Розовый лёд

Иду домой, солнце уже проваливается за крышу соседского дома. Воздух пахнет жареным луком и чем-то сладким. Из кухни доносятся детские визги — один из близнецов смеётся, другой ревёт, как сирена. Я разуваюсь, ставлю пакет с кедами у стены. Ливон бежит ко мне, виляет хвостом, тычется в ногу. Я глажу его по голове — он тёплый, настоящий. Это немного успокаивает. — Ты уже? — мама выглядывает из кухни. — Помой руки, и иди помогай. Я ещё не кормила их. Она держит Анори на плече, а другой рукой помешивает что-то в кастрюле. На плите кипит вода, запах сильный, домашний. Почти уютный. — А где папа? — спрашиваю я не сразу, бросая фразу будто мимоходом, проходя к ванной. Мама не отвечает сразу. Я слышу только, как вода булькает, как Минсок шлёпает по полу и как чихает Майя, будто нарочно громко, чтобы все обратили внимание. — Не знаю, — наконец говорит она. — Он вроде уходил утром. Не сказала? — Нет, — я включаю воду, смотрю на своё отражение в зеркале. — Не говорил. Она не продолжает. Я вытираю руки, выхожу в коридор. Что-то щёлкает в голове, как выключатель: папины ботинки. Я смотрю на полку у двери. Их нет. Рядом стоят мамины кроссовки, мои, детские сандалии, даже грязные резиновые от деда — но его ботинок нет. И пальто — тоже нет. Становится чуть холоднее, чем было секунду назад. — Он… говорил куда? — спрашиваю тихо, почти неслышно. — Нет. Может, на работу, может, к своим. Я думала, ты знаешь. Она ставит кастрюлю на подставку, вытирает руки. Потом поворачивается ко мне. — Всё в порядке? Я не знаю, что ответить. Потому что я правда не знаю. Всё ли в порядке. ____ Я просыпаюсь не от звука, а от его отсутствия. Никаких шагов за стенкой, никакого кашля в коридоре, ни запаха сигарет с кухни. Только шорохи — детские, мягкие. Кто-то из близнецов ползает по полу, мама разговаривает с Дори. Ливон ворочается у кровати, чешет за ухом. Я сажусь, провожу рукой по лицу. Вчера вечером я даже не задумался, но сейчас — щёлкает окончательно: отца нет уже третий день. И никто об этом не говорит. А мне как будто хорошо. Я выхожу в коридор. Майя уже рычит на кого-то под диваном, Нори играет с крышкой от банки, Ливон идёт за мной, как хвост. Мама на кухне, в футболке с пятнами, ставит воду на чай. Близнецы в стульчиках, жуют что-то липкое, пялясь в пустоту. — Доброе утро, — говорю я. — Угу. Садись, я сделала омлет. Ты на скейтах сегодня? — Наверное. А папа… Я останавливаюсь. Мама смотрит на меня поверх чашки. — Что? — Его всё ещё нет. Он не звонил? Не писал? — Нет. — Она делает глоток. — Он иногда так делает. Исчезает. Потом появляется, как будто ничего. — Ты не волнуешься? — А ты? Мы смотрим друг на друга несколько секунд. Она будто держит эту чашку, как щит. — Не знаю, — говорю я. — Наверное, нет. Это странно. — Странно — это если бы он остался, — мама отворачивается. — А так… тишина — редкость. Наслаждайся. Она говорит это спокойно, но пальцы на чашке дрожат. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. ⸻ После завтрака я поднимаюсь к себе. Комната отца — закрыта. Как всегда. Но… я подхожу ближе. Смотрю на щель под дверью. Темно. Я кладу ладонь на ручку. Она холодная. Вдох — и поворот. Щёлк. Открыта. Внутри — пусто. Кровать не заправлена. Раковина в углу сухая. Шкаф открыт. Пустой. Как будто его здесь не было вовсе. И только на столе — странная вещь: его телефон. Выключен. С треснутым экраном. Словно оставлен намеренно. Словно кто-то хотел исчезнуть. Или уже исчез. Без слов. Без шума. Просто — исчез. ____ Я долго молчу, боясь прорваться словами, которые рвут меня изнутри. Мама смотрит на меня, её глаза наполнены тревогой и нежностью. Наконец я начинаю. — Мама… Ты помнишь, как я боялся оставаться один в комнате? Как говорил, что там кто-то есть? Она кивает, губы чуть дрожат. — Там был он. Папа. Когда я был маленьким… он делал со мной вещи, о которых я не мог никому сказать. Я боялся, стыдился… думал, что это моя вина. Голос срывается, и я прячу лицо в ладонь, пытаясь сдержать волну, которая вот-вот накроет. Но меня уже не хватает — я пуст. — Он забирал меня в ту комнату и заставлял молчать. Обещал, что никто не узнает. Мне было страшно. Мама не выдерживает, слёзы наворачиваются на глаза, и они начинают стекать по её щекам, заливая лицо, заставляя дрожать плечи. — О, Сонхун… — шепчет она, всхлипывая. — Почему ты молчал? Почему я не знала? Мне так жаль… Мне так жаль, что я не смогла тебя защитить. Она берёт меня за руки, пытается разбудить во мне тот мальчик, что когда-то плакал и боялся. Но я уже не тот. Я смотрю на её слёзы — и чувствую пустоту. Это не боль, не страх. Это… равнодушие. За этим стоит что-то холодное и отчаянное. Я понимаю, что слёзы — это пройденный этап, который оставил меня за дверью давно. Теперь я — просто наблюдатель. — Мама, — говорю я тихо, — я не могу больше плакать. Не могу бояться. Я вижу, как она сжимает губы, пытается найти слова, но не может. — мне жалко тебя. Вот и всё. Мне жаль, что тебе пришлось это узнать так поздно. Я встаю, не в силах сидеть дальше. — Мы будем жить дальше. Но это уже не то, что раньше. Я изменился. Она смотрит на меня, слёзы и боль в её глазах, но я знаю — дальше не будет прежнего. И это страшнее всего.