The Jaws of Life

Они лежали в постели, тесно прижавшись друг к другу. Сухо не принимал ни секунды этого момента как должное. Он поцеловал Шиына в затылок и был вознагражден ответным тихим вздохом. Шиын чуть шевельнулся, еще сильнее навалившись на Сухо. Его парень казался таким правильным на ощупь — теплым и уютным. Совсем недавно они вместе принимали душ, и Сухо наслаждался тем, как тонко пахнет его собственным шампунем от волос Шиына. Одна рука Сухо скользнула под безразмерную футболку Шиына — стащенную из его ящика. Она была выцветшей, с логотипом старого зала ММА, в который Сухо ходил будто в прошлой жизни. И это действительно ощущалось как прошлая жизнь: до того, как ему пришлось браться за любую работу, чтобы помочь бабушке; до того, как он встретил мальчика с самыми красивыми карими глазами, что он когда-либо видел; и до того, как он вышел на ринг в последний раз и не просыпался год, девять месяцев и двенадцать дней. Видя эту футболку на Шиыне, Сухо не чувствовал горечи, как мог бы себе представить. После всего пережитого это наполняло его лишь тихой ностальгией. С иронией он подумал, что его мозг, вероятно, был слишком сосредоточен на том, каким сладким выглядел Шиын в его одежде, чтобы позволить какому-либо негативу отравить этот момент. Живот Шиына под его ладонью был мучительно мягким. Пальцы Сухо слегка утонули в этой нежности, и он почувствовал себя... счастливым. Оттого, что его парень был так расслаблен рядом с ним. Оттого, что они вообще здесь. Прошли месяцы с тех пор, как Сухо очнулся, и с того самого первого взгляда сквозь пелену Шиын всегда был рядом. Он не отходил ни на шаг в течение всей реабилитации — трудной, изматывающей, самого тяжелого испытания в жизни Сухо. Шиын был его опорой на каждом чертовом шагу. И всё это время то, что было между ними, тихо расцветало. Сначала безымянное, но и Шиын, и Сухо до глубины души понимали, что всё это значит. Многозначительные взгляды, долгие прикосновения — всё это складывалось в любовь настолько огромную и глубокую, что сопротивление было бесполезным. Не то чтобы кто-то из них пытался сопротивляться. Сейчас сердце Сухо уже не пускалось вскач от простого поцелуя, но он наверстывал это каждый раз, когда видел Шиына обнаженным. Это случалось всего несколько раз (пока что, думал он с радостным предвкушением), но каждый раз буквально выжигался в его памяти, перестраивая сознание так, что Сухо казалось, будто Шиын — это единственная мысль в его голове. Его начало, его конец и всё, что между ними. Шиын был прекрасен. Каждый сантиметр — внутри и снаружи. В обычных боксерах и растянутой футболке Сухо он выглядел абсолютно умиротворенным. Снаружи бушевал ливень. Звук капель, бьющих в окна спальни, отбивал такт. Где-то вдалеке рокотал гром, но здесь, внутри, им было уютно в объятиях друг друга. Свет единственной лампы создавал атмосферу интимности — мягкой и сокрушительной. Они вели приглушенные разговоры, которые то вспыхивали, то затихали сами собой. А в промежутках звенела комфортная тишина. Шиын со своей стороны был совершенно счастлив наслаждаться этим пространством, которое он делил с Сухо. Сухо, который был за его спиной живой силой, настоящей печкой, заставляющей Шиына прижиматься всё ближе и ближе, будто они и так не были склеены воедино. Он бы закатил глаза, если бы Сухо произнес это вслух, но Шиын чувствовал себя котенком перед пылающим камином и таял в этих руках. Сухо был очарован своим парнем не меньше. Пока одна его ладонь покоилась на животе Шиына, другая легла на его бедро. Сухо залюбовался этим видом. Его собственное бедро было поджарым, с тугими жгутами мышц. Бедро Шиына же было головокружительно пышным. Слой мягкости скрывал мышцы, а кожа парня была загорелой и нежной, как шелк или, может быть, бархат — Сухо не знал точно. Он знал только то, что обожает этот контраст и то, как идеально они подходят друг другу. В этой спокойной тишине Сухо перебирал пальцами податливую плоть. Он мягко сжимал её, бесстыдно лаская, лишь бы услышать довольный смешок Шиына, и проводил большим пальцем по симпатичной веснушке. Он улыбался про себя, когда видел, как по чувствительной коже пробегают мурашки. Возможно, именно эта нега заставила Сухо зайти