23:59

***

Студия встречала вечерней тишиной. Юно сидел за монтажным столом, упершись подбородком в кулак, и смотрел на таймлайн, где застыли последние кадры сегодняшней съемки. Модель — мальчик с глазами олененка, двадцать лет, первый раз в кадре, — получился красиво. Стыдливо, неуклюже, но красиво. Юно уже видел, как выстроит свет, как вырежет лишнее, как оставит только ту секунду, когда парень забыл про камеру и просто улыбнулся. Он любил эту секунду. Момент, когда человек переставал играть. Часы на стене показывали 23:47. За окном шумел Сеул — где-то гудели машины, где-то смеялись пьяные компании, где-то ссорились влюбленные. Юно сидел в тишине, слушая только гул мониторов, и думал о том, что надо бы поесть, но в холодильнике только пиво и засохший сыр. Звонок в дверь прозвучал неожиданно. Юно посмотрел на домофон, нахмурился. Время позднее, друзья обычно предупреждают, курьеры не ходят после одиннадцати. — Кто? — спросил он в трубку. Тишина. Потом знакомый голос — низкий, чуть хрипловатый, с интонацией, которую он узнал бы из тысячи: — Открывай. Это я. Юно замер. Два года. Два года он не слышал этого голоса вживую. В трубке домофона он звучал иначе — ближе, реальнее, опаснее. — Тэён? — А ты ждешь кого-то другого? Юно нажал на кнопку, не думая. Палец нажал раньше, чем мозг успел сказать «стоп». И теперь он стоял посреди студии, глядя на дверь, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Шаги в коридоре. Остановка. Стук. Юно открыл. Тэён стоял на пороге — в светлом пальто, с бутылкой вина в руке, с улыбкой, которую Юно помнил до мельчайшей складки у губ. Волосы у него были все те же — пепельный блонд, чуть длиннее, чем раньше, падают на лоб, касаются бровей. Глаза — светлые, почти прозрачные в полумраке коридора — смотрели насмешливо и тепло одновременно. — Привет, — сказал Тэён. — Ты... — Юно сглотнул. — Ты как здесь? — Через дверь. Обычно так заходят. — Я не об этом. Тэён шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. Прошел в студию, оглядываясь по сторонам, будто в музее — с интересом, с узнаванием, с чем-то еще, чего Юно не мог расшифровать. — У тебя ничего не изменилось, — сказал Тэён, ставя вино на стол рядом с мониторами. — Те же шторы, тот же диван, те же фотографии на стенах. Даже пыль та же. — Я убирался вчера. — Значит, пыль возвращается. Как плохая привычка. Юно закрыл дверь и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. Защитная поза. Он знал это за собой. — Тэён, который час? — Важный вопрос. — Тэён посмотрел на часы. — 23:52. До полуночи восемь минут. Успеем. — Что успеем? Тэён повернулся к нему. Свет от мониторов падал на его лицо сбоку, делая черты резче, глаза глубже. Он был красив — всегда был, даже когда злился, даже когда плакал, даже когда уходил два года назад, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась. — У меня к тебе предложение, — сказал Тэён. — Я не берусь за старые проекты. — Это не старый проект. Это новый. Мой. Юно поднял бровь. — Ты снимаешь? — Начинаю. Хочу попробовать себя в другом жанре. Не мода, не портреты. Что-то ближе. — Ближе к чему? Тэён подошел к нему — медленно, шаг за шагом, давая время отступить. Юно не отступил. Остался стоять, прижатый спиной к двери, чувствуя, как воздух между ними становится плотнее. — Ближе к людям, — сказал Тэён, останавливаясь в полуметре. — Ближе к тому, что между ними. К тому, что не говорят вслух. — И тебе нужна модель? — Мне нужен ты. Юно усмехнулся. Сухо, без веселья. — Ты пришел ко мне среди ночи, чтобы предложить сниматься? Тэён, у тебя вся индустрия под ногами. Сотни моделей, которые спят и видят попасть в твой объектив. Зачем тебе я? — Потому что они не знают, как я смотрю. А ты знаешь. Тишина