Как я горел

Он пах дымом и гарью. Так пахли и мои сны. Сиплый кашель голубых языков пламени, бронзовые искры, обугленные края занавесок, расплавленный пластик и разлитый по столу бензин: такими были мои сны.  Я не рассказывал ему, что каждую ночь видел его горящую фигуру — обугленную кожу и жженые волосы, ведь он бы ушел от меня, чертов спасатель. Но ведь поэтому я и влюбился в него. В его золотистые волосы и вечно горящие глаза, целованную солнцем кожу и горячие губы, ожогами касающиеся моих щек. Он шутил, что он феникс, восстающий из пепла, а я закатывал глаза и говорил, что фениксы грациозные и загадочные, а он больше походил на попугая: тот был таким же пестрым и тоже говорил по поводу и без. Но, по правде говоря, я бы лучше хотел, чтобы он стал жар-птицей: я бы посадил его в перламутровую клетку и выкинул бы ключ. Куда-нибудь в море, за тридевять земель.  Я никогда не боялся огня: жег руки свечкой в детстве и окунал пальцы в раскаленный воск, красуясь перед друзьями со двора, курил сигареты с ментолом и смотрел как брат поджигал петарды на Новый Год. Я умел разжигать костер линзами от очков, ведь мы жили за городом, и рядом был лес.  Я самую малость боялся огня, когда наши леса затянул черный смог, а по телевизору женщины с одинаковыми масками вместо лиц объявили сезон пожаров. Меня вывезли в город, а лес удалось потушить через месяц. Мы вернулись к дому, впитавшему аромат костра. Годами позже, моя лучшая подруга с университета забыла выключить газ и закурила тонкие розовые сигареты с клубничным фильтром. Когда ее отпевали в церкви, мой взгляд не отлипал от тонких силуэтов церковных свечей и развевающихся над ними языков, танцующих плавный вальс под монотонный распев священника. Дома я специально сварил яйца и дал им испортиться, чтобы запах утечки въелся в память, как отбеливатель в пятно. Однажды, у нас загорелся кабинет химии. Я так и не понял почему, ведь учился я на литературном, и наш кабинет находился напротив. Мы обсуждали Брэдбери: «451 градус по Фаренгейту».  Он просочился через тонкую щель в двери — все тот же, хорошо знакомый мне, запах дыма и гари. Заорала сирена, затрещали стены, из коридора послышались удивленные голоса. А потом все резко затихло. Одногруппники синхронно пожали плечами, сославшись на учебную тревогу, а наш учитель спешил закончить расписывать «портрет» героя. Почему-то, никто, кроме меня, не почувствовал запаха настолько-же рано. А мой натренированный на горечь нос был чувствителен к малейшим изменениям и вибрациям в воздухе, словно нос той самой механической гончей из романа.  Повскакивали только когда над партами повисло серое облако, и из глаз повалили кислые слезы. Не помню, как сбегал по пожарной лестнице, переставляя ноги быстрее, чем успевал подумать о том, чтобы сделать шаг, но помню, как качался у железной калитки, словно идущий домой после двенадцатичасовой смены пьяница, и упал бы на асфальт, не подхвати меня под руку незнакомец в грязно-желтой форме. «Очень по-Достоевски», успел подумать я тогда, «как через-чур восприимчивую барышню», перед тем как мои глаза залило слепящим светом, через который две морские впадины — две лазурные радужки — смотрели на меня с беспокойством.   Меня потряхивало от шока, но все что я мог делать. Глубокие, подумал я, как две переполненные чаши воды. Его непринужденная добродушная красота пугала. Его чуткость и доброта6 его нежность, несмотря на шершавую ткань его рабочего комбинезона притягивала.  Я отшатнулся от парня и кинулся в сторону также, как только что сбегал от огня: бездумно, на одних только реакциях и страсти. Треск шва и удушающее чувство на шее указал на то, что он схватил меня за капюшон. Убеждал остаться, посидеть, показаться медикам в «скорой».  — Оставь меня в покое, - прохрипел я с чувством, вырывая свой капюшон из его черной перчатки: вышло не слишком убедительно. — Это был даже не настоящий пожар, - бросил я напоследок, словно пытался убедить себя в этом сам.  Он отпустил меня, всучив свой номер телефона. Сказал звонить, если будет плохо. Конечно, я позвонил. Потом. Через пару месяцев.    