сегодня чуть дальше. Потому что, хотя ему уже выпадала честь раздевать Шиына, он не провел и доли того времени, которое хотел бы посвятить поклонению прекрасному телу своего парня. Даже близко нет. Где-то глубоко внутри Сухо обожгла внезапная, всепоглощающая жажда — зацеловать каждый дюйм Шиына, попытаться показать человеку в своих руках хотя бы крупицу той любви и преданности, что он носил в себе. У Сухо не хватило духу даже посмеяться над собственной сентиментальностью. Это значило для него слишком много. Слишком возвышенные слова для чувства, от которого сердце дрожало от нужды. Иногда казалось, что эта потребность скребет его изнутри, умоляя о выходе. Сухо знал: нет слов достаточно красивых или священных, чтобы передать Шиыну всю глубину его тоски по нему. Он утешал себя мыслью, что в основе всего лежит простая любовь, и что эти слова произносились между ними снова и снова с тех пор, как он вернулся в мир живых. Сухо выдохнул с уверенностью: у него впереди целая жизнь, чтобы доказать Шиыну правду, которая бьется в его сердце. Оставив поцелуй на изгибе между плечом и шеей, Сухо провел кончиком пальца вниз по бедру Шиына, к самому краю белья. Он почувствовал, как Шиын замер, когда он продолжил движение. Отодвинув край боксеров к бедру, Сухо наткнулся взглядом на серебристые линии, перекрещивающиеся высоко на бедре парня. Сухо знал, что они уходят дальше, на нежную, скрытую кожу таза. Было слабым утешением видеть, что линии затянулись от времени. Но Сухо оплакивал сам факт того, что они там были. Тишина давила, и Сухо удивился, когда именно Шиын первым нарушил её. — Прости. Голос Сухо был низким, когда он спросил: — За что ты извиняешься? В ответ Шиын лишь неопределенно пожал плечом — так он всегда делал, когда хотел уйти от ответа, но еще не придумал как. От Сухо не укрылось, что Шиын двинул тем плечом, которое не было прижато к его подбородку — всегда такой чуткий и внимательный. Они оба смотрели вниз, на тонкие, как бритва, линии. Когда Сухо провел тем же осторожным пальцем по шрамам, он едва почувствовал их. — Они ведь уродливые, да? — Наступила долгая пауза, прежде чем Шиын добавил: — Ты не должен на них смотреть. Извини. И Сухо не знал, как облечь в слова всё то, что застряло в горле и скопилось на языке, запертое страхом сказать что-то неловко и быть непонятым. Его Шиын был таким сильным, но он всё равно заслуживал самого бережного обращения. Сухо знал это с того самого момента, как поднял пенал под косыми взглядами двадцати подростков. В неподвижности Шиын приоткрыл рот, вдыхая. Его нога слегка дернулась — импульсивное движение, и Сухо понял: Шиын нервничает. Сухо не совсем понимал почему. Между ними никогда не было места для нервозности, какой бы хрупкой ни была тема. Но это заставило его наконец заговорить. — Они не уродливые, — пробормотал Сухо, очерчивая один из шрамов невесомым касанием. — И почему я не должен на них смотреть? Я хочу смотреть на тебя всего, всегда. Ты прекрасен для меня, Шиын-а. Каждый сантиметр. Без исключений. Я люблю тебя — даже те части, которые ты не любишь в себе сам. Сухо прикусил язык, но понимал, что это может быть его единственная возможность, и, видя, что Шиын готов слушать, продолжил: — Это мне жаль... что тебе было так плохо, что причинение себе боли вообще казалось выходом. Повернув голову, Сухо уткнулся носом в теплое ухо парня. Так близко он чувствовал щекочущий шепот волос, когда Шиын слегка покачал головой. — Но мне не было... по крайней мере, не совсем так. Сухо негромко хмыкнул, не понимая, на что Шиын намекает. Шиын отвернулся, чтобы Сухо не видел его лица, но в его голосе слышалось самоосуждение: — Дело не в том, что мне было плохо. Я просто... хотел что-то почувствовать. Хоть что-нибудь. Вот почему я сделал это, по крайней мере, в первый раз. Мне просто нужно было что-то чувствовать. Под звуки собственного разбивающегося сердца Сухо переваривал этот ответ. Но Шиын не дал ему долго молчать. — Если уж на то пошло, я чувствовал... пустоту. Я думал, что если сделаю это, то что-то почувствую. Что это поможет. Будто мне нужно просто вскрыть себя, и тогда чувства просочатся внутрь. — Голос Шиына стал совсем тихим. — Но это так не сработало. Сухо смотрел