Розовый лёд

На первом этаже шумно. Рики визжит, как резаный — будто не играет, а умирает на экране. Чонвон хохочет. У него тихий, но заразительный смех. Джей орёт: — Да БЛЯ, ты специально! — Я НЕ ВИДЕЛ, ГДЕ Я! — защищается Рики. — У меня джойстик тупит! — У тебя мозги тупят, — шипит Джей, — вечно выёживаешься. — Ага, потому что выигрываю. — Ты сосёшь, — спокойно говорит Чонвон. — Это факт. — Да иди ты! Я пошёл за лапшой! Запах лапши доносится до второго этажа. Громкий хруст, пакеты, шуршание, крики: — ЭТО МОЯ ЧАШКА! — СДОХНИ! — ОН УКРАЛ МОЙ СОУС! — ПОДЕЛИСЬ КОЛОЙ, МРАЗЬ! Я слышу всё это из своей комнаты. Сижу на кровати, поджав ноги. На мне старая футболка. Сону стоит у окна с телефоном в руке, но экран давно погас. Он почти не двигался весь вечер. Почти не ел. В какой-то момент спустился вниз, молча взял банку «Спрайта» и вернулся наверх. Он странно тихий. Даже для него. — Ты пойдёшь к ним? — спрашиваю. — Нет, — отвечает, не оборачиваясь. — А ты? — Нет. Он кивает. Без эмоций. Садится в кресло рядом, кладёт голову на спинку и закрывает глаза. Внизу снова кто-то орёт. Звук выстрела в игре. Рики воет: — УБЛЮДКИ! Я ЖЕ ВАС СПАСАЛ! Сону открывает глаза. Смотрит на меня. Долго. Слишком внимательно. — Тебе нравится быть с ними? — А тебе — нет? Он пожимает плечами. — Не понимаю, зачем все эти дружбы. Всё равно же в итоге один. Я молчу. Он встаёт. Медленно. Подходит ко мне. — Пойдём спать, — говорит. Я киваю. Внизу звучат голоса, кто-то уже зевает, кто-то ругается, кто-то уронил что-то стеклянное. Джей орёт: — ЕСЛИ ТЫ ЕЩЁ РАЗ ПРИДУРКА ВОЗЬМЁШЬ, Я ТЕБЯ УБЬЮ! — У ТЕБЯ РУК НЕТ ДЛЯ УБИЙСТВА, КАЛЕКА! — ЗАТО ЕСТЬ МОЗГ! — У ТЕБЯ МОЗГ, КАК У БЕЛКИ-ИНВАЛИДА! Я улыбаюсь. Сону — нет. Мы гасим свет. И начинается то, что уже было: тишина, дыхание, лёд под кожей. Комната, где нет крика. Где нет лапши, глупых шуток, спасений на экране. Только мы. И ночь. Мне не спится. Я слышу, как он дышит. Ровно. Медленно. Как будто спит. Но я знаю — он не спит. Просто молчит. Комната темна, только тусклая полоска у окна — свет фонаря с улицы. Сону лежит на боку, спиной ко мне. Я на своём краю кровати. Почти не шевелюсь. Прошло, наверное, полчаса. Или час. Может, больше. Я поворачиваю голову. Он не двигается, но плечи напряжены. Он весь — как натянутая струна. Молчаливая, тёплая, слишком настоящая. Я почти шепчу: — Ты спишь? Долгая пауза. Потом — чуть слышно: — Нет. — Я знаю. — Хочешь, я уйду? — спрашиваю. — Нет. Пауза. — Не уходи. Я поворачиваюсь на бок, смотрю на его спину. Свет скользит по лопаткам, по тонкой ткани футболки, которая чуть задралась, открывая бледную кожу — как под стеклом. — Почему молчишь? — шепчу. Он долго не отвечает. — Если я заговорю, всё рухнет, — говорит. — Я… не уверен, что останусь собой. Я тянусь и касаюсь его плеча — лёгкое движение, едва заметное. Он не отодвигается, но всё тело замирает. — А ты уверен, что хочешь остаться собой? Он вздыхает, глухо. — Иногда… я хочу, чтобы кто-то просто разрешил мне быть слабым. — Я разрешаю. Он поворачивается. Медленно ложится на спину, смотрит в потолок. Свет фонаря бьёт в его зрачки — как в зеркало. Лицо бледное. Красивое. Жёсткое и детское одновременно. — Сонхун, — шепчет он, — ты должен бояться меня. — Я боюсь. — Почему не уходишь? Я молчу. Он тянется, касается моих пальцев. Его рука холодная. — Я сделал с тобой что-то непоправимое, да? — голос почти не слышен. — Возможно. — А ты? Сделаешь со мной? Я смотрю ему в глаза. Они синие, в ночи — почти фосфорные, как ледяное пламя. — Уже делаю, — говорю. Он не спрашивает, что. Он знает. Тишина становится плотной. Он прижимается ближе. Необязательно. Просто — ближе. Щекой к моей груди. Я чувствую, как он дрожит. Незаметно. Почти во сне. — Мне страшно, — шепчет. — Мне тоже. — Мы больны, да? — Наверное. Он улыбается. — Тогда я не один. Я провожу рукой по его волосам. Он не двигается. Только дышит — слишком быстро. — Если я задушу тебя прямо сейчас, — шепчет вдруг, — ты простишь меня? — Нет. Он хрипло смеётся. — Правильно. Я закрываю глаза. Мы лежим. Вместе. На одной кровати. Слишком близко. Слишком на грани. И ночь, кажется, не кончится никогда.