Элария. Другая жизнь. Том 1

                                    Июль 1990 года. Кувейт. Эль-Кувейт. Отель.       Июль стоял в самом разгаре. Солнце Кувейта почти опустилось за горизонт, но жара не отпускала город. Воздух стоял густой, тяжёлый, почти маслянистый. Асфальт пламенел, стены домов источали пар, а люди на улицах выглядели так, словно их разум вот-вот расплавится вместе с телами. Пятьдесят семь градусов. Это не температура — это пытка, особенно для приезжих, не привыкших к такому климату. За свою долгую жизнь я ощутила на себе немало климатических испытаний: и бесконечные тропические ливни, и мёртвый холод Антарктиды, и выжигающее солнце пустыни, но этот день в Эль-Кувейте навсегда был выжжен в моей памяти.       Я только вышла из душа. Кожа была ещё влажная, волосы мокрые, прилипали к плечам. Номер — тесная коробка, настоящий бермудский треугольник, где вещи исчезают сами по себе. Двадцать минут я искала майку, ту самую, которую куда-то швырнула, когда заехала. Воздух в комнате стоял вязкий, вперемешку с едким дымом моих сигарет и паром после горячего душа. Форточка была открыта, но от неё толку как от козла молока. Лампочка под потолком тускло светила, бросая на стены грязно-жёлтый оттенок, только усиливающий ощущение запертой клетки. Нашла майку за кроватью, натянула её поверх джинсовых шорт. Ткань тут же намокла от капель, стекающих по телу.       Простыня моментально прилипла к коже, когда я села на край кровати. Как вдруг мой взгляд зацепился за зеркало у двери. В нём отражалась я — и в то же время не я. В отражении на меня смотрела молодая девушка: румянец на щеках, гладкая кожа, тёмные густые волосы. Всё в моём отражении кричало о молодости, всё, кроме глаз. Я выглядела всё так же, как выглядела в 1945 году, но мои глаза не источали того света, той дерзости и надежды, что были присущи молодым людям. Хотя такой я себя вовсе не помнила.       В зеркале я видела только ту, которую знала слишком хорошо. Её глаза пусты, в них нет ни сожалений, ни сомнений. Это лицо уже не моё, а той, кем я стала: хищницы, палача, исполнителя чужих приказов. А в голове ещё были свежи недавние обрывки: гул улиц, хрип чужого дыхания, приглушённые хлопки выстрелов и тишина. Работа выполнена. Цели уничтожены — и это всегда похоже на миг затмения.       «Какую работу?» — спросили бы вы. Я бы ответила спокойно: пустяк. Убила пару наркоторговцев. Могла бы сказать «всего лишь», но это слово здесь неуместно. Каждый раз я убиваю не людей, а привычку человечества плодить гниль. Избавляю мир от мусора. Хотя и за деньги. Вот только этот мусор никогда не заканчивается.       Упрямо вглядываясь в себя, мне на мгновение показалось, что её глаза, другой меня, которую я так жаждала увидеть снова, дрогнули в отражении. Совсем чуть-чуть — едва заметно, но дрогнули. Кажется.       Я резко отвела взгляд, словно застала саму себя врасплох. Словно одна мысль о том, что я увижу прежнюю себя, означала несбыточное счастье и в то же время бесконечную боль. И хоть я не знала почему, но чувствовала это. Именно поэтому моё желание быть прежней, до Гидры, оставалось только желанием.       На автомате я потянулась к сумке. Отвлечься. Забыть. Всё что угодно. Под руку попался конверт. Бумажный антидепрессант. Белый, тяжёлый. Деньги. Десять тысяч долларов. За двоих. За два точных нажатия на курок. За два быстрых вдоха, которые так и не успели стать выдохами. Смешная арифметика, в которой человеческая жизнь всегда дешевле бумаги с цифрами. Я провела пальцами по краю купюр привычным жестом. Чуть улыбнулась — лёгкая, едкая усмешка скользнула по губам. Это мой ритуал. Не просто считать деньги. Слушать их. Чувствовать хруст новой бумаги, вдыхать свежий запах — чистый, только что из банкомата. Единственная чистота, которая осталась в моей жизни. Я провела языком по большому пальцу и медленно пересчитала купюры, смакуя каждую. Не потому, что жадная. Потому что это единственный момент, где я могу ощущать хоть какое-то удовольствие. Но, как всегда, счастье живёт недолго.       