Неон

— Нет, ты послушай, — втолковывает ему заплетающимся голосом Рики. — Ведь важно… Важно не то, чтó после нас останется, а то, что останется в тéх, кто останется после нас. И пьяно икает. Глядя на выставленный перед собой указательный палец. Гордый сформированной мыслью. — Ты несешь чушь. Либо ложись спать, либо по-быстрому переспим. Только умоляю, заткнись, пожалуйста, ты достал. — Нет, ты послушай… У Рики длинные черные волосы, ресницы и ногти. Список смертей за ним тянется тоже длинный и черный — и почему-то говорит он об этом именно с Сону, раз за разом выбирая его из всех проституток, но так и не удосужившись запомнить имени «вот этого, с розовыми». Трахается отменно, но до секса доходит едва ли в одном случае из пяти. Цикл неизменный: брат, родители, парни, которых ему заказали, что после нас останется в тех, кто останется после нас. Сону выдыхает дым, пепел падает мимо пепельницы. По стенам уже поползли неоново-зеленые рыбы. Неоново-голубые медузы вспархивают, отталкиваясь от воздуха полупрозрачными юбками. Губы растягивает дурман. — Да ты хоть знаешь… — заводит Рики очередную песнь. Его слова поднимаются пузырьками и просачиваются сквозь потолок. Сону ловит их своим ртом. Рики кашляет из-за дыма, но потом его тоже ведет. Он светится постубийственной чистотой, пахнет детским мылом и порошком. Сону затягивается последним глотком блаженства. Особенно игривая рыбка цепляет бочком прядь, заправленную за левое ухо, и та лезет ему в глаза. Они целуются — язык Сону в бесплодных поисках проходит сквозь мокрый лабиринт рта. Догорающая сигарета роняет пепел на лаковый столик. Ники прижимает его за шею, за плечи, за куда-только-дотянется и пожирает, так что приходится откинуть голову, чтобы дать место. Его поцелуи голодные и жадные, будто кто-то отнимет, несмотря на оплаченное время. Руки под полиэстеровой скользкой рубашкой колючие, как сухие цветы. Навылет проходят медузы, никогда не знавшие моря. Там, где они прикоснулись, цветут наливающиеся синяки. Рики сражается с пуговицами, пока не сдается. Скрепленная на животе ткань свисает с плечей, связывая Сону руки. Рики гладит его скрюченными белыми пальцами, бешеным взглядом. — Нет, ты не понимаешь, — шепчет он, не продолжая мысли. Сону не понимает. Он выдыхает косяки мелких бледных рыбешек, что освещают всю комнату, сворачиваясь в длинную кривую волну. Ловит ртом крошечных морских коньков, раскрывая и предлагая себя. Рики ловит ртом его зад, оставляет укусы и поцелуи, насаживает на язык. Актинии ему в такт шевелят венчиком щупалец. В них резвятся амфиприоны. Сону тонет, привязанный к грузу вопросов. Они тянут его на дно. Что останется в тех, кто останется после нас? Рыбки складываются в знак вопроса. Чей-то крик доносится с интонацией вверх. Сону направляет в себя чужой член и движется на нем вперед-назад, позволяя волнам огибать его тело. Позволяя акуле заметить себя, дразня. Его уже почуяли, хищный прищур подслеповатых глаз скоро будет на нем, а пока только ожидание конца, торжественный праздник плоти. Рики хватается за его бедра, хватается за рубашку, за свои длинные черные волосы. Все вокруг заливает разноцветным неоном, неоново-белое орошает Сону живот. Акула не успевает — а значит, все снова пойдет по кругу. Вспышка гаснет, оставляя слепоту и убогую серость спальни. Рики вырубается, не удосужившись смыть сперму с одежды. Сжавшийся член выскальзывает из желтоватой брони кондома. Сону брезгливо связывает презерватив и оставляет в холодной пепельнице. Накрывает Рики вторым одеялом. В окне отражается черное-черное небо. На подоконнике в вазе доживают свое сухие цветы. Что там, за этим стеклом? Кто в аквариуме? Какой из миров реальный? Останется ли хоть что-то после него? Останется ли хоть кто-то, кто его будет помнить?