повисла между ними, густая, как сироп. Юно слышал свое дыхание — слишком частое, слишком громкое. Видел, как бьется жилка на шее Тэёна — там же, где всегда, в ямочке под челюстью. — И что ты хочешь снять? — спросил он наконец. Тэён улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Юно два года назад подкашивались колени. — Нас. — Нас больше нет. — А я и не про то, что есть. Я про то, что было. И про то, что могло бы быть, если бы мы тогда не... — Тэён запнулся. — Если бы не наделали глупостей. Юно закрыл глаза на секунду. Когда открыл, Тэён стоял там же, никуда не исчез. Реальный, теплый, пахнущий тем же парфюмом — древесным, с нотками бергамота, — которым пахло все пять лет их жизни. — Ты с ума сошел, — сказал Юно. — Возможно. — Тэён кивнул на камеру в углу студии — старенькую «Sony», с которой Юно работал еще в университете. — Камера уже настроена. Свет я видел — у тебя здесь рай для фотографа. Осталось только согласие. — А если я откажу? — Откажешь — выпьем вино и разойдемся. Я не буду ломиться в закрытую дверь. Никогда не ломился, помнишь? Помнил. Тэён никогда не настаивал, никогда не давил. Он просто был рядом — теплый, спокойный, надежный. Пока не случилось то, что случилось. Пока Юно сам не захлопнул эту дверь перед его носом. — Почему сейчас? — спросил Юно. — Потому что два года — достаточный срок, чтобы понять: без тебя хуже, чем с тобой, даже когда мы ссорились. Прямо. Честно. Без игр. Юно всегда любил в нем эту черту — умение говорить правду, даже когда правда режет. — И что ты хочешь увидеть в кадре? — Тебя. Себя. Нас. — Тэён пожал плечами. — Я не знаю, что получится. Может быть, ничего. Может быть, шедевр. Но я хочу попробовать. — Секс? — Юно спросил это прямо, глядя в глаза. — В том числе. — На камеру? — Если ты согласишься. Юно молчал долго. Смотрел на Тэёна, на его пальцы, сжимающие бутылку вина, на то, как свет играет в его волосах, делая блонд почти белым. Вспоминал, как эти пальцы касались его кожи. Как эти губы шептали его имя. Как они расставались — в слезах, в криках, в битой посуде. А потом вспомнил другое. Как просыпался рядом с ним по утрам. Как Тэён готовил кофе — именно такой, как он любит, с корицей. Как они смеялись над глупыми шутками в три часа ночи. — Один кадр, — сказал Юно. — Один. И если мне не понравится, мы останавливаемся. Тэён кивнул. — Идет. — И вино открываем прямо сейчас. — Само собой.

***

Они пили вино прямо из горла, передавая бутылку друг другу, сидя на продавленном диване, на котором два года назад Юно рыдал, зарываясь лицом в подушку. Теперь подушка была другой — серая, новая, — но диван все тот же. Пружина слева все еще выпирала. — Помнишь, как мы его покупали? — спросил Тэён, отпивая глоток. — Помню. Ты спорил с продавцом полчаса, что серый цвет — это не скучно, это классика. — Я выиграл спор. — Ты всегда выигрывал споры. Тэён усмехнулся и протянул бутылку обратно. Их пальцы соприкоснулись на секунду — случайно или нет, Юно не понял. Но ток пробежал по руке до самого плеча. — Идем, — сказал Тэён, вставая. — Показывай свою камеру. Камера стояла на штативе в центре студии — та самая старенькая «Sony», с которой Юно начинал карьеру. Он подошел к ней, привычно проверил настройки, поправил объектив. — Свет сам будешь ставить? — спросил Тэён из-за спины. — Я думал, ты режиссер. — Я режиссер, но свет любишь ты. Помнишь, как мы ругались из-за этого? Ты говорил, что мои тени слишком жесткие, я говорил, что твои — слишком скучные. — И кто был прав? — Оба. Поэтому мы и были хороши вместе. Юно обернулся. Тэён стоял в двух шагах, глядя на него с той особенной улыбкой — смесь нежности и вызова, которая всегда сводила его с ума. — Раздевайся, — сказал Тэён. — Что, прямо так? — А ты