Несмотря ни на что, я люблю своего врага.

Во дворе воцарилась тишина, но Буцума больше ничего не слышал.   Всё отдавалось эхом внутри него. Хруст пощёчины. Прерывистое дыхание Таджимы. Его собственный крик, когда он потерял контроль. И вот… тишина, острая, как лезвие. Он прижал руку к бледной щеке, его чакра слабо светилась. Метка медленно исчезала, но недостаточно быстро, чтобы утихомирить ярость, всё ещё пылавшую в груди. Буцума смотрел на эту нежную кожу, его пальцы против воли сжимались. Он ударил тебя. Твоего отца. Перед всем кланом. Он сделал глубокий вдох, но дыхание дрожало. Ему хотелось снова закричать. Ударить снова. Стереть Саку, уничтожить его. Но это… это был вой его Альфы. Той части себя, которую он ненавидел. Неудача. Бесполезно. Раздался голос, холодный и резкий. Голос отца. Ты думаешь, что защищаешь кого-то? Ты лишь проявляешь слабость. Буцума опустил голову, тёмные волосы упали ему на глаза. Он не хотел, чтобы Таджима видел его таким. Но он не мог сдержать поток чувств. Он любил его. Слишком сильно. Неправильно. Не так, как следовало. Это была не стратегия. Это была не политика. Это был не альянс. Это было одержимо. Инстинктивно. Жестоко. Он хотел заполучить Таджиму. Не для кланов. А для себя. И это было неправильно. Наследник Сенджу не имел права так любить. Не имел права быть слабым и зависимым. Голос вернулся. Ты будешь лидером, Буцума. Не человеком. Не любовником. Лидером. И вы уже терпите неудачу. Пальцы дрожали. Он слишком быстро отдёрнул руку, словно прикосновение обожгло его. Свет чакры погас. Он опустил голову ещё ниже. Дыхание сбилось. Глаза забегали. «Я плохой жених, — прошептал он. — Плохой сын. Плохой Альфа». Слова упали, словно камни. Таджима замер. Его губы приоткрылись, но не раздалось ни звука. Его тёмные глаза, удивлённые и беспокойные, уставились на Альфу. Он привык к высокомерным Альфам. Сильным, властным, уверенным в себе. Но тут… Буцума склонил голову. Он почти дрожал. Омега медленно, нерешительно, поднял руку. Его пальцы коснулись запястья Сенджу. «Бутсума…» Имя повисло в воздухе. Буцума едва поднял голову, глаза его сверкали сдерживаемой яростью. «Я ударил твоего отца. Я показал клыки, как зверь. А ты… ты был там». Его голос почти дрогнул. «Ты видел, кто я». Он тут же отвел взгляд, устыдившись. «Если ты меня ненавидишь, я пойму». Снова повисла тишина. Таджима почувствовал, как у него сжалось горло. Он боялся. Но не Буцумы. Не его поступка. Нет. Он боялся лица отца. Пощёчины. Унижения. Но Буцума… он поднял руку, чтобы защитить его. Таджима вдохнул. Его рука крепче сжала запястье Сенджу. «Вам не обязательно этого говорить». Буцума удивлённо моргнул. Омега тоже опустил голову, его щёки покраснели, но он продолжил: «Я не видел в тебе зверя. Я видел в тебе… того, кто меня защитил». Слова были неловкими, но искренними. Буцума замер, не в силах ответить. Голос отца всё ещё звучал: неудача, неудача, неудача. Но раздался другой голос. Голос Таджимы, тихий, дрожащий, но ясный. Защищено. Глаза его на мгновение обожгло. Он склонил голову, подавленный тяжестью этого слова. Двор опустел, Учиха оставили их одних после разгневанного ухода Саки. Но они знали: слухи уже ползли. Таджима снова вздохнул, и на этот раз его пальцы скользнули, чтобы схватить руку Буцумы. Он держал её робко, нерешительно. «Ты говоришь, что ты плохой жених. Но меня… меня ещё никто так не защищал. Никогда». Наконец он поднял глаза. Его тёмные зрачки заблестели. «Итак… если это значит быть плохим… тогда я хочу, чтобы ты продолжал быть плохим по отношению ко мне». Нервный смех сорвался с его губ, оборванный смущением. Щёки его покраснели, и он быстро отвернулся. Но Буцума застыл, словно поражённый этими словами, словно молнией. Внутри него что-то треснуло. Голос отца на этот раз затих. Его пальцы сжали пальцы Таджимы. Дыхание стало спокойнее и ровнее. Наконец