Зазвонил телефон. Экран высветил «неизвестный номер». Для обычных людей — тревога. Для меня — очередной рабочий день. Я подняла трубку не сразу. Оттягивала момент. Как будто пробовала вкус догадки: какой заказ ждёт? В чьей жизни я стану финальной чертой? Может, это будет торговец людьми? Или глава очередной банды? А может, снова кто-то из политиков? Интересный факт: президенты любят драматично умирать. Эла — Слушаю, — мой голос звучал ровно. Холодный, отрешённый. Как будто говорю не я, а кто-то вместо меня.       В ответ — тишина. Несколько секунд. Потом женский голос. Ровный, металлический. Такой холодный, что даже по моей толстой коже побежали мурашки. Голос — Мисс Клайн? Эла — Да. Голос — Генерал Дрейков. Координаты: 12° 34' S, 130° 50' E. 18:47. Уничтожить цель.       Ни приветствий, ни объяснений. Только команда. Точка. На том конце резко сбросили. В комнате снова воцарилась тишина, но внутри меня уже разгорался шторм. Генерал. Кто он? Что он из себя представляет? Сдастся легко или придётся биться? И главное — как выбраться из этого чёртова Кувейта, пока никто не напал на след.       Вопросы роились в голове, как черви. Они всегда были там. Они никогда не давали мне покоя. За пять десятилетий они измотали меня больше, чем пули и ножи.       Я глубоко вдохнула. Слишком глубоко — лёгкие будто разорвались изнутри. Но вместе с этим дыханием вернулся он. Мой старый друг. Мой яд и моя сила. Адреналин. Он всегда приходил вместе с новой работой. Ледяной укол в вены. Сначала волнение, потом — эйфория. И именно она держала меня здесь, в этом аду, добровольно. Эла — Новая работа, мисс Клайн, — прошептала самой себе с кривой усмешкой. — И ты, как всегда, справишься. На все десять из десяти.

***

 

      Время. Оно всегда давит. Каждый миг словно отмерен на весах, где любая ошибка значит смерть. Как же часто я ловила себя на мысли, что ненавижу свою работу! Успокаивала себя, мол: "Ты Робин Гуд, Эли. Убиваешь плохих, чтобы жили хорошие". Но знали бы вы, что у плохих тоже есть своя жизнь, да ещё какая! В свободное от своей "работы" время некоторые из них даже в церковь ходили.       Убивая одного, я спасала многих. Я правда так думала, пока по случайности не попала на похороны убитого мною бандита. О, тот день я записала в список одного из худших. Запах дождя и сырой кладбищенской земли. 19 апреля 1987. В тот день мои холодные, расчётливые понятия, которые мне внедрила Гидра и по которым я жила, дали трещину. Я смотрела издалека в мёртвые глаза его близких и упорно уговаривала себя, что спасла сотни, а может, и тысячи невинных жизней.       Даже уходя, я шагала громче, чтобы не слышать всхлипы, слёзы, вздохи. Но слух невольно цеплялся за их стенания. Плакали дети, женщины, старики. Плакали искренне. Как будто они потеряли кого-то очень ценного, даже несмотря на то, что он делал. Я убила одного, а вместе с ним ещё дюжину жизней, только чтобы спасти хотя бы сотню.       С тех пор упрямая совесть продолжала грызть меня изнутри. Поэтому я ненавижу свою работу. Я повторяла это сотни раз себе, стенам, тишине. Только легче не становилось.       Австралия встречала пустотой. Выжженная земля бесконечно тянулась по горизонту, словно кто-то безжалостно вытер с карты всё лишнее, оставив только пустыню. Ничего: ни звука, ни шороха. Только ветер, который больше был похож на дыхание старого зверя. Лишь заброшенный амбар одиноко возвышался вдалеке, как костяной скелет, брошенный посреди этой мёртвой земли. Дерево потемнело, крыша перекосилась, но всё это — лишь декорация. На первый взгляд — никому не нужное строение, на деле — место, где решится чья-то жизнь.       