хотел прелюдию? — Я хотел знать, в чем концепция. Тэён шагнул ближе, останавливаясь почти вплотную. — Концепция в том, что мы двое. Бывшие, которые не виделись два года. Которые все еще хотят друг друга, даже если ненавидят за прошлое. Я хочу снять это — момент, когда желание пересиливает обиду. Когда тело помнит то, что голова пытается забыть. Юно смотрел в его глаза — светлые, почти прозрачные, с золотыми крапинками вокруг зрачков. В них плескалось что-то, чему он не мог дать имени. — А если я не хочу тебя? — спросил он тихо. Тэён улыбнулся. — Тогда зачем ты согласился? Юно не ответил. Вместо ответа он стянул через голову футболку и бросил на пол. — Хорошо, — сказал Тэён, отступая к камере. — Теперь я. Он раздевался медленно, глядя прямо в объектив, будто танцевал стриптиз для невидимого зрителя. Пальто упало на пол. Свитер — следом. Джинсы — следом за свитером. Юно смотрел, не отрываясь, как обнажается знакомая кожа, как выступают ключицы, как обозначаются ребра при каждом вдохе. Под джинсами оказались чулки. Юно замер. Черные, тонкие, до середины бедра, с кружевной резинкой, врезающейся в кожу. Тэён стоял перед камерой в одних чулках — блондин, тридцать лет, с идеальным телом и насмешливой улыбкой, — и ждал реакции. — Это что-то новое, — сказал Юно хрипло. — Тебе нравится? — Ты знаешь, что нравится. Тэён подошел к нему, останавливаясь в шаге. — Я всегда хотел попробовать, но стеснялся. Думал, ты скажешь, что это пошло. — Я бы не сказал. — Знаю. Поэтому и надел сегодня. Юно протянул руку и коснулся кружева — кончиками пальцев, почти невесомо. Чулки были теплыми от тела, мягкими, дорогими на ощупь. Тэён вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. — Можно я тебя сниму? — спросил Тэён, кивая на его боксеры. — Можно. Тэён опустился на колени прямо на холодный пол студии — грациозно, как танцор, — и стянул с него белье. Юно смотрел сверху вниз на его светлую макушку, на то, как играет свет в волосах, и думал, что это самый красивый сон, который у него был за последние два года. — Вставай в кадр, — сказал Тэён, поднимаясь. — Я хочу видеть тебя целиком. Юно встал туда, куда показывал Тэён — в пятно мягкого света от софита, который он сам настраивал сотни раз для других моделей. Для себя — впервые. Тэён смотрел в видоискатель камеры, щелкая затвором. Раз. Два. Три. Юно слышал эти звуки и чувствовал, как внутри разгорается что-то — не стыд, нет, а возбуждение от того, что его видят. Что Тэён его видит. — Подойди ближе, — сказал Тэён, не отрываясь от камеры. Юно подошел. Остановился в метре. — Ближе. Еще шаг. Теперь между ними только камера на штативе. — Повернись спиной. Юно повернулся, чувствуя, как взгляд Тэёна скользит по его спине, по ягодицам, по ногам. Щелчок затвора. Еще один. Еще. — А теперь иди ко мне. Юно обернулся. Тэён отошел от камеры и стоял теперь прямо перед ним — голый, в одних чулках, с камерой в руках, снятой со штатива. — Я хочу снять нас, — сказал он. — Вместе. С близкого расстояния. — Ты же не видишь кадр. — Я вижу тебя. Этого достаточно. Тэён поднял камеру, прижимаясь к Юно вплотную. Холодный корпус уперся в грудь, и одновременно — тепло его тела, кожа к коже. — Поцелуй меня, — прошептал Тэён, глядя в объектив, который смотрел им в лица. Юно наклонился и поцеловал. Губы у Тэёна были мягкими, чуть влажными от вина, и такими знакомыми, что у Юно защипало в носу. Он целовал его, и камера щелкала где-то сбоку, фиксируя этот момент — первый поцелуй за два года. — Я скучал, — выдохнул Тэён ему в губы. — Я тоже. — Ты злишься на меня? — За что? — За то, что ушел тогда. Юно отстранился, глядя в глаза. — Ты не ушел. Я тебя выгнал. — И я послушался. Дурак. — Дурак, — согласился Юно. — Мы оба