на шрамы, вырезанные на коже Шиына. Их было несколько десятков. Некоторые — тонкие, как волосок, другие зажили более грубо, затянувшись новой розовой и блестящей кожей. Были длинные, были рваные и резкие — в этих коротких штрихах была видна вся та отчаянная жажда почувствовать хоть что-то. Прошло всего несколько недель с тех пор, как Сухо увидел их впервые. Когда они в первый раз раздевались вместе, вокруг было столько всего, на чем стоило сосредоточиться, что Сухо оказался на расстоянии поцелуя, прежде чем осознал, что видит. На долю секунды он замешкался, мозг лихорадочно заработал, осознавая увиденное, но Шиын не заметил его внезапного оцепенения — он был слишком потерян в прикосновениях Сухо, слишком хотел почувствовать его губы на своем члене, чтобы думать о том, что именно обнажилось. А Сухо... он был всего лишь мужчиной, двадцатилетним парнем, по уши влюбленным в человека под ним. Он позволил себе отвлечься, хотя крошечный уголок его мозга всё еще помнил о шрамах. Он не был наивным и знал, что есть лишь несколько объяснений таким ровным линиям на мягкой, скрытой от глаз коже. Это стало их «секретом Полишинеля» — Шиын не упоминал об этом, поэтому и Сухо молчал. Но когда они впервые принимали душ вместе, Шиын начал стесняться, и Сухо потребовалось больше времени, чем хотелось бы признать, чтобы понять тактику своего парня. Тот осторожно вставал так, чтобы бедро было не слишком заметно. Сухо поначалу недоумевал, почему его милый, идеальный парень принимает такие странные позы. Потому что даже тогда, не имея ответов, для Сухо это не было проблемой. Он не врал: Шиын был прекрасен. Ничто не могло заставить Сухо думать иначе, неважно, сам Шиын нанес себе эти шрамы или нет. Эти шрамы были частью его Шиына, и этого было достаточно. Не то чтобы Сухо не хотел спросить, он умирал от желания узнать всё, но решил, что Шиын откроется сам, когда будет готов. И сейчас Сухо воспринимал эту честность как величайшую честь. Он будет хранить эти слова до конца жизни. Внезапно в голове вспыхнул вопрос, и он испугался ответа, но потребность знать была сильнее. — Когда? — Голос Сухо осип. — Когда ты это делал, малыш? Он почувствовал, как Шиын замер, и сердце Сухо болезненно сжалось, пульс участился. — Это началось в старшей школе, — признался Шиын в тишине. — До нашей встречи, на первом году. После секундной заминки Шиын заверил: — К тому времени, как мы начали общаться, я уже перестал. Этот ответ не объяснял реакцию Шиына, и Сухо всё еще задерживал дыхание. Шиын посмотрел вниз, накрыв своей ладонью руку Сухо у себя на животе — заземляя. — Я... я сделал это один раз, когда ты был в больнице. Услышав резкий вдох Сухо и почувствовав, как тот оцепенел за его спиной, Шиын торопливо объяснил: — Но только один раз. Я... тогда я чувствовал слишком много. И мне просто нужно было на чем-то сосредоточиться. На чем-то, что не было бы... тобой. На чем-то, кроме того факта, что это я тебя туда отправил. Сухо уже открыл рот для резкого возражения, но Шиын опередил его: — Я знаю теперь, что это не моя вина, но я пытаюсь... объяснить. И, как я сказал, это был всего один раз. Мне было слишком плохо, — прошептал Шиын, поворачивая голову и слегка касаясь подбородка Сухо. — Я знал... я надеялся, что этот день придет, когда я расскажу тебе об этом, и я не хотел, чтобы ты чувствовал вину. Я понял, что лучше буду чувствовать всё, чем причиню тебе боль. Сухо судорожно вздохнул. Долгое мгновение они просто дышали в унисон. — Спасибо, что рассказал мне, — наконец прошептал Сухо ему в волосы. — Мне всё еще жаль, что это случилось. Когда Шиын заговорил снова, он явно пытался придать голосу легкость, но Сухо чувствовал, как бешено колотится его сердце. — Ты всё время называешь меня красивым, — сказал Шиын, глубже вжимаясь в объятия Сухо. Он провел ногтем по одному из самых больших своих шрамов. — В этом нет ничего красивого. — Я не согласен. Переместившись так, чтобы обнять Шиына за плечи и полностью притянуть его к себе, Сухо почувствовал, как тот положил подбородок ему на запястье. Сухо сжал его еще крепче, зажав между своих бедер — надежно и настойчиво. — Ты красив, а значит, красиво всё в тебе. Тот факт, что мы сейчас здесь, делает их красивыми. И