафаэля накрывает руку Кроули, в которой тот держит садовый шланг, и их пальцы переплетаются. Рядом друг с другом лежат две простых золотых полоски, на каждой из который поблескивает в лучах утреннего солнца светлый хризолит. Именно Азирафаэль выразил желание обзавестись символом их преданности, который позволил бы окружающим людям понять, насколько они важны друг для друга. Но эту идею подхватил Кроули. - Ты доверяешь мне, ангел? - Азирафаэль до сих пор помнит, с какой надеждой звучал голос Кроули. - Конечно, мой дорогой. Больше, чем кому бы то ни было. - Даже несмотря на это? Разговор закончился кивком и быстрым поцелуем. Две недели спустя, когда они сидели на террасе и потягивали вино, Кроули достал из нагрудного кармана кольца - блестящие, простые и идеальные. Азирафаэль взял в руки широкую полосу, ощущая ее вес на ладони. - Они прекрасны, дорогой... - Но...? - Ну, почему зеленый? Я был уверен, что ты выберешь сапфир и рубин, если вообще решишься на драгоценные камни. - Я действительно об этом думал, - Кроули кивнул, вертя в пальцах свое кольцо, - но когда я задумался об этом... об этом месте, о нас с тобой... ну, когда соединяешь синее и желтое... - с этими словами Кроули указал на Азирафаэля, а затем на свои глаза. - Зеленый, - это был едва различимый шепот, - вместе мы создаем зеленый цвет. За свою долгую жизнь они создали множество вещей для Неё, и для него, и для всего человечества. Но нет ничего ценнее того, что они создали для себя: пышного, цветущего зелёного сада; мирного, уютного дома; жизни, о которой они всегда мечтали. Азирафаэль сжимает руку Кроули и любуется тем, как драгоценные камни сверкают в лучах солнца. - Знаешь, если подумать, кажется, я припоминаю то утро, о котором ты говорил, - протягивает Кроули, возвращая Азирафаэля в настоящее. - Правда? - Да, но, насколько я помню, кофе был довольно крепким. - Так и было? - легкомысленно спрашивает Азирафаэль, и его щеки заливает румянец. Он очень хорошо помнит то самое позднее утро. Кроули был в весьма экспрессивном настроении, и не только розы покраснели от его щедрых прикосновений. Кроули поводит плечом, затянутым в шелк, и ткань соскальзывает с его веснушчатой руки. - Да, я помню, что проснулся поздно утром в постели. - Хм, - Азирафаэль потягивает чай и прижимается теплыми губами к обнажившейся коже, - это совсем на меня не похоже». Кроули цокает. - Теперь, когда ты об этом упомянул, ангел, я отчетливо это помню, -он слегка откидывается назад, прижимаясь к Азирафаэлю, и шелк его халата скользит по округлому животу Азирафаэля, - я встал только к полудню. В тот день кое-что произошло еще до полудня, как вспоминает Азирафаэль, но он с радостью продолжает флиртовать. - Ах да, если подумать, я припоминаю такое утро, дорогой. Но что же нас так задержало? - Мы оба были измотаны, - Кроули хихикает и освобождает другое плечо со страстным покачиванием, - сад потребовал довольно большого ухода. - Да, конечно, - Азирафаэль прижимается губами к впадинке под ухом Кроули и к его затылку. Азирафаэль чувствует, как тот вздрагивает, когда его губы прокладывают дорожку поцелуев к другому плечу Кроули, - сад порой довольно требователен. - Иногда это просто невыносимо, но оно того стоит, - вздыхает Кроули и криво улыбается, прижимаясь щекой к щеке Азирафаэля, -на самом деле я хотел немного поваляться в постели, если ты не против составить мне компанию. - Хм, это довольно заманчиво, - дразнит Азирафаэль, проводя пальцами от руки Кроули вниз по предплечью к плоскому животу. Его мышцы радостно подрагивают под рукой Азирафаэля, - а как же розы? - Это для роз, ангел мой. Не стоит с ними возиться, когда я занят другими делами. - Что ж, если дело в розах, то кто я такой, чтобы отказываться? Хотя, мне вот интересно, - рука Азирафаэля скользит ниже, туда, где шелк начинает топорщиться, и Кроули с придыханием вздыхает от удовольствия, - можно ли это еще назвать отдыхом, если ты уже встал? - Нгк, - Кроули роняет шланг на траву и поворачивается к Азирафаэлю. Его рука прохладная и влажная от воды, и Азирафаэль подается навстречу, когда Кроули обхватывает его лицо ладонями и притягивает к себе, - мы можем делать все, что захотим, правда, любовь моя? Любовь. Это простое ласковое слово, которое они используют снова и снова, но у Азирафаэля все равно замирает сердце, когда он слышит, как оно так легко срывается с губ Кроули. Когда золотистые глаза смотрят на него с тоской и нежностью, а прохладная золотая полоска согревает его щеку, в его мыслях всплывает отрывок, над которым Азирафаэль давно размышлял. Любовь всегда защищает, всегда доверяет, всегда надеется, всегда упорна. Любовь никогда не подводит. Мы знаем отчасти и отчасти пророчествуем Но когда наступит полнота, тогда я познаю все в полной мере, как и то, что я познан в полной мере. Этот стих всегда был для них пророческим. Любовь - вот что укоренилось здесь, в саду, за которым они ухаживают. Она разносится по ветру вместе с ароматом цветов и пением птиц. Это убеждение, на котором стоит их дом, непоколебимое и верное. Оно окутывает их во время дождя, и они греются в его лучах. Так они представляются друг другу как мужья, хотя мужчины никогда не давали друг другу брачных обетов; хотя это слово слишком мало, чтобы выразить всю глубину их чувств, но в то же время оно достаточно ёмкое, чтобы охватить всю их преданность. В угасающем свете всего остального, в утрате веры и надежды любовь продолжает жить. Любовь по-прежнему процветает. - Да, любовь моя, - Азирафаэль целует Кроули нежно и легко, терпеливо и ласково. Он задержится в саду, или в спальне, или там, куда Кроули его приведет, лишь бы они были вместе, бок о бок, - наши дни всегда такие, какими мы их делаем.