Отвали, - бросил я, вырывая свой капюшон из его черной перчатки. — Это был даже не настоящий пожар, - промямленная фраза скорее себе, чем ему.    Он отпустил меня, всучив бумажку со своим номером телефона — сказал звонить, если будет плохо. Конечно, я тут же показательно смял ее, но потом все же сунул в задний карман джинс. Конечно, в итоге, я все равно позвонил ему. Но это было потом. Пару месяцев спустя. Когда я почти забыл, что такое огонь и ходил с вечно ледяными руками и замороженным сердцем.   Тот день стал днем нашей первой встречей. Наруто был еще совсем зеленым, и приехав на свой третий учебный вызов, он, должно быть, нервничал также, как и я. Дал мне свой номер телефона, и думать обо мне забыл. Потом, я любил припоминать ему это, ехидно интересуясь, давал ли он свой номер всем смазливым мальчикам с темными волосами, которые падали ему в руки. Он хитро ухмылялся, уже кидая камень в мой огород: «только если они находились в предобморочном состоянии».    Свеже-отстроенное здание нашего университета не пострадало. Только кабинет химии превратился в зону отчуждения, помеченную красной лентой. Говорят, внутри все покрыл пепел.   Недавно, видел горящего человека. Он горел также ярко, как ведьмы из пафосных американских драм, но, все-же, горел не так красиво. Без рыжих волос, проклятий и торжественных финальных возгласов. Только вопль, переходящий в сиплый хрип и умирающий вместе со сожженными голосовыми связками. Не знаю, почему мне так везет. Оказывается, самосожжение — популярный акт самоубийства. Человек, выливает на себя чего-нибудь воспламеняющегося — водки, например — и его любовно обхватывает пламя, даря самую болезненную смерть из всех возможных. Говорят, трупный запах нельзя описать и не с чем сравнить, но забыть — невозможно. Должно быть, это относится и к запаху обугленной кожи.    Он отпечатался на подкорке мозга, жил там и мучил меня воспоминаниями, которые я старался похоронить под горой пепла. Там же жила и моя любовь к Наруто. К сожалению, они были неделимы.    Я долго мучился. Видел его перед глазами, стоило задуматься. Стоило закрыть глаза, как мысли затягивал огонь. Я просыпался и подскакивал на кровати, тяжело дыша, подверженный такому приступу кашля, словно дым просочился в нашу квартиру и наяву, через щели в окнах. Я винил себя за то, что впал в ступор и даже не попытался помочь человеку, чья кожа выгорела у меня на глазах. Я не звонил спасателям — за меня это сделала женщина с младенцем на руках. Может, я даже и плакал — ведь, под покровом ночи все ощущалось по-другому, по-особенному. Наруто оставался и сидел со мной ночами, пытаясь своими теплыми поцелуями вытеснить кошмары: «Ты ничего бы и не смог сделать сам, не потушил бы огонь. Твоя одежда могла загореться, и ты бы пострадал сам», повторял он, как заведенный. Я мотал головой, ведь самым ужасным, самым позорным чувством было чувство отвращения, которое настигло меня в тот момент. Я бы не подошел к этому человеку даже если бы меня держали на мушке пистолета, даже если бы я не боялся пламени. «Это моя работа, а не твоя», настаивал он, и становилось еще горче. Хотелось вцепиться в Наруто, вдохнуть носом угольный запах его волос, и никогда не отпускать.    На утро все забывалось. Я вновь становился хладнокровным ублюдком и курил сигареты прямо в квартире: назло ему, назло себе. Отопление внутри не тянуло мороз, стоявший снаружи, и Наруто грел комнату своим присутствием: своей оранжевой зубной щеткой, лягушачьей кружкой и клубничным кремом для бритья. Он зачитывал мне лекции о пожарной безопасности и вырывал сигареты из рук, целуя, когда я пытался сопротивляться. И, ведь, тогда он еще не знал, что загородный дом моего детства сгорел с сигаретами и родителями внутри.    Идиллия длилась до первого вызова. Я бы так хотел, что бы он был скучным офисным клерком, учителем или, хотя бы, врачом. Врачи же тоже спасали людей, но для этого им не приходилось жертвовать свои органы или бросаться под скальпель. А, зная Наруто — он точно бросался в самое пекло. Пару раз, я порывался поехать с ним на вызов, но каждый раз он осекал меня у самой двери.    