Облака со вкусом колы

      Бриджет с самого начала знала, что эта авантюра плоха. Не из-за самой ситуации — скорее из-за того, как её учили думать.             Мать родная, подруги, журналы, весь тихий хор воспитания: не замечать партнёра настоящим, не представлять его в неловких, бытовых, почти неприличных моментах. Любое проявление физического возбуждения порицалось, одним словом полное отсутствие полового воспитания и хотя бы заверенности о том что между простыми возлюбленными такое проявление любви абсолютно нормально, если оба партнёра согласны и готовы.             Смешно, что эти правила почти всегда исходили от женщин. Осторожно, из лучших побуждений — чтобы «не разочаровываться», «не опускаться до такого», «сохранять уважение». Как будто уважение держится на том, чтобы игнорировать человеческую сущность других и сковывать себя неуверенности в себе, выставляющиеся за праведную скромность и целомудрие.                   В этом скрывалась странная, почти незаметная несправедливость: мужчине позволялось быть обычным, грубым, смешным, иногда грязным и говорящим прямо о своих желаниях. Женщине — лишь делать вид, что она этого не замечает, следить за собой и одновременно за домом, успевать работать или учиться.             Совместная жизнь, особенно после пяти месяцев, рушит такие аккуратные правила быстрее, чем кто-либо готов признать.             Если бы Бриджет несколькими месяцами ранее сразу увидела, во что ввязалась, она, вероятно, убежала бы, отнекивалась, возможно даже подумывала о расставании с Реном. Но это казалось абсурдным, почти детским лепетом чтобы просто повредничать.             Пять месяцев напоминали затяжное падение с мягких облаков, вкус которых будто кола. Лёгкость, возвращающий режим сна, и такое спокойствие, что остальное время дня не было настроения никого убивать, а вместо этого проявлалась подозрения на наркотики в твоей крови от окружающих.             Рен был не только идеальным другом, но и парнем, воплощением слова «комфорт»: тихий, понимающий, готовый слушать её бесконечную болтовню. Она шутливо называла его своим «золотцем», «благоверным» и прочими эпитетами, порой из-за которых испытывала лёгкое отвращение к собственной сентиментальности, но ему нравилось, он расцветал и это смягчало углы.             Со стороны Бриджет казалась человеком, которого трудно выбить из равновесия: громкая, уверенная, с лёгкостью заводящая разговоры с незнакомцами, втягивающая друзей в благотворительные авантюры и искренне верящая, что если кому-то плохо — надо действовать.             Экстравертка до мозга костей, с энергией, которая переполняла своей улыбкой любую комнату.             И всё же эта уверенность исчезала, как только закрывались двери их квартиры. Стоило Рену притянуть её ближе, просто сжать руку на бедре и углубить поцелуй, словно это было естественное движение кот, как Бриджет терялась. Резко, беспомощно, как подросток, застигнутый за чем-то запретным.             Способная спорить с работодателем, уговаривать друзей, вести переговоры, она вдруг не могла справиться с простым, спокойным жестом сммпатии, собственного всецело любимого человека.             И самое раздражающее — он даже не делал ничего особенного. Он просто был рядом. Любил. Знал её как облупленную.             А Бриджет только предстояло открыть этот ящик Пандоры.             Чем привычнее и спокойнее становилась их жизнь, тем страннее осознавать, как мало она о нём знала именно в амплуа избранника.             Сегодняшний вечер был одним из таких когда ящик пандоры неожиданно открывается.             Вечер после свидания был мирным, житейским. Их любовь никогда не казалась фонтаном страстей — скорее союзом двух осознанных супругов со стажем десяти лет и общим кредитом, только без самого кредита и с более свежими лицами.             Они возвращались домой, усталые и сытые после кафе, лениво обсуждая ерунду — новый сериал или дурацкую новость из интернета. Рен слушал её вполуха, иногда усмехаясь, иногда кивая, и в этом было что-то подозрительно домашнее и молчаливым.             Слишком домашнее для двух людей, которые ещё недавно считались просто друзьями детства.             И вот, она уже сидела на столешнице, путь отступления перекрыт самим Реном. Он устроился между её ног абсолютно уверенно, его ладонь скользнула по колену, а Бриджет заливалась густой маской стыда, низ живота сворачивался тугим узлом толи страха, толи странного возбуждения.             — Ты… — она закашлялась, собирая остатки достоинства, — ты вообще понимаешь, что у кухонных поверхностей есть другое назначение?             — Есть? — Рен слегка приподнял бровь словно впервые в жизни об этом узнаёт, гад.             — Да. Резать овощи, готовить, ставить чайник… но точно не… вот это. — Она обвела рукой пространство между ними.             — А что именно «это»? — тихо усмехнулся он. — Мы же просто общаемся.             Щёки Бриджет вспыхнули ещё большей акварелью, сейчас больше из-за возмущения.             — Ты прекрасно понимаешь, что.             — Не уверен.             Его ладонь сжала колено, Бриджет напряглась.             — Рен, — ткнула пальцем в плечо, стараясь звучать строго, — подозреваю, что ты злоупотребляешь своим положением.             — Каким?             — Стоишь слишком близко.             Он наклонил голову, разглядывая её лицо с довольным огоньком, взгляд скользнул на губы, потом снова на глаза.             — Слишком?             — Слишком, — быстро кивнула она, игнорируя, что его рука чуть поднялась выше, сжимая ляжку.             Рен подался вперёд, едва заметно, оставив лёгкий чмок на губах и выдохнув в них:             — Ты могла бы меня оттолкнуть, Бридж.             Она открыла рот, затем закрыла. Мозг пытался придумать остроумный ответ, но безуспешно.             — Потому что… путь отступления ты перекрыл. Нечестная тактика.             — Я просто стою, — усмехнулся он.             — Ты стоишь впритык, — буркнула она.             — Ты пытаешься меня заболтать?             — Это моя лучшая стратегия выживания.             Руки Бриджет уперлись в грудь Рена, сжались сильнее, когда поцелуй прошёлся по линии челюсти, опустился к шее, брители платья приспустились, оголяя ключицы. Он мягко прикусил кожу, не настолько чтобы причинить боль, но оставляя метку, дыхание перекрывало её, мысли неозвучанные доходили до горло и застревали где-то посередине заставляя молчать.             С каждой лаской всплывали тёмные образы детства: кривые гримасы мамы и её подруг, слова о малолетних шлюхах, девочках, слишком близко жавшихся к парням, шепоты о знании своей ценности и «правильном поведении». Они накладывались на момент, заставляя сердце биться быстрее, а разум — метаться.             Рен почувствовал её напряжение. Она снова была не здесь, а там, в прострации, слушая старые предупреждения.             — Бридж… — его голос был низким, вибрировал у ключицы, рябь удовольствия, от которой она стеснялась самой себя. — Выброси их из головы. Здесь только я и ты. Если можно, я хочу целовать каждый миллиметр твоей кожи.             Он отстранился, проверяя её реакцию, и Бриджет, почти как растерянный ребёнок, кивнула. Рен улыбнулся и наклонился к губам.             Сначала это было просто касание — осторожное, почти невесомое, дразнящее края её губ. Но стоило Бриджет выдохнуть в ответ, как Рен собственнически углубил поцелуй. Его язык скользнул внутрь, и в ту же секунду она почувствовала чужеродный, холодный акцент. Жесткая сталь штанги мазнула по её небу, а затем толкнулась в её собственный язык. Этот контраст — обжигающее тепло его рта и ледяной металл — подействовал на неё как слабый разряд тока. Бриджет непроизвольно вцепилась в его плечи, пытаясь осознать это новое ощущение которая заставляло распрораниться теплу от тела до низа живота знакомо.             Рен не торопился. Он смаковал её замешательство, заставляя металл перекатываться между их языками. Тихий, едва слышный стук штанги о её зубы отозвался в голове странным резонансом, стирая последние связные мысли. Это не было похоже на обычный поцелуй — это было похоже на вторжение, долгожданное и столь мучительно благовенное, как вкушение запретного плода.             Когда он прикусил её нижнюю губу, надавливая на неё холодным шариком пирсинга, Бриджет почувствовала, как по позвоночнику пробежала колючая дрожь. Это было «неправильно», неприлично и так остро, что во рту остался едва уловимый привкус стали и собственного желания прододжиьь сладкие мучения.             — Я тебя люблю, Бридж, — выдохнул он в губы.             Поцелуй сменял поцелуй, дыхание сливалось, и казалось, что мир сузился только до них двоих. Подол её платья сдвинулся, и Рен аккуратно зацепил ткань пальцами, медленно снимая, словно отмечая каждую деталь — мягкость материала, дрожь её тела, реакции, которые выдавали её смущение и желание одновременно.             Он не торопился, не сжимал и не тянул, просто внимал каждому движению, словно хотел запомнить всё — так, чтобы это осталось с ним навсегда.             