Mom, would you wash my back?

      Без жертв на войне не обойтись — давно известная всем истина, кою принять можно только скрепя сердце, что стучит быстро-быстро. Если и сравнивать с чем-то нависшее над головой алое небо, то, наверное, лишь с морем джема — ничто иное в голову не приходит при виде раздавленных и израненных печенек.       Облачный Хаэтэ на трясущихся лапах перепрыгивает через бездыханных солдат, едва видя что-то перед прищуренными глазами. Оседающий везде и всюду пепел не столько притупляет способность дышать, сколько не позволяет уловить родной аромат хозяйки.       — Мистическая Мука! Мастер!..       В панике приходится выпрямляться, становиться на задние лапы и мотать тяжёлой головой, дабы рассмотреть истлевшее поле боля и ухватиться за следы муки. Почти мёртвая земля, где захоронены крики воинов, пропитана джемом и крошками. Увы, вспоминается сразу роковая ночь, когда мама, ещё целая и невредимая, в последний раз кричала дитю что-то про храм — чужие разбойнические голоса и огонь ядовитый назойливо перебивали её.       Знакомый сценарий, а лучше бы никогда таковым не был. О Ведьмы, сжальтесь таки и не допустите той же концовки, что была написана тысячами ночей ранее!       Оглушающая вспышка заставляет крупно вздрогнуть и зажмуриться. Кажется, вылетела она откуда-то с замка — быть может, хозяйка там? Облачный Хаэтэ чует раскатывающуюся по багряному небесному ковру силу Молчания, от коей лапы шевелиться отказываются — предчувствие дурное, очень-очень дурное.       Стальной мужской голос едва достигает ушей, теряясь среди остальных. Оглянувшись, львёнок находит чёрно-фиолетовую фигуру в окружении такого же окраса воинов, что спешат к замку.       «Нет!»       Зубы сжимаются, а лапы на большой скорости уже несут Хаэтэ сами. Надо перегнать армию, пока она не нашла хозяйку и, вероятно, остальных печенек-зверей тоже. Дворец громадный и земля с небом теряют краски, пока не становятся совсем серыми, или безжизненными. Так выглядит надежда? Тусклая и потухшая, точно пламя настоящее моментами назад?       Ох.       Растительность, которую из раза в раз огибает львёнок, перед глазами трясётся, напуганная не меньше львёнка. Не хочется сейчас верить чутью, что не обманывало никогда...       — Мастер!       ...но сердце собственное почти перестаёт биться, заглушая голоса чужие и топот.       Обратившись в печенье, Хаэтэ на спотыкающихся об камни ногах добегает до хозяйки, облик которой размывается от подступающих слёз.       Некогда чистейший наряд похож на испорченный тёмной краской и пылью рисунок — до чего смотреть страшно. Спутались и рассыпались волосы, точно мука, по земле. В чёрных глазах, что вселяли первобытный ужас, и следа жизненной энергии не прослеживается.       — Мастер, просыпайтесь! — львёнок падает на колени перед ней, едва не похороненной в земле этой, и осторожно трясёт её за холодные, почти ледяные плечи. Бледное лицо её повёрнуто прямо к Хаэтэ, и при виде пыли на щеках дрожь бьёт молнией по телу, а слёзы капают на потемневшую накидку.       — Вот они! Один, два, три, четыре... Сэр, их четверо! — кричит запыхавшийся солдат королю.       Тёмное Какао, щурясь, бегло смотрит на печенек-зверей без души в телах, пока не останавливает взгляд на Мистической Муке. От упоминания одного имени её обычно джем под тестом закипает, выливаясь в ярость.       «Значит, её злу пришёл конец».       — Мама...       Всхлипывая, облачный Хаэтэ ложится на её пропитанный грязью бок. Склоняет голову к груди в надежде почувствовать её жизненную энергию, да обращается это мимолётное чувство в ничто.

***

      — Мама... — маленькая печенька утирает запылёнными рукавами слёзы, подрагивая во мраке.       Тишина кажется такой же мёртвой, как сотни печенек, поддавшихся мерзким слухам, и белогривая львица. Дышать и вовсе нечем после пожара в Пагоде, один лишь пепел оседает медленно. Сквозь тьму удаётся развидеть сгорбленный светлый силуэт, к коему Хаэтэ бежать начинает в сию же секунду. Что-то пугающее и сковывающее висит в воздухе рядом с Мистической Мукой, которая едва не падает с ног, стоит печеньке врезаться в неё. Хаэтэ вцепляется лапками в ткань её белого платья, поднимая голову и роняя слёзы.       Она же разворачивается вполоборота и встречается взглядами с её юным помощником. Те крупицы снисхождения, что не успели истлеть, заставляют сердце болезненно сжаться.       «Вседозволенность рождает жадность, а жадность день за днём стирает мораль. Как... мерзко».       Едва держа глаза открытыми и опустившись на колени, Мистическая Мука обеими руками обхватывает маленькую печеньку и поглаживает по спине. Спутавшаяся белая грива щекочет шею, пока её обладатель хнычет, утыкаясь в оголённое плечо.       Есть в этом жесте что-то неземное и родное в то же время — наверное, теплота, коей уже не хватает.

***

      — Их должно быть пять. Ищите! — суровым голосом отдаёт приказ король, развернувшись вполоборота.       — Вас поняли!       Шуршание слоёв ткани да лязг металла заставляют напрячься и вцепиться в хозяйку сильнее — от страха не то за свою жизнь, не то за единственное, что осталось от Мистической Муки. Облачный Хаэтэ поворачивает голову и шипит на приближающегося короля, тогда как слёзы не перестают пропитывать почву.       — Не подходи! Т-ты ничем не отличаешься от них! — голос ломается и прерывается всхлипами, а силуэт Тёмного Какао размывается в опухших глазах.       — Я не могу простить ей то, что она сделала с моим народом, — король втыкает сверкающий меч в землю с резким звуком; становится он на одно колено рядом с львёнком, что павшую хозяйку отчаянно стережёт. Видят Ведьмы, вредить ей или Хаэтэ его клинок не собирается. — Но и не могу пройти мимо тех, кто остался один.       Крепкая ладонь его протягивается печеньке, которая вмиг отклоняется назад, завидев руку и вновь вздрогнув. Испуганные расширенные глаза бросаются то на Мистическую Муку, то на её так называемую вторую половинку.       — В её Джеме Души больше нет сил. Если останешься рядом с ней, погибнешь тоже.       Нет смысла спорить, ибо правду горькую он озвучивает. С закрытыми глазами Хаэтэ старается выровнять дыхание и, приложив воистину титанические усилия, отпускает когтистые лапки от бывшей хозяйки. До сей поры раскрытые её глаза пугали сильнее, чем если бы были плотно закрыты.       Поднявшему голову львёнку видятся уже знакомые фигуры — кажется, это громко-громко рыдает Карамельное Яблоко над телом великого Мастера Обмана. Красноволосый ангелок со смятением на лице подхватывает Приносящую Счастье на руки, пока печенька-тигрица, надрывая голос и также роняя слёзы, кричит Лорду Разрушения что-то о том, что не конец это.       — Вы никогда не поймёте, чего хотела мастер... — брови сводятся к переносице, а в голосе ясно вырисовывается презрение. Лапа загрязнённая таки ложится в его шершавую ладонь.       — Возможно.