ENHYPEN IS 7

Рекомендуется прослушивание Let Me In (20 cube) - ENHYPEN          Съёмочный павильон напоминал лабиринт из сна. Везде, куда ни брось взгляд, громоздились большие полупрозрачные кубы, подсвеченные мягким неоном. Свет дробился, преломлялся в гранях, создавая иллюзию, что ты находишься внутри гигантского аквариума или под толщей полярного льда. Голубоватые тени скользили по лицам, делая всех немного нереальными. Воздух был тяжелым, пахло пластиком и на коже хорошо чувствовался холодок кондиционеров. Гул голосов, щелчки аппаратуры, редкие выкрики режиссера – вся эта обычная суета создавала странный контраст с непривычной, почти интимной атмосферой песни.          Хисын сидел на одном из кубов, свесив длинные ноги, и наблюдал за происходящим своим обычным отсутствующим взглядом. Его джинсовая рубашка мягко голубела в неоновом свете, темно-синий галстук лежал идеальной полосой на груди. Со стороны могло показаться, что он где-то далеко, в своих мыслях. Но на самом деле он сканировал пространство, отмечая каждую деталь: как падает свет, где стоит камера, как двигается оператор. Его взгляд наткнулся на Сону.          Тот стоял у другого куба, нервно теребя край своей голубой рубашки. Темно-синий галстук в мелкий белый горошек болтался чуть набок – Сону явно дергал его от волнения и даже сам того не замечал. В этом костюме он был похож на выпускника перед первым экзаменом – трогательный, беззащитный и очень красивый в своей искренности. Ким кусал губы, смотрел то в сценарий, то на камеру, то куда-то в пустоту, и в его глазах плескалась целая вселенная из волнения.          Хисын моргнул, возвращаясь из своей задумчивости, и в следующую секунду уже спрыгнул с куба и направился к Сону. Сам того не замечая, он включил режим «старшего брата».          - Галстук поправь, - сказал он вместо подбадривания, но голос прозвучал мягко, без тени упрека.          Сону дернулся от неожиданности, посмотрел вниз и только сейчас заметил, что творит с несчастным галстуком.          - Ой, - выдохнул он и принялся суетливо расправлять ткань, но пальцы не слушались.          - Дай сюда, - Хисын шагнул ближе и сам взялся за узел.          Ким замер. Пальцы Хисына – прохладные, спокойные, уверенные – коснулись его шеи, поправляя галстук, расправляя воротник. Этот длилось всего несколько секунд, но Сону показалось, что время остановилось. Он смотрел на опущенную голову Хисына, на его сосредоточенное лицо, на длинные ресницы, отбрасывающие тени в голубом свете, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.          - Готово, - Хисын поднял глаза и встретился с ним взглядом. – Волнуешься?          Сону сглотнул. Отстраниться или не отстраняться? Он остался стоять в опасной близости.          - Немного, - признался он и тут же честно добавил: - Ладно, много. очень много. Там же надо смотреть прямо в камеру и говорить эти слова… - он замялся, - про то, что буду твоим парнем. Это так…          - Стеснительно, - закончил за него Хисын, не делая шага назад.          Сону кивнул, чувствуя, как щеки начинают гореть. Голубой свет скрывал румянец, но не мог скрыть блеска в глазах.          Хисын помолчал секунду, обдумывая. Потом, повинуясь какому-то внутреннему порыву, предложил:          - Хочешь, сначала мне прогонишь? Без камеры. Я посмотрю, скажу, как лучше.          Сону удивленно моргнул:          - Прямо сейчас?          - А почему нет? – Хисын пожал плечами, стараясь, чтобы его голос звучал максимально обыденно. – У нас еще есть время до твоего дубля, давай.          Он отошел на пару шагов, останавливаясь напротив. Теперь их разделяло расстояние вытянутой руки.          - Давай, - повторил Хисын мягко. – Представь, что я – камера. Смотри на меня и говори.          Сону снова сглотнул. Смотреть на Хисына было одновременно и легче, и сложнее, чем смотреть в бездушный объектив. Легче, потому что его «оленьи» глаза сейчас были направлены на него с такой концентрацией, с такой глубиной, что хотелось провалиться сквозь пол.          - Я… - начал Сону и запнулся.          - Не торопись, - голос Хисына был тихим, обволакивающим, как голубой свет вокруг. – Прочувствуй. Ты ведь хочешь войти в чье-то сердце, в чей-то мир. Ты стоишь снаружи и просишься внутрь. Что ты чувствуешь?          