Стужа

В комнате пахло пылью, старым деревом и тем особенным, колючим холодом, который пробирался под кожу с самого момента нашего возвращения из катакомб. Я методично складывала вещи Анны в её походную сумку. Мои собственные пальцы казались чужими, непослушными, словно они всё ещё хранили на себе ледяной налёт того подземелья. Снаружи, за треснувшим стеклом окна, небо задыхалось в бесконечной метели. Хоть Грег и сказал, что всё скоро превратится, я будто чувствовала, что Ротков медленно, под толщей сошедшей лавины, под гнётом совершённого и несовершённого умирал. Я остановилась, до боли сжимая в руке шерстяную кофту. Перед глазами всё ещё стояла самодовольная рожа Бориса. Его лицо, искажённое не то болью, не то фанатичным триумфом, когда он завершал свой жалкий ритуал. Он возомнил себя мессией, а оказался обыкновенным мясником в этой бесконечной зиме. «Жертва амбиций»? Нет, он был жертвой собственного ничтожества. Мои мысли крутились вокруг него, как вороны над разлагающимся трупом. Я ведь почти позволила ему обмануть себя. Почти разглядела в этом чудовище родственную душу. От этой мысли во рту становилось горько. Теперь Борис умер, и я не просто злорадствовала — я наслаждалась осознанием его фиаско. Из-за его воспалённого эго и жажды божественности чуть не погиб весь отряд. И Дмитрий… Я вспомнила его взгляд там, внизу. Взгляд человека, который уже приставил дуло к собственному виску, потому что честь для него была дороже жизни. Если бы не Кира, его тело сейчас гнило бы рядом с замёрзшими монахами. А может, это было бы милосерднее? Укус — это приговор. Мы все это знали, просто боялись произнести вслух. Но мужчина выжил. Дверь скрипнула. Я не обернулась — по тяжёлому, неровному дыханию я поняла, что это Анна. Она только что вышла из комнаты, где они с Кирой пытались стабилизировать Дмитрия. От неё пахло антисептиком, порохом и почти что отчаянием. Это был густой, осязаемый запах, который заполнил всё пространство маленькой комнаты, вытесняя даже холод. Я продолжала аккуратно укладывать вещи. Я не знала, что говорят в таких случаях. Мой социальный интеллект всегда напоминал сломанный механизм: шестерёнки крутились, но стрелки стояли на месте. Должна ли я спросить о его состоянии? Или лучше промолчать, позволяя тишине сделать всю работу? — Мы уезжаем через час, — произнесла я наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Грег и Ноа составляют план перемещений, Каин с другими бессмертными на облёте. Анна ничего не ответила. Я услышала, как она сделала несколько шагов и тяжело опустилась на край кровати. Матрас жалобно скрипнул. Я краем глаза заметила, как она сгорбилась, словно на её плечи навалился весь свод того проклятого монастыря. Её руки, всегда такие уверенные, когда она держала оружие или инструменты, теперь мелко дрожали. Она закрыла ими лицо, прячась от этого мира, от этой комнаты и, возможно, от моего изучающего взгляда. — Он бредит, Лэйн, — её голос был едва слышным, надтреснутым. — Он смотрит на меня и не видит. Он… Он будто готовится к концу. А я не могу просто дать ему уйти. Я замерла с её шарфом в руках. В груди что-то кольнуло — непривычное, острое чувство. Это была не жалость, нет. Скорее, глубокое недоумение перед тем, как сильно один человек может страдать из-за другого. Я медленно подошла к ней. Каждый шаг давался с трудом, будто я шла по глубокому снегу. Я остановилась напротив, глядя на её поникшую фигуру. Анна казалась такой маленькой, такой беззащитной в этом огромном, холодном поместье, и грудь снова укололо. На этот раз куда больнее. Мои руки сами потянулись к девушке, но на полпути замерли. Я не привыкла к физическому контакту. Для меня прикосновения всегда были чем-то функциональным или опасным. Но сейчас… Сейчас тишина в комнате стала невыносимой. Я неловко положила руку ей на плечо, а затем, преодолевая внутреннее сопротивление, приобняла её, притягивая к себе. Это было странное движение — угловатое, лишённое изящества. Мой подбородок уткнулся ей в макушку, и я почувствовала мягкость её волос. Анна вздрогнула. На мгновение она застыла, словно не веря в происходящее, а затем буквально вжалась в меня. Её пальцы вцепились в ткань моих штанов с такой силой, будто я была единственным якорем в этом шторме. — Всё закончилось, — прошептала я, понимая, насколько лживы эти слова. Ничего не закончилось. Всё только начиналось. — Мы уходим из этого места. — Ему больно, Лэйн… — всхлипнула она мне в плечо. — И мне так страшно. Впервые в жизни мне по-настоящему страшно. И впервые в жизни мне страшно за него. Анна