Розовый лёд

Я шёл по коридору, сердце будто застыло в груди, но ноги двигались сами — глухо ступая по линолеуму, оставляя за собой глухое эхо. Дверь заброшенного кабинета была приоткрыта. Я не толкал её — просто вошёл. Воздух внутри стоял густой, пропитанный железом и сыростью, как в морге. Он лежал на полу, в углу. Сону. Голова опущена, тело сползло вдоль стены, руки раскинуты, как у сломанной куклы. Кровь — повсюду. Она натекла в темную лужу под ним, пропитала рукава, залила запястья. Рот окровавленный, будто он сделал это всё зубами. Рубашка почти стала частью его кожи, прилипшая и тяжёлая, темнеющая в складках. Порезы были глубокими — не попытка, не игра. По-настоящему. Жестоко. С хрустом внутреннего отчаяния. Лицо бледное, губы синие. Веки дрожали. Он был на грани — может, уже за ней. Я замер. Внутри — пустота. Ни страха. Ни ужаса. Только холод. Глухой, вязкий. Будто я шёл к этому всю дорогу. Будто он тоже. Он поднял голову — еле-еле. Один глаз прищурен, второй открыт, но мутный. Неосознанный. И всё равно в нём — огонь. Последний. Обугленный, но живой. — Ты… снова решил меня сломать, — выдохнул он, едва шевеля губами. — Но, Сонхун… я уже почти ничего не чувствую. Я подошёл ближе, опустился на корточки. Кровь прилипла к подошвам, и теперь она была и на мне. — Ты сам выбрал это, Сону, — сказал я чужим голосом. — Никто тебя не держит. Он хотел что-то сказать, но захрипел. Рот открылся — и вдруг из уголка губ тонкой струйкой потекла кровь. — Ты думаешь, я пришёл ради тебя? — продолжил я, глядя ему в лицо. — Нет. Мне просто интересно, как долго ты ещё протянешь. Его руки дёрнулись — вяло. Пальцы скользнули по полу, оставляя алые следы. Он захрипел, и уже не плакал — он просто сдавался. И в этот момент я впервые увидел его не жертвой. Не врагом. А просто человеком, который больше не хочет бороться. И всё же я остался холоден. Безучастен. Или, может, разбит по-своему. За спиной послышались шаги. — Сону, перестань… — голос, тихий, дрожащий. Я обернулся. Чонвон. Он стоял в дверях, побелев, как полотно. Глаза округлённые, дыхание сбивчивое. Он бросился вперёд, на колени рядом с Сону, схватил его за руку — и вздрогнул, наткнувшись на тепло крови. — Хён… — выдохнул он, едва удерживая слёзы. — Ты же слышишь меня… Пожалуйста… Сону не ответил. Глаза были открыты, но в них уже не было ни боли, ни злости. Только пустота. Мёртвая или живая — никто не знал. — Он умирает, — сказал Чонвон, взглянув на меня с отчаянием. — Сделай хоть что-то! Пожалуйста! Я смотрел на них. Чонвон держал Сону за плечи, что-то нашёптывал, отрывая куски от своей рубашки, чтобы перетянуть раны. Его пальцы скользили по запекшейся крови. Он дрожал — от страха, от любви, от бессилия. — Если ты уйдёшь сейчас, — сказал он, не отрывая взгляда от брата, — это уже будет не просто жестокость. Это будет твой конец. Я молчал. Оглядел всё — пятна крови, синие губы, обмякшее тело Сону, лихорадочное движение рук Чонвона. И вдруг внутри что-то дрогнуло. Не жалость. Не вина. Но… страх. Я сделал шаг назад. Потом ещё. Они остались вдвоём. А я вышел в коридор — и не обернулся.