хотя я всегда буду жалеть, что тебе пришлось причинять себе боль, чтобы почувствовать себя лучше... если это то, через что тебе пришлось пройти, чтобы сейчас оказаться в моих руках, я бы ничего не стал менять. Я люблю тебя, Шиын. После этой речи — искренней и краткой — Сухо поцеловал Шиына в плечо. — Сейчас всё совсем иначе. Сухо хмыкнул, побуждая Шиына продолжать. — Сейчас я чувствую так много, но это... это хорошо. — Шиын быстро вдохнул, облизнув губу. — Я люблю тебя и чувствую, как ты любишь меня. В универе стрессово, но я учусь тому, чему хочу сам, а не тому, что мама считает правильным. Я смеюсь над нашими друзьями, просыпаюсь рядом с тобой, и всё, что я чувствую, — это... счастье. Я чувствую облегчение. — Голос Шиына стал совсем тихим: — Жаль, что я это делал. Но я не хочу ничего менять, если это будет значить потерять тебя или нас. Они замолчали, и только звуки шторма снаружи врывались в комнату. Сосредоточившись на дыхании, Сухо закрыл глаза и прижался лбом к затылку Шиына. Запах шампуня был таким отчетливым, и каждый вдох расслаблял напряжение в его теле. Сухо гордился тем, что Шиын впустил его, рассказал правду. Он мог только надеяться, что его слова стали бальзамом для любых затаившихся сожалений или неуверенности. В его руках Шиын глубоко выдохнул. Было не так уж страшно рассказать правду. Один из его самых темных секретов теперь был известен его парню. Не было ни осуждения, ни упреков. Теперь всё было открыто, и Шиын действительно... он чувствовал себя сильнее. Ему казалось, что они стали сильнее теперь, когда правда легла между ними. Сухо всё еще считал его красивым. Шиын был безумно влюблен в человека, который держал его так крепко, будто хотел срастись с ним воедино. Шиын привык к своему телу. Оно было немного полноватым, и он никогда не будет таким высоким, как ему казалось правильным (хотя это не имело значения, когда Сухо наклонялся к нему с этой своей улыбкой и искорками в глазах). Но он также был сильным во всем, что имело значение. Его тело сослужило ему хорошую службу, и хотя он всегда так думал, видеть, что Сухо любит его так же сильно, значило очень много. Больше, чем он когда-либо сможет выразить словами. Наступила ночь, и сквозь открытые шторы в спальне Сухо капли дождя наперегонки стекали по стеклу. Устроившись в примятых простынях, пахнущих ими обоими, в коконе тепла, Шиын вздохнул и мягко толкнул бедро Сухо своим. Он тихо рассмеялся, когда Сухо немедленно ответил тем же. Шиын любил то, как они выглядели вместе: мягкий и поджарый, плотный и сильный. Под тканью белья чувствовался призрачный зуд шрамов. Шиын помнил, какими они были красными и воспаленными, и он никогда не сможет объяснить, как вид крови, сочившейся из свежих ран, когда-то завораживал его. Но всё это было в прошлом. Теперь он здесь, с Сухо. Он в безопасности, в тепле, окруженный воплощением комфорта. Зуд давно заживших ран утих, когда Шиын прижался к Сухо. Он потерся щекой о его крепкую грудь, как котенок на солнце. Сухо был растроган. Шиын был просто счастлив. И позже, через несколько дней, Сухо будет раздевать Шиына со своим неизменным нетерпением. Шиын ответит ему тем же. С величайшим благоговением Сухо склонится и зацелует шрамы Шиына, прижимаясь губами к тонким серебристым линиям. Он будет сжимать его полные бедра и талию, которая так и просит прикосновений, доставляя удовольствие обоим. Сухо будет наслаждаться каждым мгновением, теряя голову от своего потрясающего парня с его идеальным телом. И под этой страстью будет скрываться радость. Чистый восторг от того, что он делит этот момент со своим Шиыном. — Малыш, — прошепчет Сухо, прижавшись к его мягкому животу. Его голос будет дрожать от удовольствия: — Ты такой милый. Я бы съел тебя целиком, честное слово. И когда его голова опустится ниже, прикосновение губ к шрамам вызовет приятное покалывание. Это будет значить всё. Шиын негромко рассмеется и запустит пальцы в волосы Сухо. Сухо закроет глаза, поклоняясь Шиыну единственным известным ему способом — самый преданный последователь своего собственного бога. Под его руками Шиын расцветет. И он будет готов поклясться, что медовое тепло разольется от губ Сухо прямо по его коже, ослепительное и золотое.