Я знал, что родители Наруто тоже погибли в пожаре по халатности, пока он гостил у бабушки. И наше сходство пугало, так же как пугало и отличие. Громкий случай в большом многоквартирном доме попал во все СМИ их маленького города. Он рассказывал, что в тот день шел сильный дождь, мешая грязь, и пожарная машина застряла в яме, ведь ремонт дорог никогда не входил в приоритеты их руководства. В протоколе расследования говорилось, что пара не проснулась. Наруто не рассказывал, но я догадывался, что его родители могли были быть пьяны или укурены, ведь насколько же крепким должен был быть их сон?    Бабушка мальчика не перенесла новостей о смерти дочери и заболела. Наруто вырос в детском доме, цепляясь за единственную мечту о спасении людей. Слезливая история, коих тысячи, о мальчике, который решил стать героем, потеряв самое дорогое. Но Наруто не был обычным, не был заурядным, и опыт его трагедии совсем его не определял. Он был замечательным — добрым и чутким, открытым, как море, словно его непростое детство, лишенное банальных радостей, не оставило ни малейшего опечатка на его подтянутом теле, не поселилось грубым ожогом на коже — так, как это было у меня.    Наруто был дураком в бытовых делах: не умел готовить, и не знал, как отличить чеснок от лука в магазине. Он жил на быстрорастворимой еде и химозных протеиновых смесях. Я всегда готовил на двоих, даже когда знал, что он не придет.    «Не знаю, как выживал без тебя», смеялся он, втыкая вилку в котлету. И даже у меня появлялся аппетит.    Он был шумным и много смеялся. Я ворчал, что, если столько улыбаться, к тридцати появятся морщины, но, конечно же, я бы мог любоваться его смехом до конца жизни. Пока солнце не взорвется, повязнув в черном пламени, или мир не погрязнет в вечном огне перегревшейся планеты.    Он был искренним. До встречи с ним, я не верил, что такие люди существуют. В моей семье это было непринято — честность, эмоциональность, эмпатия. Мы делили крышу и фамилию, но были незнакомцами: соседями, сожителями. Он умел поддерживать, как никто другой: своими дурацкими бессмысленными разговорами, отвлекая других от разъедающих их проблем, умел находить решения, там, где казалось их нет, находил смысл там, где его не существовало. У Наруто была куча друзей. У меня был только он.     Я пытался. Пытался научиться говорить о своих чувствах, но каждый раз меня уносило в отказ. Я не знал, как облачить в слова весь тот жар, что ощущал изнутри, когда он был рядом, и тот холод, который разъедал мои внутренности, когда он был далеко. Я стал зависим от его присутствия, его теплого дыхания на подушке и его безвкусной любви к боевикам. Я думал, что привык жить один, и не делить ни с кем быт. Я думал, что не любил людей, думал, что не любил чужие прикосновения, но все эти убеждения превратились в прах, когда я встретил его.    В тот судьбоносный вечер нашей второй встречи, я запивал горечь собственного рождения в баре неподалеку от университета. В мои планы не входило общение — я пришел напиться. В кошельке совсем не было денег, зато в голове роилось столько мыслей, что хотелось вытравить их бутылкой виски и выблевать в ближайшем туалете. Поэтому в дело шел лучший друг студента — не первой свежести водка.    Я заметил его во главе стола, когда с раздражением разглядывал компанию из шумных мужчин, радостно выкрикивающих тосты. Я сразу его вспомнил по горящим глазам, но не думаю, что он вспомнил меня. В итоге, весь вечер мы с Наруто играли в гляделки (я не знал его имени тогда). Я был слишком пьян, чтобы понимать, кто на кого засмотрелся первым. Просто всегда, переводя глаза на его белобрысую макушку, мой захмелевший взгляд встречался с его, и я отворачивался, пьяно краснея.    Наконец, бармен предупредил меня о последнем заказе. Я с горечью посмотрел на свой полупустой стакан, потом перевел заторможенный взгляд на ноги: казалось, если попробую встать из-за стойки, мои колени подкосятся, как у сломанной механической куклы, и я рухну на пол, вновь разыграв сцену драматического театра перед везучим пожарным. Быть может, я бы и попытал удачу — подтер бы собой заплеванный пол бара, если бы Наруто не был таким блядски красивым.    