отстранилась, но лишь для того, чтобы заглянуть мне в глаза. Её лицо было бледным, в глазах плескалась такая невыносимая смесь боли и обострённого, почти болезненного желания близости, что у меня перехватило дыхание. Она смотрела на мои губы так, словно они были единственным спасением от бездны. — Лэйн… — выдохнула она, и моё имя прозвучало как мольба. Её ладонь, горячая и влажная, легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, притягивая меня ближе. И когда её губы коснулись моих, это не было робким прикосновением. Это был взрыв. Поцелуй был солёным от слёз, но в нём было столько накопившейся ярости на этот умирающий мир, что у меня подогнулись колени. Анна целовала меня жадно, почти отчаянно, выплескивая всю свою боль, страх за Дмитрия и ужас пережитого. Она словно пыталась выпить мой холод, а я… Я впервые в жизни забыла, как дышать. Мои руки, секунду назад висевшие плетьми, сами нашли её талию, сминая ткань её водолазки. Я ответила ей с той же стихийной силой, которую я не могла объяснить логически. Это была не нежность — это была попытка удержаться на краю обрыва. Я чувствовала вкус какого-то масла для губ, соль, жар её дыхания, и в этом хаосе прикосновений моё сердце, наконец, сорвалось с цепи. Оно билось так громко, что заглушало завывание ветра за окном. Мои пальцы, еще недавно казавшиеся чужими, обрели пугающую уверенность. Я не хотела, чтобы этот момент заканчивался, не хотела возвращаться в реальность, где нас ждали снег, смерть и гниющий заживо командир, судя по описаниям Анны. Я подалась вперёд, и мы повалились на узкую кровать, которая под нашим весом издала протестующий стон. Я оказалась сверху, нависая над Анной, и это положение — положение силы, которой у меня никогда не было — опьяняло сильнее, чем запах пороха. Я видела, как расширились её зрачки, как в них на мгновение вспыхнуло что-то, кроме отчаяния. Желание забыться. Потребность в чём-то живом и горячем посреди этого ледяного склепа. Моя рука скользнула вниз по её телу, сминая грубую ткань штанов. Я действовала почти механически, ведомая каким-то тёмным, интуитивным знанием. Когда я накрыла ладонью её пах и сжала, притираясь к ней всем телом, Анна прерывисто выдохнула мне в губы. Её бёдра непроизвольно качнулись навстречу, отвечая на это грубое, неловкое, но такое необходимое сейчас ласкающее движение. На секунду мне показалось, что я смогу. Смогу вытащить её из этой бездны, смогу заполнить её мысли собой, а не образом умирающего Дмитрия. Но этот момент близости продлился недолго. Анна вдруг замерла. Её тело, только что горевшее под моими руками, в мгновение ока стало свинцовым. Она резко перехватила мое запястье, останавливая движение. Её хватка была железной и больше напоминала хватку тяжеловеса или офицера, а не испуганной девушки. — Нет, — выдохнула она, и это слово ударило меня сильнее, чем если бы она дала мне пощёчину. — Лэйн, стой. Она мягко, но решительно оттолкнула меня и села на край кровати, спиной ко мне. Дыхание её было неровным, плечи дрожали. — Прости, — её голос теперь звучал глухо и совершенно сухо. — Я… Я поступила импульсивно. Это было ошибкой. — Ошибкой? — повторила я, чувствуя, как внутри снова начинает нарастать привычный холод, заполняя пустоту, оставленную её теплом. — Там Дмитрий, Лэйн, — она наконец повернулась ко мне, и её взгляд был уже другим. В нем больше не было мольбы. В нём была дистанция — огромная, непреодолимая дистанция. — Он умирает. Кира борется за него каждую секунду. А я здесь… Занимаюсь этим. Она резко встала и начала поправлять одежду, одёргивая водолазку и приглаживая растрепавшиеся волосы. Каждое её движение было подчеркнуто деловым и казалось слишком отстранённым. Она словно застёгивала на себе невидимую броню. — Мы уезжаем через сорок минут, — отчеканила она, не глядя на меня. — Собери остатки вещей, если что-то осталось. Я пойду проверю Диму ещё раз. — Анна… Она уже была у двери. Остановившись на пороге, она на мгновение замерла, но не обернулась. — Не надо ничего говорить. Забудь об этом. Нам нужно сосредоточиться на будущем пути, а не на… — она неопределённо махнула рукой в сторону кровати и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Я осталась сидеть на измятом покрывале. Мои пальцы всё еще горели, а в комнате всё так же пахло пылью, деревом и колючим холодом, который теперь, кажется, окончательно поселился у меня внутри. Механизм снова сломался. Стрелки замерли. Мы уезжали из Роткова, но я знала: ту Анну, которая только что плакала в мою одежду, я больше не увижу. По крайней мере, в ближайшее время.