Сону закрыл глаза на секунду, пытаясь поймать это ощущение. А потом открыл и посмотрел прямо на Хисына.          И запел. | I’ll be your boyfriend, I’ll be your boyfriend |          Его голос чуть дрожал вначале, но с каждым словом становился увереннее. Он смотрел в глаза Хисыну и видел там не оценку, не критику, только внимание, только тепло. Галстук с белым горошком чуть покачивался на груди в такт дыханию и сам Сону в этом свете казался сотканным из того самого «льда и света», о котором шля речь в песне.          Когда он закончил, повисла тишина. Хисын молчал несколько секунд, и эти секунды тянулись бесконечно.          - Хорошо, - наконец сказал он. – Очень хорошо, но…          Ли шагнул ближе. Теперь между ними было меньше шага.          - Когда ты поешь «I’ll be your boyfriend», ты смотришь немного мимо. Вот сюда, - он легонько коснулся пальцами своего подбородка. – А нужно смотреть прямо в объектив. Прямо в душу тому, кто будет смотреть. Попробуй еще раз, смотри прямо на меня, в глаза. Представь, что я та девушка, которой ты это обещаешь.          Сону почувствовал, как жар приливает к щекам. «Представь, что я та девушка, которой ты это обещаешь». Легко сказать. Последнее время он и так, кажется, начинал думать о Хисыне именно так. Но он послушался, собрался. Посмотрел в эти большие, влажные глаза, в которых отражался голубой неон и запел снова. | I’ll be your boyfriend, I’ll be your boyfriend |          На этот раз голос не дрожал. В нем появилась та самая тоска, то самое обещание, которое требовала песня. Потому что теперь он пел не абстрактному зрителю, он пел Хисыну. Пел о том, что готов быть его. Пел и смотрел прямо в душу. Хисын замер. Его зрачки чуть расширились. Он не ожидал, что этот взгляд ударит так сильно. Что эти слова, спетые лично ему, проникнут под кожу, заставят его вздрогнуть. На секунду между ними повисло что-то невыносимо плотное. Голубой свет кубов пульсировал вокруг них, создавая иллюзию, что они в отдельном мире, в отдельной вселенной, где нет ни съемочной группы, ни камер, никого, кроме них двоих.       - Так… - голос Хисына сел, и он прокашлялся. – Так идеально, вот так и делай, когда камера включится.       Он отступил на шаг, восстанавливая дистанцию. Но взгляд не отвел. Сону выдохнул, сам не замечая, что задерживал дыхание.       - Правда? Получилось?       - Правда, - кивнул Хисын, и в уголках его губ появилась улыбка. – Ты молодец. Иди, покажи теперь всем. Сону просиял той самой солнечной улыбкой, от которой его щеки становились особенно заметными, а глаза превращались в два сияющих полумесяца.       - Спасибо, хён!       И он побежал к камере, оставив Хисына стоять посреди голубых неоновых кубов. Галстук с горошком весело подпрыгивал на бегу, голубая рубашка мелькала среди декораций, и весь этот образ был таким живым, таким настоящим, таким светлым на фоне холодного голубого света.       Хисын смотрел ему вслед. Смотрел, как он двигается, как поправляет воротник перед камерой, как улыбается оператору.       - Хисын, твоя сцена через десять минут! – крикнул кто-то из персонала и этот голос выдернул его и задумчивости.       Он моргнул, возвращаясь в реальность, и последний раз взглянул в сторону Сону – тот уже стоял у камеры, готовый к своему дублю, и о чем-то оживленно разговаривал с оператором. Хисын тряхнул головой, прогоняя лишние мысли, и шагнул в центр павильона, туда, где его уже ждала камера и оператор с бесконечным терпением в глазах.       Свет сделали чуть ярче и теперь пространство напоминало не просто аквариум, а самую глубину океана, куда не проникает ничего, кроме этого холодного сияния.       - Хисын, ты готов? – спросил режиссер. – Начинаем с вашей части, потом танец.       Ли кивнул, занял позицию. В груди поселилось знакомое чувство – предвкушение того момента, когда можно перестать быть просто «старшим», просто «опытным», просто «тем, кто помогает», и стать кем-то другим. Стать историей, стать песней.       - Мотор!       