Подступила предательская волна тошноты. Я сидел, вперившись пустым взглядом в точку на кирпичной стене, пытаясь пресечь порыв. Наверное, мое лицо выражало глубокую степень сосредоточенности, пока граненный бокал передо мной медленно превращался в три.   Я задрал лицо кверху, ладонью смахнув мокрую челку назад. Мой лоб и щеки горели, как при анафилактическом шоке — словно я сунул в себя горсть орехов. Конечно же, он стоял прямо за мной, его ширинка — чуть ниже уровня моих глаз. Я поморщился и закрыл глаза, когда пронзительный скрип ударил по ушам: Наруто отодвинул стул и присел рядом со мной. Все что было после этого смешалось в моей голове, превратившись в кашу с комками обрывочных описаний, и я помню тот день лишь по его рассказам.    Вот, он спрашивает мое имя. Говорит, что давно хотел подойти, но не решался пока сам был в кругу друзей. Он осознал, что я не просто пьян, а пьян в шепки, когда, после его пятиминутного монолога, моего красноречия хватило лишь на неразборчивое мычание. Он выпытал мой адрес и вызвал такси. Когда я разве что не ползком спустился со ступенек бара, он взял меня под руку и сел за мной в машину. Дальше порога он не зашел: настолько жалким я выглядел. Рассказывал потом, как взял мой телефон, чтобы вбить туда свой номер и удивленно распахнул глаза, посмеявшись над высветившимся «Белобрысым Пожарным». Он пытался узнать, где и когда мы встречались раньше, но мой взгляд был слишком сосредоточен на входе в ванную. Он набрал себе с моего телефона, сохранив номер, пожелал доброй ночи и ушел. Как настоящий джентльмен.    В ту ночь меня бросало то в жар, то в холод. Мне снилось как я горю, пытаюсь выбить дверь затянутой дымом и пламенем комнаты, а потом пол падает, крошится под ногами, и я лечу за ним в бездну.    Я никогда не говорил Наруто о своих чувствах. Не думаю, что когда-нибудь скажу. Надеюсь, он знает и так.    Когда Наруто срывался на вызов посреди ночи, я больше не спал. Лежал с открытыми глазами, словно лунатик. Или мертвец. Каждый раз, я дожидался его возвращения: будь на часах два ночи или пять утра — не все ли равно? Я представлял горящие рушащиеся с потолка доски, раскаленный метал пожарных лестниц и задыхающихся, отрезанных от выхода людей. Я видел его фигуру посреди обваливающихся потолков и полыхающих стен. В основном, он выезжал в жилые дома, где причиной пожара могло стать что угодно — от неисправной проводки до перевернутой свечки. Я лежал и не мог сомкнуть глаз, ведь перед ними чернела его широкая улыбка на обожженном лице.    Я не мог просить его бросить, ведь это было делом его жизни, а я любил каждую его часть, включая эту. Особенно эту. Он приходил домой и шел в душ. Я притворялся спящим. Ныряя в кровать, он накрывал нас обоих одеялом. Я засыпал, вдыхая запах гари и дыма.   Его не было уже больше семи часов. Мобильник молчал, на попытки набрать, робко отзываясь автоответчиком. Я каждый час звонил в часть, несколько часов висел на линии, каждый раз получая один и тот же ответ: что все под контролем — «они на вызове».    Все валилось из рук. Я обжегся кофе, разлив его на белый кафель, футболку и предплечья, и прищемил пальцы дверцей от плиты, пока запекал любимые Наруто мини пиццы. К вечеру мне позвонили, и незнакомая женщина монотонным голосом продиктовала адрес районного госпиталя. Во мне не было ни капли удивления или шока — я ждал этого звонка весь день.    Я вызвал такси, забыв выключить духовку (благо, она выключалась сама). Все было словно в тумане, затянутое слоем непреодолимого смога: мое тело двигалось на автомате. По приезде в больницу, я чувствовал себя выжатым и меня не хватило даже на маленькое препирательство с женщиной за стойкой регистрации, что уж тут говорить о большом скандале — конечно, меня не пустили внутрь. Я был ему никем.    Я просидел в зале ожидания несколько часов, высматривая знакомые лица, но не заметил никого из коллег Наруто. Телефон звякнул пришедшим сообщением. Кратким:   все в порядке   