Остановив машину на расстоянии от цели, я заглушила двигатель. Тишина вокруг ощущалась такой плотной, что давила на виски. Не кино, не постановка — реальность. Моя реальность. Ещё одна игра на выживание, от которой невозможно отказаться.       Я вышла из машины. Движения отточены. В моей жизни всё давно было поставлено на автопилот, что очень удобно. Открыла багажник, достала оружие. Знакомый вес в руке дал ощущение контроля. Всё в порядке. Всё так, как должно быть.       В кармане коротко пискнул пейджер — координаты. Быстрый взгляд, и я уже знала, куда идти. Спрятанный под гнилой балкой тайник щёлкнул под рукой. Внутри — пластиковый футляр. 3,5-дюймовая дискета. Внутри — холодная пластинка с данными. Я провела пальцем по шероховатой наклейке, словно ощущая реальность происходящего на ощупь. Сжала дискету в кулаке. Уже через несколько минут, запустив свой переносной ноутбук, я увидела то, что прислали. Чёткая фотография.       Лицо генерала Дрейкова: холодное, очки в толстой оправе, глаза, в которых нет ни капли тепла. С экрана он смотрел как экзаменатор, проверяющий, выдержу ли я. А я не искала в нём ни жалости, ни человечности. Лишь упрямо убеждала себя, что у него нет права ни на то, ни на другое. Передо мной лишь цель. Не более.       Прислонившись к стене амбара и заправляя патроны в магазин, я ощущала, как шершавые доски царапали кожаную куртку. За долю секунды мой взгляд выхватил малейшее движение. Двери амбара медленно открылись с протяжным скрипом, словно сама смерть нехотя выпускала своих псов из ада. Первая на выходе появилась она. Женщина с лицом, в котором нет ни жизни, ни сомнений. Её взгляд — ледяная пустота, будто внутри нет ничего, кроме приказа и оружия. За ней появилась ещё одна. И ещё.       Чёрт. Меня никто не предупредил, что Дрейков окружит себя целым отрядом телохранителей. И все — женщины. Неужели у генерала фетиш на боевых кукол? Или это его способ скрыть собственную трусость — прикрыться теми, кого общество всё ещё считает «слабым полом»?       С каждой секундой их становилось всё больше. Они вышли как стая. Хищницы, собранные ради одной цели. От них веяло холодом даже сильнее, чем от меня. Ведь в моём взгляде и движениях был хотя бы малейший намёк на живое сознание. Их же движения были искусственными, а глаза пустыми, словно на роботов натянули человеческую кожу. И среди них был он. Дрейков. Моя цель.       Я едко усмехнулась сама себе, почти беззвучно. Как всегда. Каждый «сильный» мужчина, которого я убила за последние полвека, неизменно прятался за женщинами.       Неважно, телохранительницы, живые щиты или жена — паттерн не меняется. И от этого не становилось легче. Женщина в бою — это всегда риск. Их боятся приходится больше всего. Мы дерёмся не по правилам, не ради чести — мы дерёмся, чтобы выжить. А у выживания нет морали. Победа даётся дороже. Раны — глубже. Но отступать? Не в моём стиле. «Чёрт, — мелькнуло в голове. — Многовато их здесь. Это будет не просто».       Мысли прошлись вихрем. Сотни вариантов разлетелись, родились и умерли в ту же секунду. Чтобы добраться до Дрейкова, нужно было пройти через их строй, через эту ледяную стену из тел и взглядов. Схватившись за рукоять пистолета крепче, я вернула себе немного самообладания. Металл холодный, привычный. Мой единственный старый друг. Но в ту же секунду я услышала десяток щелчков затвора. Пистолеты, которым больше не на кого было быть направленными, кроме меня. Почти физически я ощутила, как их глаза одновременно обратились ко мне. Они заметили. Сквозь стены амбара! Чёрт. Как? Я была тенью. Я не издала ни звука, не сделала ни одного резкого движения.       Действовать нужно было молниеносно. И тогда план изменился.       Вместо выстрела — медленное, почти капитулянтское движение. Я нарочито неловко вынырнула из укрытия, опустила пистолет, позволив ему свисать в опущенной руке, словно он внезапно стал непомерно тяжёлым. Плечи слегка ссутулились, взгляд, ещё секунду назад стальной, намеренно затуманился. Эла — Ладно… Вы меня поймали.       