дураки. Камера снова щелкнула, и этот звук вырвал их из момента, напомнив, зачем они здесь. — Иди на диван, — сказал Тэён, опуская камеру. — Я хочу другой ракурс. Юно лег на диван — на спину, глядя в потолок, чувствуя, как выпирает та самая пружина под лопаткой. Тэён встал над ним, нависая, целясь объективом сверху. — Раздвинь ноги, — попросил он. Юно раздвинул. Чувствуя, как воздух касается там, где обычно никто не видит. Чувствуя, как взгляд Тэёна — даже сквозь камеру — обжигает кожу. — Красиво, — сказал Тэён. — Ты такой красивый. — Ты говорил это тысячу раз. — И еще тысячу скажу. Он опустился на колени между его ног, ставя камеру на пол, но не выключая — она продолжала снимать снизу, фиксируя их обоих. Тэён наклонился и поцеловал внутреннюю сторону бедра. Юно выдохнул, чувствуя, как по телу бегут мурашки. — Что ты делаешь? — То, что хотел два года. — А камера? — А камера снимает. Если тебе некомфортно, я выключу. Юно посмотрел в объектив — маленький красный глаз, горящий в полумраке. Потом на Тэёна — его волосы, его руки, его чулки, черные на бледной коже. — Не выключай, — сказал он.

***

Тэён целовал его везде. Медленно, методично, будто изучал заново — каждый сантиметр кожи, каждую родинку, каждый шрам. Губы касались ключиц, спускались к груди, задерживались на сосках, отчего Юно выгибался, впиваясь пальцами в диван. — Ты помнишь, как я люблю? — спросил Тэён, поднимая голову. — Помню. — Скажи. — Ты любишь медленно. Ты любишь смотреть. Ты любишь, когда я прошу. — Правильно. А сейчас проси. Юно закусил губу. Смотреть в глаза Тэёну, глядящему на него снизу вверх, было почти невыносимо. Почти. — Тэён, — сказал он хрипло. — Пожалуйста. — Что пожалуйста? — Дотронься до меня. — Где? — Ты знаешь где. Тэён улыбнулся — довольно, тепло — и опустил руку между его ног. Пальцы сомкнулись на члене — сухие, горячие, и Юно застонал от одного только прикосновения. — Давно ты без меня? — спросил Тэён, начиная медленные движения. — Два года. — Совсем? — Было пару раз. Не в счет. — Почему не в счет? — Потому что это были не ты. Тэён замер на секунду, глядя на него с каким-то новым выражением — удивлением, нежностью, чем-то еще, от чего у Юно сжалось сердце. — Я тоже, — сказал Тэён тихо. — Пару раз. И все не то. — Врешь. — Не вру. Не мог ни с кем. Ты меня испортил. Он наклонился и поцеловал головку — легко, почти дразняще, — и Юно выгнулся, хватаясь за его волосы. — Тэён... — М? — Не дразни. — А если я хочу тебя дразнить? Я два года ждал, чтобы тебя подразнить. Юно зарычал — почти по-звериному — и дернул его за волосы, заставляя поднять голову. — Хватит разговоров. — Согласен. Тэён поднялся, и они поменялись местами — теперь Юно нависал сверху, а Тэён лежал на диване, глядя на него снизу вверх. В свете софитов, в черных чулках, с камерой, все еще снимающей их с пола. Красивый. Безумно красивый. Его бывший. Его мужчина. — Я хочу войти в тебя, — сказал Юно просто. — Можно? — Давно пора. Смазка нашлась в ящике тумбочки — старая, но еще годная. Юно наносил ее медленно, глядя в глаза, и каждое прикосновение пальцев к телу Тэёна отдавалось в нем самом электричеством. — Расслабься, — шепнул Юно, когда палец вошел внутрь. — Ты напряжен. — Я волнуюсь. — Предо мной? — Перед камерой. Юно усмехнулся, целуя его в уголок губ. — Забудь про камеру. Смотри на меня. Тэён смотрел. В эти темные глаза, в эти прядки обесцвеченных волос, падающих на лоб, в это лицо, которое он любил больше всего на свете. И постепенно напряжение уходило, таяло, превращалось в другое — в желание, в голод, в жажду. — Еще, — выдохнул он. — Добавь еще. Юно добавил. Два пальца, три, растягивая, подготавливая, и Тэён стонал, не сдерживаясь, не думая о том, что камера все пишет, что