Камера ожила, ее красный глазок заморгал, впиваясь в него. И Хисын включился вместе с ней. Сначала его голос полился мягко, обволакивающе и маняще. | Can you open your window? Been looking everywhere for my Nemo |       Он смотрел прямо в объектив, но видел за ним не оператора, не съемочную группу – а того единственного зрителя, для которого все эти старания. Того или ту, кто должен услышать. | My heart likes you, yeah, yeah, yeah, yeah, yeah, yeah, yeah |       И тут началось то самое. Хисын чуть согнул колени, поймал ритм, и его бедра пришли в движение – плавное, текучее, гипнотическое. Из стороны в стороны, в такт музыке, создавая волну. В этом движении не было ничего пошлого – только чистая первобытная энергия, эта «вампирская» харизма, от которой останавливалось сердце. И он знал, как это выглядит. Знал, какой свет падает на него сейчас, знал, как тени ложатся на скулы, делая взгляд глубже, а губы – выразительнее. Знал и пользовался этим без капли стыда. Потому что на камеру можно все. Потому что на камеру он был не просто Хисыном, а тем, кем хотел быть – свободным, раскованным, опасным.       Сону уже закончил свой дубль. Он должен был идти отдыхать, пить воду, готовиться к следующей сцене. Но его ноги будто приросли к полу. Он стоял у края павильона, в тени одного из кубов, и не мог отвести взгляд.       Хисын на камере был… другим. Не тем мягким, задумчивым хеном, который полчаса назад поправлял ему галстук и учил смотреть «в душу». Не тем усталым мальчишкой, который иногда «выпадал» из реальности посреди разговора. Это был кто-то новый. Кто-то, от кого невозможно было оторваться.       Это был кто-то новый. Кто-то, от кого невозможно было оторваться. Свет скользил по его фигуре, подчеркивая каждое движение. Голубые тени прятались в ложбинке ключиц, открытых распахнутым воротом джинсовой рубашки. А глаза… Эти большие глаза, которые Сону привык видеть теплыми и немного сонными, сейчас горели. В них была страсть, было обещание. Сону смотрел и не мог отвести взгляд. Он забыл, где находится. Забыл, что сам только что снимался. Забыл, что вокруг бегают люди, что кто-то может увидеть, как он стоит и просто… пялится.       Внутри разливалось что-то странное. Восхищение? Да. Но не только. Что-то более глубокое, более теплое, более опасное.       «Он прекрасен», - пронеслось в голове, и Сону даже не удивился этой мысли, она была такой естественной, такой правильной в этот момент.       Хисын сделал особенно плавное движение бедрами, и Сону поймал себя на том, что перестал дышать. Губы сами приоткрылись, взгляд приклеился к каждой линии тела, к каждому изгибу, к тому, как свет стекает по плечам…       - Кадр готов! – крикнул режиссер. – Хисын, отлично! Берем паузу!       Хисын выдохнул, расслабляясь, и его фигура тут же потеряла ту хищную грацию – он снова стал собой, обычным, чуть усталым, чуть рассеянным. Он провел рукой по волосам, поправляя сбившиеся пряди, и начал оглядываться по сторонам в поисках воды.       Его взгляд наткнулся на Сону, застывшего в тени куба, с открытым ртом, с глазами, в которых застыло что-то очень откровенное. Их взгляды встретились.       Сону моргнул. Раз, другой. До него только начало доходить, что его поймали. Что он стоял и смотрел. Что он, кажется, даже не моргал все это время.       Щеки вспыхнули мгновенно – жар залил лицо, шею, уши. Он попытался отвернуться, сделать вид, что просто… ну, просто проходил мимо. Но тело его не слушалось.       А Хисын просто ухмыльнулся и ничего не сказал. Просто смотрел на Сону и улыбался, и в этой улыбке читалось все: и «ты видел?», и «тебе понравилось?», и «я знаю, что ты смотрел, и мне это… приятно». Сону хотелось провалиться сквозь пол.       - Воды? – крикнул кто-то Хисыну, протягивая бутылку.       Хисын перевел взгляд на бутылку и сразу же переключился.       В общежитии стояла та особенная тишина, которая бывает только поздно ночью, когда семеро уставших людей разбредаются по углам, чтобы перевести дух. Где-то в комнате Джея и Чонвона негромко играла музыка, из душа доносился шум воды, но здесь, в коридоре, было тихо и пахло усталостью.       Сону и Хисын вошли в свою комнату молча. Сказывался длинный съемочный день – тот самый момент, когда эмоции выжаты до последней капли, а сил не осталось даже на короткий вопрос «как ты?».       