Мой голос непривычно звучал на полтона тише, притворно-сдавленный, испуганный. Я даже сделала микроскопическую паузу, наслаждаясь моментом, когда в их напряжённых позах проскользнула первая волна расслабления. Они увидели не охотника, а загнанную дичь. И это была их первая ошибка. Эла — Похоже, я переоценила свои силы. Против таких… профессионалов. —  лёгкий, почти незаметный акцент на последнем слове дал им временное ощущение превосходства. Лесть, смешанная с капитуляцией. Идеальный коктейль, чтобы усыпить бдительность врага.       Мой голос был обманчиво мягок, но внутри всё замерло, превратившись в чистейший лёд. Адреналин, который стучал в висках, — моё топливо, — сейчас как никогда был на руку. Каждая мелочь врезалась в сознание с нечеловеческой точностью: потрескавшаяся краска на досках, лёгкое дрожание ресниц у ближайшей охранницы, запах пыли и гнилого дерева.       Тишина. Никто не двинулся. Амбар будто дышал вместе с нами. Древние доски стен дрожали от напряжения, скрипели, будто пытались предупредить: здесь будет кровь. Много крови. Охранницы Дрейкова явно были не из наивных, но и я была не промах. Хотя их взгляды всё так же прожигали, они были уверены, что я не несу угрозы. Почти. И в этом была моя сила: я видела это слишком много раз. Холодные глаза, уверенность в победе — всё это лишь повторяющаяся сцена старого спектакля. И снова они падут. Одна за другой. Как многие до них. Неизменно.       Воздух от этого густел, превращаясь в вязкую массу — словно каждое моё движение оставляло в нём невидимый след. Всё вокруг напоминало электрический разряд, застывший в ожидании удара молнии. Они стояли неподвижно, ждали. Я тоже.       Генерал улыбнулся. Слишком уверенно. Улыбка человека, который привык верить в собственную неприкасаемость, который самоуверенно повёлся на спектакль. Эта улыбка станет его последней ошибкой. Я была в этом уверена. Дрейков — Разумное решение, красавица. Ты не знаешь, с кем связалась, — произнёс спокойно. Но под этим спокойствием слышалась угроза.       Он сделал едва заметный кивок своей охране. И это был момент моей истины. Крепость их строя дрогнула. В их взглядах окончательно исчезла хищная готовность, сменившись безразличным ожиданием указаний. Они видели победу, а не угрозу. Они думали, что бой был окончен, так и не начавшись. Эла — Только… — я снова заговорила, нарочито испуганно, заставляя их расслабиться ещё больше. — Меня не учили сдаваться.       И мир взорвался. Та, кто ещё секунду назад была «испуганным» существом, исчезла. Сгруппировавшись всем телом, в ожидании рывка, я выстрелила вперёд. Пистолет, будто оживший, вновь занял смертоносную позицию. Первые выстрелы прозвучали ещё до того, как их мозг успел переключиться с режима «конвоирование» на режим «бой».       Первая пуля встретила самую высокую из солдаток, уже делавшую шаг ко мне. Её удар, выверенный и быстрый, так и не достиг цели. Вместо этого — короткий хлопок, и её тело, ещё сохранявшее инерцию движения, грузно рухнуло на землю. Ловушка захлопнулась.       Тишины больше не существовало. Её разорвали крики, рыки и звуки борьбы. Но теперь это был мой хаос. Мои правила. Я не просто стреляла и била. Я парировала удары, используя импульс противницы, чтобы обезвредить сзади двух других, швырнув в них тело напарницы. Послышался хруст чьих-то рёбер и сдавленный водянистый стон, говорящий о том, что лёгкие уже наполнились кровью.       Следующую я взяла на захват — резкий перелом локтя, лишающий её возможности держать оружие, и тут же оттолкнула, создавая себе пространство для манёвра. Их элегантная слаженность и хореография рассыпались в прах перед моей простой, грубой силой и холодной, безжалостной эффективностью. Они ожидали боя. Ну что ж, желание женщины — закон.       