потом это можно будет пересмотреть, что это останется навсегда. — Теперь ты, — сказал Юно, убирая пальцы. — Готов? — Давно готов. Юно вошел — медленно, глядя в глаза, не отрываясь. Тэён выдохнул, чувствуя, как наполняется, как растягивается, как Юно внутри него — горячий, живой, настоящий. Запрокинул голову, и его кадык дернулся — красиво, остро. — Смотри на меня, — попросил Юно. — Не закрывай глаза. — Смотрю. — Видишь? — Вижу. — Что ты видишь? — Тебя. Своего мальчика. Который два года делал вид, что я ему не нужен. — Я не делал вид. — Знаю. Поэтому и пришел. Юно начал двигаться — медленно, глубоко, находя тот самый ритм, который они знали наизусть. Тэён помогал бедрами, подаваясь навстречу, обхватывая ногами его талию. Чулки скользили по коже Юно — черное кружево на бледном, и это зрелище заставляло сжиматься все внутри. — Ты такой красивый, — выдохнул Юно, глядя на него сверху вниз. — В этих чулках... Боже, Тэён. — Тебе нравится? — Ты же видишь. Юно наклонился, целуя его ключицы, шею, оставляя засосы там, где завтра будут синяки. Тэён стонал, впиваясь ногтями в его спину, выгибаясь навстречу каждому толчку. Камера на полу продолжала снимать — снизу вверх, фиксируя два тела, сплетенные в одно. Юно краем глаза видел красный огонек, но не думал о нем. Думал только о Тэёне — о его дыхании, о его пальцах, о его глазах, в которых плескалось что-то такое, от чего хотелось плакать. — Быстрее, — попросил Тэён. — Пожалуйста. Юно ускорился. Толчки стали глубже, ритмичнее, и комната наполнилась звуками — шлепками тел, хриплым дыханием, стонами, которые они не пытались сдерживать. Рука Юно скользнула между их телами, сжимая член Тэёна, двигаясь в такт толчкам. Тэён закусил губу, пытаясь не кричать, но когда Юно сжал особенно сильно, сдался — выгнулся дугой, кончая себе на живот, выкрикивая его имя. — Юно... Юно, блять... Это зрелище — Тэён под ним, запрокинувший голову, с мокрыми ресницами, с приоткрытыми губами, в чулках, которые съехали на бедрах, — стало последней каплей. Юно кончил следом, утыкаясь лицом в изгиб его шеи, чувствуя, как пульсирует внутри, как мир схлопывается в точку и снова расширяется до размеров вселенной. Они лежали так долго — переплетенные, мокрые, дрожащие. Тэён гладил его по спине, пальцами проводил по позвонкам, и это было так нежно, что у Юно защипало в носу. — Я люблю тебя, — сказал Тэён в тишину. Тихо, почти неслышно. Юно поднял голову. — Что? — Ничего. Не обращай внимания. — Тэён. — М? — Я тоже. Тэён улыбнулся — мокрыми глазами, дрожащими губами. — Врешь. — Не вру. — Два года молчал. — Ты тоже не звонил. — Боялся. — Чего? — Что ты пошлешь меня. Снова. Юно поцеловал его — легко, в уголок губ. — Послал бы. Если бы ты пришел с пустыми руками. А ты пришел с вином и камерой. — И чулками. — И чулками. Это решило дело. Тэён рассмеялся — тихо, с всхлипом. — Дурак. — Сам дурак. Камера на полу все еще горела красным. Юно посмотрел на нее, потом на Тэёна. — Ты правда будешь это смотреть? — А ты не будешь? — Не знаю. Может быть. Через пару лет. — А я завтра. — Извращенец. — Твой извращенец. Юно слез с него и лег рядом, прижимаясь спиной к груди Тэёна. Тот обнял его, утыкаясь носом в затылок, и они лежали в тишине, слушая, как гудит камера и где-то далеко за окном просыпается утро. — Не уходи, — сказал Юно. — Я и не собирался. — А если я снова тебя выгоню? — Не выгонишь. Я теперь с чулками прихожу. Это твоя слабость. — Слабость, — согласился Юно. — Идиотская. — Зато честная. За окном начинало светать. Камера щелкнула в последний раз — автоматический таймер отключился. И в наступившей тишине было слышно только их дыхание — одно на двоих, как раньше, как всегда, как будто двух лет разлуки никогда не существовало.