Хисын первым делом рухнул на кровать, прямо в одежде, и закрыл глаза. Всего на минутку, просто дать телу секунду отдыха, прежде чем тащить его в душ. Сону стоял у своей кровати, рассеянно глядя в стену. В голове все еще крутились сцены с сегодняшней съемки и… Хисын. Хисын под камерой, с его взглядом, с его движениями, заставившими глаза Сону буквально приклеится к его телу.       Он помотал головой, прогоняя эти картинки из головы, и молча взял полотенце. Душ тонкими и настойчивыми струйками смыл макияж, пот, запах студии. Но не смыл тот взгляд Хисына из головы.       Вернувшись в комнату, Сону быстро переоделся в домашнее – свободные штаны и растянутую футболку – и, бросив взгляд на Хисына (тот все еще лежал, но глаза уже открыл и смотрел в потолок), тихо сказал:       - Я на кухню, поищу перекусить.       - Ммм, - отозвался Хисын, даже не повернув головы и Сону вышел.       Через пару минут старший тяжело вздохнул, заставил себя встать и поплелся следом. Тоже хотелось есть, и, если честно, хотелось побыть рядом с Сону. Просто так, без какого-то повода.       Кухня в их общежитии была маленькой, как и все остальное. Узкая, с одним окном, с тесным столом у стены, за которым едва помещались все семеро, если только прижаться друг к другу, к чему они, за это время, уже более-менее привыкли. Когда Хисын вошел, он замер на пороге. За столом, спиной к двери, сидел Сонхун. В его тарелке был ужин – идеальный, выверенный и взвешенный, как и кажется все в его жизни: небольшой кусок мяса, ровно нарезанный на ломтики, и горка овощей, зелени, без намека на что-то вредное. Он ел медленно, аккуратно, с прямой спиной, словно даже здесь, на общей кухне, продолжал соблюдать какой-то внутренний этикет.       А напротив него, у столешницы, стоял Сону. Он только что достал из морозилки маленькую баночку мороженого и теперь пытался открыть крышку, нажимая большим пальцем на ее край. Пальцы скользили, крышка не поддавалась, а в воздухе висела такая плотная тишина, что было слышно, как жужжит холодильник.       Хисын сделал шаг в кухню, и тишина стала еще более густой. Трое в маленькой кухне, никто не говорит, будто общаются только звуками: возня Сону с мороженым, тихое жужжание техники, дыхание, стук палочек о тарелку.       Сонхун даже не обернулся на вошедшего. Продолжал есть, не поднимая глаз от тарелки. Его палочки ловко подхватывали кусочек мяса, отправляли его в рот, опускались за новым. Будто механизм, идеальный и холодный.       Хисын подошел к столешнице, включил чайник. Щелчок кнопки прозвучал как выстрел. он достал из шкафа чашку для рамена – свою любимую, белую, с потертым краем. Замер на секунду, глядя на нее, чувствуя спиной пару взглядов. Или ему это только кажется и никаких взглядов нет? Он чувствовал только напряжение, которое можно было резать ножницами.       Сону наконец справился с крышкой, и баночка открылась с легким чпок, а по кухне поплыл сладкий запах ванили.       И тут Сонхун нарушил тишину.       - Ты это есть будешь? – его голос прозвучал ровно, без эмоций. Он даже не повернул головы, продолжая смотреть в свою тарелку.       Сону замер с ложкой в руке.       - Ага, - ответил он, и голос его почему-то дрогнул. – Ванильное мороженое.       - На ужин? – Сонхун все-таки поднял глаза. В его взгляде не было осуждения, скорее простое любопытство. Как у ученого, наблюдающего за странным подопытным образцом. – Мы за весь день толком не ели. Ты разве не голоден?       Сону почувствовал, как щеки начинают гореть. Он ведь и правда был голоден, очень голоден. Но почему-то, когда открыл холодильник, его рука сама потянулась не к нормальной еде, а к этому маленькому ведерка сладости. Может, потому что хотелось чего-то простого, детского и уютного после этого странного дня. Может, потому что нервы.       - Голоден, - честно ответил он. – Но захотелось сладкого.       Сонхун перевел взгляд на Хисына, который все еще стоял у столешницы, спиной к ним, и ждал пока закипит чайник.       - А ты? – спросил Сонхун. – Тоже мороженое?       В его голосе мелькнула тень – то ли насмешки, то ли усталости. Хисын обернулся и встретился взглядом с Сонхуном. Две противоположности: теплый и уставший «олененок» и холодный и колючий «принц».       - Рамен, - коротко ответил Хисын и кивнул на чайник.       Сонхун просто кивнул и снова уткнулся в свою тарелку. Сону стоял с баночкой мороженого в руках и чувствовал себя жутко неловко. Теперь ему казалось, что он сделал что-то не так. Что его выбор на ужин – это какая-то его личная неправильность, которую Сонхун только подчеркнул свои вопросом.       Он посмотрел на Хисына. Тот заваривал рамен, заливая кипятком лапшу. Его движения были спокойными, размеренными, но Сону, который уже начал читать его, заметил легкое напряжение в плечах. Тишина давила.       Ким сел за стол напротив Сонхуна, потому что садится рядом не хотелось совсем. Поставил перед собой мороженое, взял ложку, но есть расхотелось. Хисын сел рядом, так близко, что еще чуть-чуть и их бедра соприкоснулись бы. Однако знакомое живое тепло хорошо ощущалось даже при отсутствии контакта между ними.       Сонхун ел свой идеальный ужин, глядя только себе в тарелку. Сону ковырял мороженое, не чувствуя вкуса. Хисын ждал, когда рамен настоится, и посматривал на Сонхуна.       Где-то в комнате Джея и Чонвона приглушенно играла музыка, кажется, Джей ставил что-то на фон, пока они готовились ко сну или дурачились. В другой части коридора слышался приглушенный голос Ники – он часто разговаривал с мамой по телефону перед сном, несмотря на поздний час.       А здесь, на кухне, было тихо.       Наконец, Сонхун доел, аккуратно сложил палочки, поставил тарелку в раковину без единого лишнего звука.       - Спокойной ночи, - сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. И вышел.       Дверь за ним закрылась мягко, почти беззвучно. В кухне повисла другая тишина, уже не давящая, а просто… пустая.       - Ну и атмосфера, - вздохнул Сону, глядя на Хисына.       Старший только хмыкнул в ответ, помешал рамен палочками и отправил в рот первую порцию.       - Ешь свое мороженое, - сказал он мягко. – А то растает.       Сону неловко улыбнулся в ответ и наконец отправил ложку в рот. Сладко, холодно, но рядом с Хисыном не так одиноко.       Где-то в комнате Джейка, Ники и Сонхуна наконец стихли голоса – Ники, видимо, попрощался с семьей и готовился ко сну. Джей и Чонвон, судя по тишине, уже легли.       В их комнате было темно – только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на потолке светлые полосы. Где-то далеко, за окнами, все еще шумел Сеул, но здесь, в этой маленькой комнате, было тихо и уютно. Сону лежал в своей кровати, уставившись в потолок. Спать не хотелось совершенно. Тело ныло после съемок, но мозг продолжал работать, перебирая события дня, раскладывая их по ящичкам, возвращаясь к одним и тем же картинкам.       Хисын на камере, тот взгляд, которым они обменялись после съемки. А потом кухня, Сонхун с его идеальной осанкой и странным вопросом. Тишина, которая давила так, что хотелось провалиться сквозь пол. Сону повернул голову на подушке, глядя на соседнюю кровать.       Хисын лежал на спине, вытянувшись струной, и смотрел в потолок. Вернее сказать, пытался смотреть – его веки тяжелели с каждой секундой, глаза слипались, но он изо всех сил боролся со сном. Слишком устал, чтобы засыпать по-нормальному – состояние, когда тело ватное, а уснуть мешает какая-то внутренняя тревога. Сону помолчал еще немного, собираясь с мыслями, а потом тихо позвал:       - Хисын-хен?       - Ммм? – отозвался Хисын не открывая глаз. Его голос звучал хрипловато и сонно.       - Можно спросить?       - Ммм.       Сону воспринял это как ответ «да». Он приподнялся на локте, чтобы лучше видеть лицо Хисына в темноте, и выпалил то, что крутилось в голове последние полчаса:       - Почему он такой?       Хисын молчал несколько секунд. Потом все-таки открыл глаза и повернул голову к Сону. В темноте его глаза казались черными и было трудно понять, куда он смотрит.       - Кто? – спросил он тихо, хотя, кажется, уже догадывался о ком речь.       - Сонхун, - выдохнул Сону и тут же почувствовал, как щеки начинают гореть даже в темноте. – Ну… поему он такой… холодный? Всегда такой правильный, такой ровный. Словно у него внутри вообще нет эмоций, словно он робот какой-то.       