Задыхаясь от пыли и запаха крови, я продолжала двигаться — не человек, а воплощение самой смерти. Воздух гудел не только от выстрелов, но и от свиста клинков, рассекающих пространство. Каждый мой шаг был рассчитан точнее шахматного хода, каждый взгляд отмечал новую цель. Они недооценили хищника, притворившегося добычей, и теперь расплачивались за свою самоуверенность.       Но расслабляться было рано. Даже сейчас, когда несколько их товарок уже лежали бездыханными на земле, они не теряли строй. Их движения оставались отлаженными, синхронными — настоящий смертельный балет. Тактические костюмы облегали их тела, подчёркивая каждую мышцу, каждый изгиб. Они не просто атаковали — они создавали единый механизм уничтожения, где каждая была шестерёнкой в идеально настроенных часах смерти.       Мой пистолет стал продолжением руки — холодным, безжалостным, безошибочным. Но даже он не мог решить всё в одиночку. Пришлось вспомнить навыки, отточенные в сотнях подобных схваток. Когда одна из вдов ринулась ко мне с ножом, время замедлилось. Я увидела, как солнечный свет играет на лезвии, как напрягаются мышцы её предплечья, готовясь нанести удар. Эла — Чёрт... Вас слишком много, — прошептала я, ощущая, как капли пота смешиваются с кровью на висках.       Окружение сжималось. Их было не просто много — они были идеально скоординированы. Каждое движение одной отражалось в действиях других, создавая смертельный танец. Я заметила, как пальцы одной из вдов нервно подрагивали на рукояти ножа — микроскопическая слабость, но её было достаточно. Женщина — Ты что, правда думаешь, что можешь победить? — её голос прозвучал хрипло, почти механически.       Ответ родился сам собой — инстинктивный, выверенный годами тренировок. Время замедлилось. Я заметила, как мышцы её плеча напряглись перед броском, как рукоять на секунду дрогнула в её пальцах, как лезвие начало движение. Мой организм среагировал раньше сознания — левая рука пошла на перехват в тот самый миг, когда клинок готов был вонзиться в мою грудь. Пальцы сомкнулись на её запястье с силой гидравлического пресса. Хруст костей отдался в ладони неприятной вибрацией. Лезвие со звоном упало на землю, а моя свободная рука уже наносила ответный удар — резкий, точечный, смертоносный.       Правой рукой я нанесла удар — не просто удар, а точное вложение всего веса тела в одну точку. Удар в солнечное сплетение — место, где сходятся нервы, где один точный удар может остановить даже самого сильного противника. Звук был глухим, тяжёлым, словно кто-то ударил топором по сырому мясу.       Этому приёму я научилась на Дальнем Востоке. Именно там я впервые поняла, что смерть не всегда приходит от пули, а от всего одного точного удара. Старый китаец с глазами, видевшими слишком много смертей, показывал мне уязвимую точку — мягкое место чуть ниже грудины — с безразличием самурая:                                                                                                  Наставник — Сюда бьёшь — человек забывает, как дышать. Сильнее — сердце может не выдержать.       Её глаза расширились не от боли, а от удивления — мозг ещё не успел обработать сигналы нервных окончаний, но тело уже умирало. Она рухнула на землю, и в её глазах ещё читалось недоумение: как получилось, что всё закончилось так быстро? Алая струйка крови выплыла из уголка губ, медленно сползая по подбородку, словно слеза. Её колени подкосились, и она рухнула на землю с тихим стоном. Эла — Не думаю, — мой голос прозвучал низко, хрипло, пока я отступала на шаг, оценивая ситуацию. — Я знаю.         Я позволила себе окинуть взглядом оставшихся. Но трибуны не аплодировали. Вместо этого новые противницы занимали место павших. Их становилось всё больше, и в их глазах читалась не просто злость — там была холодная ярость механизмов, чью программу нарушили. Они окружали меня плотным кольцом, двигаясь слаженно, будто единый организм. Дыхание одной твари — холодное, размеренное, неумолимое. Я чувствовала, как их взгляды буквально прожигали мою кожу, как их ненависть и ярость создают в воздухе электрическое напряжение.       