***

Юно проснулся от того, что в лицо светило солнце. Он зажмурился, перевернулся на другой бок — и уперся носом в чужое плечо. Тэён спал рядом, раскинув руки, с чулками, которые за ночь съехали совсем — один болтался на щиколотке, второй валялся на полу. Волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, ресницы дрожат — снится что-то. Юно смотрел на него и не мог насмотреться. Потом его взгляд упал на камеру. Она все еще стояла на полу, красный огонек погас, батарея села. На экране застыл последний кадр — они вдвоем на диване, переплетенные, счастливые. — Смотришь? — голос Тэёна был хриплым со сна. — Угу. — Красиво получилось? — Не знаю. Не смотрел. — А что смотришь? — Тебя. Тэён улыбнулся, не открывая глаз. — Я красивее. — Скромный. — Реалист. Юно наклонился и поцеловал его в плечо. Потом в ключицу. Потом в шею, туда, где бился пульс. — Утро, — сказал Тэён. — Надо вставать. — Надо. — Ты встаешь? — Нет. — Я тоже. Они лежали, слушая город за окном. Где-то сигналили машины, где-то лаяла собака, где-то сосед сверху начал сверлить — воскресенье, ремонт. — Юно. — М? — Что теперь? Юно молчал долго. Смотрел в потолок, на котором все еще висела их старая люстра — смешная, с хрустальными подвесками, которую Тэён купил на блошином рынке и сам вешал, матерясь на кривые руки. — Не знаю, — сказал он наконец. — А что ты хочешь? — Тебя. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Юно повернулся к нему. Тэён смотрел серьезно, без улыбки, и в его глазах было что-то такое, от чего у Юно перехватило дыхание. — Я сделал тебе больно два года назад, — сказал Тэён. — Я знаю. Я ушел, потому что ты сказал уйти. Но я должен был остаться. Должен был бороться. А я просто... сдался. И все это время думал, что если вернусь, будет только хуже. — А сейчас? — А сейчас я понял, что хуже — это без тебя. Все остальное — терпимо. Юно провел пальцем по его скуле, по линии челюсти, по губам. — Ты дурак, Ли Тэён. — Знаю. — Самый красивый дурак в мире. — Это комплимент? — Это констатация. Тэён поймал его палец губами, поцеловал, прикусил. — Юно. — М? — Можно я останусь? Не навсегда. На сегодня. А там посмотрим. Юно посмотрел на него — на этого человека, с которым прожил пять лет, которого выгнал два года назад, который вернулся среди ночи с вином и чулками и перевернул все с ног на голову. — Оставайся, — сказал он. — На сегодня. На завтра. На послезавтра. А там посмотрим. Тэён улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой Юно когда-то готов был на все. — Я люблю тебя, Чон Юно. — Я знаю. — Скромный. — Реалист. Они поцеловались — долго, лениво, по-утреннему. А потом где-то зазвонил телефон, и Тэён чертыхнулся, потому что это был будильник, а он забыл его выключить, и Юно рассмеялся, и солнечный свет заливал комнату, и камера на полу мигала разряженной батареей, и это было утро — обычное, ничем не примечательное утро первого дня их новой жизни. Или старой. Они еще не решили.

***