он поднял голову, и его чёрные глаза встретились взглядом с омегой. «Тадзима…» У него не было слов. Недостаточно. Он не был достоин. Поэтому он просто стоял там, наклонившись ближе, их руки были сцеплены, их дыхания смешивались. И впервые за долгое время тишина в его сознании показалась менее гнетущей. Позже Буцума лёг на футон рядом с Тадзимой. В комнате было темно, лишь слабый свет догорающего фонаря освещал его. Он смотрел в потолок, мысли его всё ещё были беспокойными. Но на этот раз голос отца не доминировал. Он затих за голосом Тадзимы. Защищённый. Никогда никого не имел. Его взгляд обратился к омеге, уже полусонному, свернувшемуся на боку, на лице которого всё ещё проступали едва заметные следы пощёчины. Буцума вздохнул, осторожно положив руку ему на плечо. Он не решился пойти дальше. «Клянусь…» — пробормотал он в темноте. «Даже если мне придётся стать чудовищем… я больше никому не позволю тебя ударить». Таджима едва пошевелился, но его пальцы нащупали его в темноте. Он промолчал. Но этот простой жест был больше, чем просто ответ. Буцума закрыл глаза. Сердце колотилось, но на этот раз стыд не поглотил его целиком. Он говорил очень тихо, словно его слова могли вызывать демонов. «Мне очень хотелось убить его. Твоего отца, моего тоже. Я ненавижу их обоих. Разве это делает меня плохим?» Таджима на мгновение замер. Сердце его бешено колотилось. Ночь оставила тени под глазами, но когда он заговорил, голос его был на удивление ровным. «Ты хотел защитить». Он нерешительно положил руку на бедро Буцумы, затем поднял её к своей ладони. На пальцах Альфы всё ещё были видны следы от боя. Таджима серьёзно изучал их. «Желание ударить того, кто ударил любимого человека… это не плохо. Это человечность». Буцума отвернулся. Стыд вернулся, тяжёлый. «А если я перейду черту? Если я стану тем, кто будет тебя пугать?» Таджима сделал глубокий вдох. Он слегка повернул голову, чтобы Сенджу встретился с ним взглядом. Взгляд его был спокойным, но решительным. «Если ты будешь жесток по отношению к себе, мы прекратим. Вместе. Но желание защитить меня… это не слабость». Он искал слова, неловкие, но правдивые. «Ты кричал, ты бил. Это было ради меня. Я боялся, но я был спасён. Я не могу ненавидеть тебя за это». Буцума почувствовал, как что-то сжалось в его груди. Гнев отца, упреки всей его жизни всё ещё звучали в его душе. Он не был уверен, что заслуживает такого прощения. «А если я всё ещё хочу её, этой ненависти? Если каждый раз, когда я вижу, как тебе больно, я…» Таджима мягко перебил: «Ты можешь злиться. Ты можешь ненавидеть. Но ты можешь выбрать, что с этим делать». Он крепче сжал руку Буцумы, словно давая обещание. «Скажи мне, что ты чувствуешь. Скажи мне, когда тебе хочется кричать. Скажи мне, когда тебе хочется ударить землю, а не человека. Мы найдём способы. Мы не позволим ненависти управлять тобой». Наступившая тишина уже не была тяжёлой. Она наполнилась согласием. Буцума уронил голову на подушку, почти стыдясь разлившегося по нему покоя. «Я боюсь. Я боюсь потерять тебя, если стану… слишком…», — пробормотал он. Таджима наклонился ближе и прижался своим лбом к его лбу. «Тогда не будь одинок в своей ненависти. Позволь мне быть с тобой». Буцума вздохнул. Слова отца вернулись, унылые: неудача, бесполезность. Но Таджима добавил ещё один звук в тишину. «Ты плохой не потому, что хочешь защитить меня. Ты плохой, если позволяешь ненависти поглотить тебя и не останавливаться. Но я здесь». Так они и остались, два тела на рассвете, переплетённые руки. Никаких простых ответов. Никаких волшебных решений. Только одна правда: гнев был настоящим, но ещё сильнее была воля не позволить ему победить — за Таджиму, за них. Буцума закрыл глаза. Его голос, когда он заговорил, стал спокойнее. «Хорошо. Вместе». Таджима улыбнулся робко и искренне. Он поцеловал ушибленную щеку. "Вместе."