Но сквозь эту маску свирепой готовности пробивались микроскопические трещины: чуть учащённое дыхание, нервный тик у одной, слишком сжатые кулаки у другой. Они были идеальны, но не безупречны. Двое уже лежали бездыханными, но остальные продолжали наступать с пугающей методичностью. Волна за волной. Удар за ударом.       Моё тело работало на пределе возможностей — каждый мускул, каждое сухожилие было натянутой струной. Но в этой напряжённости была странная гармония — симфония боя, где я была и дирижёром, и исполнителем. Ни страха, ни сомнений. Только бой, только цель. Я всегда была скалой, об которую разбивались чужие надежды на триумф.       Где-то сбоку послышался хриплый, нервный смешок Дрейкова. Его улыбка медленно таяла, словно воск на горящем металле. Дрейков — Кто ты такая? — наконец-то с его губ сорвался крик. Он был напуган. Голос дрожал от напряжения, но он всё ещё держался. — Хотя плевать. Я не позволю тебе выжить.       Я буднично пожала плечами, продолжая парировать удары, чтобы подчеркнуть: мои силы превосходят его армию. Этот простой жест, совершённый посреди хаоса, говорил больше, чем тысяча слов. Он видел перед собой не человека, а силу — необъяснимую, неумолимую. Эла — Попробуй. — бросила я, сжимая рукоять пистолета.       Костяшки пальцев побелели от напряжения. Холодный металл был утешительно твёрдым в моей руке — единственная постоянная в этом безумном танце смерти. Воздух дрожал от концентрации злости и чьего-то зарождающегося отчаяния. Мир сузился до размеров амбара, до круга вражеских тел, до пространства между вдохом и выдохом. Я слышала всё: тяжёлое дыхание бойцов, шорохи их ботинок по сухой земле, даже биение их сердец. А моё лицо оставалось неподвижным. Молодым, непроницаемым. Хотя внутри я чувствовала тяжесть десятков лет, прожитых в боях. Но самое главное, что я слышала внутри себя — это тишину. Ту самую пустоту, что делала меня идеальной убийцей.       Я не позволяла себе дрогнуть. Даже когда была близка к проигрышу. Когда стояла окруженная в центре этого хаоса. Слишком живая, чтобы умереть, и слишком мёртвая, чтобы жить. Моё преимущество перед всеми врагами. Я выживаю всегда. И сквозь крики и выстрелы внутри звучала только одна мысль:       «Я вечная. Я не умру сегодня. И уж точно не от их рук.»       Отражала удар. Один за другим. Скользящий выпад сзади одной из них едва не пробил защиту — падение, грязь в лицо, вкус земли на зубах. Это должно было выбить меня из равновесия, но я только коротко, безэмоционально фыркнула, отбрасывая волосы с лица, поднялась. Спокойно. Буднично. Словно это не бой, а банальная разминка. Хотя это было совсем не так. Дрейков — У тебя нет шансов, — раздаётся голос Дрейкова. Его спокойствие — раздражало. Его улыбка — обжигала сильнее удара в челюсть.       Я подняла на него глаза, и в голосе моём не было ни злости, ни страха — только хриплый металл: Эла — Гидра сделала меня той, кто я есть. Не забудь это, Дрейков.       Выпрямившись, стряхнула с плеч землю. Тело безжалостно ныло, мышцы горели огнём, пульс по венам рвался наружу, но внутри — бездонная сталь. Опыт. Тридцать лет под кнутом лабораторий, ещё пятнадцать лет в бегах, десятки лет войн — на моём счету десятки тысяч убитых. Я знаю, что такое выносливость, и знаю, что такое настоящая боль. Это не предел. Никогда им не будет.       Они нападали снова и снова — те, кто ещё сохранял силы, и те, кто еле держался на ногах. Каждое их движение было отточенным, смертоносным, но лишённым души. Машины против машины. Но я была особенной машиной — той, что не знала, каково это — быть человеком. Эла — Да кто вы такие?! — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы, вместе с кровавым плевком.       Ответ прозвучал холодно, ровно, без единой ноты эмоций: Женщина — Чёрные вдовы.       