Парень стал отпускаться ниже, уделяя внимание каждому новому открытому участку кожи.             Каждое движение было медленным, осознанным, лишало воли, оставляя приятную тяжесть. Он заставлял её выпрямляться, выгибать спину, оставляя следы поцелуев вдоль ребер, каждое касание словно печать любви к уникальной, драгоценной женщине.             — Посмотри на меня, — шепнул он. Когда она прерывисто дышала, он кончиком языка дразняще коснулся края белья, ледяной шарик скользнул по ткани — и все «правильные» мысли Бриджет окончательно сгорели.             Чужое дыхание заставило её непроизвольно сжать бёдра вокруг его головы — скорее от непривычки, чем сознательно. Напряжение вышло таким сильным, что на мгновение ей даже пришла нелепая мысль: с таким усилием в боевиках, наверное, и правда ломают шеи.             Рен только тихо усмехнулся, легко поправил её ноги у себя на плечах и прежде чем снова наклониться, оставил на коже короткий укус — дразнящий, почти довольный.             Его ладони крепче легли на её бёдра. Шероховатые шрамы на коже задели её чувствительно, почти щекоча, и Бриджет непроизвольно вздрогнула.             Затем он слегка отодвинул ткань белья в сторону и наклонился.             Бриджет резко втянула воздух. Реакция оказалась такой внезапной, что тело дёрнулось вперёд, и затылок глухо стукнулся о шкафчик. Звук тут же утонул в приглушённом стоне, который она поспешно заглушила ладонью.             Язык бессовестно проходил по всей промежности, игнорируя самый чувствительный комочек нервов дразня, заставляя зажмурить глаза, делая прерывистые вдохи и цепляться за край столешницы.             Но всё то было цветочками когда ощутился блядский холод металла прямо на клиторе, заставляя сорваться первому всхлипу.             Бриджет инстинктивно подалась вперёд, её пальцы запутались в его волосах, пытаясь то ли притянуть его ближе, то ли просто найти точку опоры в этом хаосе ощущений. Но Рен среагировал мгновенно: не отрываясь от своего занятия, он лишь сильнее сжал её бёдра, его пальцы почти до боли впились в мягкую кожу, физически запрещая ей руководить процессом.             Резкий, уверенный нажим — и Бриджет выгнулась дугой, из горла вырвался сдавленный, хриплый звук, который она не смогла спрятать. Мир вокруг схлопнулся до этой точки пульсации. Шершавые шрамы на его ладонях теперь не просто щекотали — они впивались в бёдра, удерживая её на грани, не давая соскользнуть в темноту слишком быстро.             Её пальцы судорожно сжались в кулаки, костяшки побелели. Она больше не слышала ничего, кроме собственного пульса в ушах и влажного, дразнящего ритма, который диктовал Рен.             Он не просто ласкал её — он планомерно, с какой-то пугающей сосредоточенностью выбивал из неё остатки самообладания. Холод металла и ритмичный, влажный звук его движений превратили всё остальное в густой туман, а вместо здравомыслия осталась ноющая и падкая лужица, уже плюнувшующая на все нормы и отзыающая на каждую ласку.             В какой-то момент всё — холод камня под спиной, теснота кухни, даже собственное имя — перестало иметь значение. Остался только этот невыносимый, нарастающий гул внизу живота, который Рен вытягивал из неё с тревожной точностью.             Когда его движения стали короче и резче, Бриджет почувствовала, как по позвоночнику ударил первый электрический разряд. Она непроизвольно вскинула подбородок, горло свело спазмом, а в глазах на мгновение потемнело. Мир вокруг схлопнулся до ритмичных, влажных толчков, которые выбивали из неё почву.             Финальная волна накрыла её так внезапно, что она едва не соскользнула со столешницы. Тело выгнулось дугой, мышцы бёдер задрожали в судороге, а из груди вырвался надрывный, хриплый стон, который она уже не в силах была сдержать ладонью. Это было похоже на падение с обрыва — свободное, пугающее и ослепительно яркое.             В голове звенело. Она чувствовала, как бешено колотится сердце, отдаваясь пульсацией в каждой клеточке кожи, пока сознание медленно, по крупицам возвращалось назад.             Рен отстранился не сразу. Он задержался на мгновение, словно впитывая её дрожь, смакуя каждую секунду её полной капитуляции.             А когда он наконец поднял голову, в его взгляде не было и тени усталости — только холодный, сытый блеск хищника, который загнал добычу и теперь абсолютно доволен результатом.             Он медленно выпрямился, возвышаясь над ней, и с каким-то особой грацией облизнул губы, склонившись к её шее вот-вот заурчав довольным котом:             – Видишь, а ты боялась, Ангел мой.