Хисын вздохнул. Ему совсем не хотелось говорить об этом. Хотелось спать, провалиться в сон и не думать ни о чем. Но голос Сону звучал так искренне, так по-детски недоуменно, что отказать было невозможно. Он снова уставился в потолок, собирая мысли в кучу.       - Он не робот, - ответил Ли наконец. Речь звучала медленно, тягуче, как мед. – Просто… он другой.       - В смысле?       - Ну… - Хисын поморщился, подбирая слова. – Ты же знаешь, он фигурист, был с детства на льду. Это такой спорт… там не показывают эмоции, там нужно быть идеальным, собранным, холодным. Иначе упадешь, сломаешься, иначе не получится.       Сону слушал, затаив дыхание.       - А еще он долго был один, - продолжал Хисын, и его голос становился все тише, все более сонным. – На льду ты всегда один, ты и лед, а зрители далеко. Не как у нас – семь человек, всегда рядом, всегда можно поддержать и обнять. Он не привык, ему сложно.       - Но он же с нами уже сколько… - начал Ким.       - Привыкнуть и перестроиться за пару месяцев? – Хисын слабо усмехнулся. – Так не работает. Он учится, просто медленно и по-своему, но когда-нибудь он привыкнет. Ему сложно. Сону молчал, переваривая. Смотрел на Хисына, который лежал с закрытыми глазами и говорил все тише, все медленнее.       - А ты откуда знаешь? – спросил Сону.       - Говорили с ним пару раз, - ответил Хисын. – Он… он не такой уж холодный, просто боится.       - Чего?       - Всего, наверное. Что не примут, что не поймут, что сделает или скажет что-то не так, что ему не будет места.       Ким почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Он никогда не думал о Сонхуне в таком ключе. Для него Сонхун всегда был красивым, идеальным, холодным, равнодушным, а оказывается…       - А ты? – вдруг спросил Сону. – Ты боишься?       Хисын молчал так долго, что Сону уже решил, что не ответит. Но потом в темноте раздался тихий, усталый голос:       - Боюсь, все боятся. Просто по-разному.       Сону хотел спросить ещё – чего именно боится Хисын, боится ли он за них всех, за группу, за себя или за что-то еще, но в этот момент заметил, что Ли не шевелится, а его грудь ровно вздымается и опускается, дыхание стало глубоким и шумным.       Уснул.       Ким замер, боясь пошевелиться. Он смотрел на Хисына в темноте – на его расслабленное лицо, на разметавшиеся по подушке волосы, на длинные ресницы. Такой Хисын казался совсем юным, подростком, не знавшем всех трудностей стажерства и постоянной роли старшего брата.       - Хён? – позвал Сону шепотом.       Тишина.       Сону улыбнулся сам себе. Его посетило странное чувство от разговора с кем-то, кто уже не слышит и не ответит. С одной стороны, немного обидно: он не договорил, не спросил самого важного. С другой… в этом было что-то такое близкое и личное, будто безграничное доверие и честность.       - Спи, - прошептал Ким. – Завтра договорим.       Он лег обратно на подушке и уставился в потолок. Мысли о Сонхуне всплыли сами собой. То, что сказал Хисын, заставило внутри что-то перевернуться. «Он не робот, он просто боится». Сону сразу представил Сонхуна на льду – одного в центре огромного катка под холодным и ярким белым светом. Маленькая хрупкая фигурка, обязанная быть идеальной, сильной и собранной, иначе разобьется как хрустальная, иначе разочарует. Иначе…       «Боже, - подумал Сону. – Как же ему, наверное, было одиноко».       Он сам всегда в центре внимания, всегда окружен людьми, всегда купается в тепле и заботе, для Кима было трудно представить такое одиночество. А потом мысли все же вернулись к Хисыну. Тот лежал все так же неподвижно, только во сне чуть нахмурился, словно даже здесь, в своей комнате и в темноте его что-то беспокоит. Сону улыбнулся. Просто так, просто от того, что Хисын рядом, что дышит, что он вообще есть.       - Сладких снов, - прошептал он в темноту и закрыл глаза.       За окном все еще шумел Сеул, где-то в комнате Джейка, Ники и Сонхуна скрипнула кровать, а в этой маленькой комнате двое спали, разделенные расстоянием в полметра, но связанные чем-то гораздо большим, чем общая жилплощадь. Сону засыпал с мыслью о том, что завтра обязательно спросит Хисына о том, чего именно он боится, и, может быть, расскажет, чего боится сам.       А пока тишина. Темнота. И ровное дыхание рядом.