Эти два слова повисли в воздухе, наполненные таким смыслом, что на мгновение даже я застыла. Я знала легенды теневого мира. Слышала шёпот в коридорах, слухи на подпольных рынках. Призраки, о которых шепчутся в страшных сказках. Чёрные вдовы — лучшие наёмницы, элитные шпионки, созданные для охоты за самыми опасными личностями, и даже на таких, как я. Ирония ситуации была горькой, как полынь: чудовище, созданное Гидрой, против чудовищ, созданных Дрейковым.       На моих губах появилась улыбка — та самая, неестественная, холодная улыбка, что всегда появлялась перед финальным актом. Эла — Ну что ж. Будет честью положить вас всех.       Мои кости кое-где были надломлены, мышцы натянуты до предела, но я отвечала ударом на удар. Это был уже не бой — это азарт, чистый и ядовитый. Адреналин стучался в висках, и я вдруг поймала себя на мысли: я всё ещё улыбаюсь. Не как обычный человек улыбается соседу или другу. Это был чистейший оскал хищника, который чувствовал приближение триумфа. И только среди этой резни, среди боли, я всегда чувствовала, что я есть.       Но улыбка сползла с лица, когда я увидела, как силуэт Дрейкова растворяется в темноте за спинами его стражей. Хитёр. Труслив. Предсказуем. Его омерзительная ухмылка растаяла, когда он исчез в темноте деревьев. Эла — Нет, — больше хрип, чем голос. Приказ самой себе. — Ты не уйдёшь.       Стремительно бросившись вперёд, пробила преграду из строя. Била, ломала, стреляла. Всё ради того, чтобы вырваться к нему. Его силуэт уже почти был на моём прицеле. Палец на спуске, вдох — и выстрел. Но лес жадно проглотил его тень. Пуля исчезла в темноте. Как и Дрейков. Эла — Чёртов ублюдок… — рыкнула я и, срываясь в погоню.       Лес встречал меня хлестом веток по лицу, треском хвороста под ногами. Сердце колотилось громче выстрелов, каждый вдох — нож в лёгкие. Но мне было плевать. Это охота, а я охотник. И я не проигрываю. Никогда!       Тьма ожила слишком неожиданно. Пять силуэтов. Чёрные вдовы. Другие. Сильнее, подготовленнее. Они выскочили из тени, как чёрт из табакерки. Мгновение — и круг сомкнулся вокруг меня. Их удары — молнии. Электрошокеры. Неожиданная вспышка боли разорвала тело, парализуя мышцы. Ещё удар. И ещё. Я пыталась поднять руку, прицелиться, но пальцы сводило судорогой. Тело предавало меня, подчиняясь электричеству. Боль — чистый белый свет. Она разрывала нервы, ломала дыхание, дробила сознание. Я рухнула без сил. Земля встретила меня тяжестью, и мир погас.       Последняя мысль, прежде чем тьма накрыла, резала острее любого ножа: Не смерть. Хуже. Плен. Я бессмертна. Но что они сделают со мной — может оказаться страшнее любого приговора.                                                                         ***       Сознание возвращалось неохотно, тяжело, словно я выплывала из глубины ледяного моря. Сначала только боль — тупая, вязкая, пульсирующая. Потом — холод земли за спиной. Я ощущала, как меня грубо тащат за ноги, тело волочилось по влажной траве. Запах сырости, железа и крови ударил в нос.       Глаза открыла с трудом. В мутном, колеблющемся поле зрения — силуэт женщины. Одна из тех, что ещё недавно пыталась разорвать меня на части. Чёрная вдова. Но странно — рядом никого больше. Только она.       Я резко выдернула ногу, отталкивая её, поднялась одним быстрым рывком. Суставы протестовали, мышцы ныли, но тело, как всегда, помнило своё предназначение. Руки сами встали в стойку, взгляд отрешённый, дыхание ровное. Я снова наготове. Но она не атаковала. Стояла. Смотрела. Глаза её были не такие, как у других вдов — там не было пустоты, не было ледяной машинной отрешённости. В них было что-то иное. Вдова — Я Оксана. Нужно поговорить, — тихо произносит она. Голос не угрожающий, уверенный.       Я не двигалась, кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Эла — С какой радости я должна с тобой разговаривать? И с чего бы мне тебе верить? — мой голос хриплый, низкий, безэмоциональный. — Чёрные вдовы не ведут переговоры.       