ненавижу тебя

  Ответил я тут же, но печатать пришлось долго, потому что руки все так же не слушались, позорно дрожа.      а я тебя люблю               Ответили с того конца.    Я долго пялился в экран, вчитываясь в мелкий шрифт, потому что тот начал расплываться перед глазами. Сморгнув непрощенную влагу, я ответил единственное что смог выдавить из себя:   

меня не пускают наруто

 

Меня не хватило даже на запятую. Я так старался не дать слезам упасть, ведь все уже было хорошо, так ведь? Губы, вслед за руками, предательски задрожали.    Он, как всегда, принялся успокаивать меня, когда помощь, очевидно, была нужна ему.    не переживай, я пошлю Какаши — он разберется на самом деле, это он печатает, я попросил   Я покраснел от мысли, что пальцы начальника Наруто написали те судьбоносные три слова, но тут же чуть не задохнулся от мысли, что Наруто был не в состоянии печатать сам.   

что с тобой?

 

В переписку закралась тишина. Я вдруг осознал, что был окружен десятками таких же людей, ждущих худших новостей о своих родных и близких. Все они сидели смирно, словно с икон, опустив головы вниз. Я пялился на телефон в своей руке, но не мог сфокусировать взгляд. Мысли расползались, растекаясь по полу жидким воском. Пока с той стороны молчали, я прокусил губу. Моя нога ритмично выстукивала по полу зала ожидания. Наконец, экран загорелся оповещением:    наруто не хочет говорить, но у него ожоги третьей степени. поражено где-то 13 процентов тела. ничего смертельного, но он под обезболивающим. тебе лучше прийти завтра, я позабочусь чтобы тебе выписали пропуск, сегодня все равно не пустят — часы посещения кончились   Исчерпывающе, с задержкой подумал я. Чугунная голова опустилась на спинку кресла, обессиленный, я провалился в мутную полудрему, но девушка со стойки не дала мне погрузиться в кошмары. Направив меня к выходу, она наставила меня ехать домой, и прийти завтра к полудню.    На следующий день я был в больнице с первыми лучами солнца и поиском в гугле, напрочь забитым запросами о последствиях и реабилитации после ожогов.    Я стоял перед палатой, боясь заходить. В тот момент, я позорно думал о побеге. Думал, что вместо того, чтобы терять его, я бы лучше потерялся сам. Сбежал бы, сжег все мосты и воспоминания, спалил бы оранжевую зубную щетку, и кружку, и кошелек. Окунул бы постельное белье в уксус, чтобы навсегда вывести его запах из своей квартиры…    Он выглядел уставшим. Но не дотягивал до тех жутких образов и подобий, которые снились мне всю ночь. Его правую руку и грудь покрывали слои белых бинтов. Он слабо улыбнулся мне. Я пододвинул стул к больничной койке, и уронил голову ему на живот — там, где гладкая здоровая кожа проступала сквозь ткань одеяла.    — Прости, Саске.    Я замычал, мотая головой, и сильнее прижался к нему, вдыхая стерильный запах больницы и медовый аромат его кожи.    — Что случилось? - задал я вопрос, который мучил меня все это время.    Наруто дернулся.    — Там была девочка… - начал он неуверенно, словно боясь, что я разозлюсь. Что же еще он думал обо мне?   Я поднял голову и посмотрел в его лицо. Два голубых стеклянных хрусталя переполняла грусть. И чем-то еще. Надежда? Вина?   Придурок, подумал я.   Я так люблю тебя, подумал я.    — Она, - начал я осторожно…    — Жива, - ответил он с уверенностью.    Я выпрямился и сел ровно на стуле. Глаза цеплялись за многочисленные бинты, за пластыри и за свежие царапины на лице Наруто.    Я бы не смог уйти даже если бы очень хотел.    Посмотрев в окно, я задал еще один вопрос.    — Что-что, Саске, - переспросил он, стараясь присесть на кровати. — Что ты сказал?   Я цыкнул и поднялся, чтобы уложить этого придурка обратно, и приткнуть одеялом.    — Ляг, придурок, - сказал я злобно, затыкая одеяло по краям, чтобы у Наруто не было способов самодельничать. — Я говорю, - повторил я сказанное ранее смущенно, - может съедемся?