Она слегка улыбается. Не вызывающе, не издевательски. Эта улыбка была странно живая. Оксана — Потому что я тоже не согласна с Дрейковым. Потому что мы не все такие, как ты думаешь.       Внутри что-то откликнулось, словно эхо. Ненадолго. Ненависть и любопытство столкнулись лбами, но эмоции мои не изменились. Эла — Рискни, — выдыхаю я. — У меня мало времени и ещё меньше терпения.       Она сделала шаг ближе. Движение спокойное, не угрожающее. Оксана — Я главный биологический учёный Дрейкова, — сказала она сдержанно, но тяжело, будто признавалась в преступлении. — Я создавала этих «Чёрных вдов». Но я никогда не хотела, чтобы всё вышло так. Эла — Что именно? — голос сухой. Я не отвожу взгляда, ни на секунду.       Оксана глубоко вздохнула. В её глазах впервые была видна боль. Настоящая. Оксана — Он собирается сделать из нас всех не просто солдат. Он хочет превратить нас в бездушное оружие. Полностью стереть личность, эмоции, человечность. Его эксперименты ломают не только тело, они выжигают разум. Я… не могу этого допустить.       Слова падали в меня, как камни в воду. Круги понимания расходились, заполняя всё внутри. Я знаю это чувство. Знаю, что значит быть куском мяса, обёрнутым в сталь приказов. Знаю, каково это — быть собственностью. Эла — Ты хочешь, чтобы я помогла тебе сбежать? — спрашиваю ровно. Голос не меняется, но сердце ударяет быстрее.       Она коротко кивнула. В её глазах впервые вспыхнула надежда. Оксана — Да. Я вызвалась ликвидировать тебя. Но правда в том, что я сама заложница. Если останусь — меня убьют. Или превратят в машину, лишённую воли. Ты… ты единственная, кто может мне помочь. Ты выживешь там, где другие сгорают. Ты знаешь, что значит бороться. Мисс Клайн.       Моё имя упало в тишину, как выстрел. Я невольно напряглась. Холод прошёлся по позвоночнику. И тут в памяти всплыл голос. Тот самый. Холодный женский шёпот из телефона:                   Голос — Мисс Клайн?                   Эла — Да.                   Голос — Генерал Дрейков. Координаты: 12° 34' S, 130° 50' E. 18:30. Уничтожить цель.              Я резко втянула воздух. Посмотрела на Оксану. Это была она. Она знала, что я не выиграю. Но она знала, что я стану её выходом. Эла — Деньги ты бы всё равно мне не выплатила, да? — говорю спокойно, даже устало, потирая переносицу.       Улыбка на её лице стала чуть шире, почти виноватой. Оксана — Бинго.       Я нерешительно оценила взглядом каждое её движение, каждое слово. Внутри балансировала между желанием сломать ей шею и… любопытством. Потому что хуже всего в моей жизни — упустить шанс. Любой. Эла — Может, не так уж плохо иметь связи с Красной Комнатой, — произнесла я медленно. — Один человек оттуда рано или поздно может мне пригодиться. Так что, возможно, помочь тебе — это и мой шанс.       Оксана смотрела на меня так, словно впервые за много лет кто-то дал ей возможность дышать громче. В её взгляде мелькнула жизнь. Я медленно протянула руку, продолжая сверлить её взглядом.  Эла — Хорошо. Я помогу тебе уйти. Но запомни: это не просто побег. Это целая война. С этого момента ты будешь жить в бесконечной веренице погонь. Её ладонь коснулась моей. Рукопожатие вышло крепкое, настоящее. Эла — Война, — повторяю я. — И мы теперь обе по уши в дерьме. И больше я проигрывать не стану. Терминология: Пейджер — маленькое устройство, которое было популярно до мобильных телефонов. По нему можно было отправить короткое сообщение. Координаты — цифры, которые указывают точное место на карте. 3,5-дюймовая дискета — квадратная пластиковая штука (чёрная или цветная), которую использовали для хранения файлов в 90-х и начале 2000-х. Паттерн — это устойчивая модель, привычка или повторяющийся шаблон поведения, мыслей или событий. Конвоирование — сопровождение кого-то под охраной.