Солёный воздух

И вот он снова один. На пляже в Калифорнии, по которому так скучал. Над головой кричат чайки, мимо ходят люди, по хорошему скоро должны сгущаться сумерки, а он пьёт дешёвое пиво, курит одну за другой, туша бычки о горлышко стеклянной бутылки, а не о бледную кожу на бёдрах, но не ощущает выпитого, не чувствует, как никотин плавно разъедает мозг после долгосрочного воздержания, а возвращается лишь комом в горле и рвотным позвом, ведь курить на тощак будет только идиот, каким Билли Харгроув и является. На самом деле он всегда был недалёким по скромному мнению командира с которым по странному стечению обстоятельств, у них были одинаковые фамилии. Что ты наделал? Нил? Нет. Какое бы дерьмо с ним не случилось в детстве, на учёбе или работе, во всех своих бедах он виноват сам, но если должно было стать легче от этого побега, почему же так сжимается грудь, а давно разложившиеся швы с треском рвутся. Если бы это случилось, и его изуродованна грудина с безобразным цветочноподобным шрамом разошлась бы на четыре части, то Билли бы не удивился, не найдя там ничего кроме прокуренных лёгких и избитой печени. Пусть даже его сердце плавает сейчас в формалине на изнанке в этом гребанном Хоукинсе, рёбра все равно предательски давят на то место, где по идее, должен быть самый важный орган. Когда бы эта хуйня не началась, заканчиваться она не собиралась. Хоукинс 1984 Их знакомство со Стивом Харрингтоном не задалось. Заносчивый сукин сын, каким считал его Билли. Он мог бы цепануть любую девчонку, но вцепился он именно в Харгроува, причем мёртвой хваткой именно в тот момент, когда с чувством бил ему лицо в доме Байерсов. С какой ненавистью тяжелые кулаки градом рушились на Билли, и с каким наслаждением Харгроув кидался в ответ, наконец-то выпуская копившуюся долгое время ярость, которая словно свинцом наливала подрагивадщие от восторга и перевозбуждения руки. Тот самый момент. Ожесточённую ярость бившую ключом вымещала полная эйфория и отрыв от реальности. Билли, наверное, был садистом, или мазохистом, а может и все вместе, он давно не ощущал физической боли, к ней у Харгроува выработался иммунитет. Но объяснить это отвратительное, а потому такое привлекательное притяжение. Тогда Билл думал, что оседлать бедра Стива Харрингтона, пускай и при особых обстоятельствах, приятно. Это был бой почти на равных, не на жизнь а на смерть, даже свидетели были, правда, свидетелям по тринадцать лет и дать показания в суде они, увы, не смогут. Та драка, в которой он почти лидировал. И воспоминания до сих пор охотно прожигают голову, оставаясь привкусом крови на языке. И теснотой в джинсах.

***

После этого инцидента они часто дрались. В постели, в облёванном толчке бара, сливаясь телами во едино, били наотмашь, плевались пропитанным алкоголем ядом. Стив Харрингтон не такой уж и мудак, а ещё неплохой любовник. Он, Билли, смеётся с его пьяных, но от того не менее смешных и тупых шуток, упивается болезненными стонами. И этого пока что достаточно. Ничего они друг другу не должны. Билли поспешно натягивает то ли свои, то ли чужие шмотки, попутно двигаясь к окну.

***

-Откуда это? — Харрингтон закуривает, опираясь на дверной косяк ванной комнаты. Он не удосужился даже футболку накинуть, стоял в чужих трусах, с чужой сигаретой во рту, разглядывая широкую спину Билли. Стив никогда не задавал вопросов, он умел трахаться как швейная машинка и позволял кусать себя до больнючих кровоподтёков. Стив молча открывал окно, а потом мог подолгу рассматривать дремлющий профиль Билли. Никогда бы Стив Харрингтон не признался, что отчаянно надеялся что эта дрёма перерастёт в глубокий сон. Что утром он обнаружит под боком клубок распутанных нервов. Билли не оборачивается, он прекрасно видит Стива и в отражении запотевшего зеркала, а еще потому, что не сразу находится с ответом. Сейчас он на чужой территории. В полумраке комнаты Харрингтора, за пределами которой целый мир, о котором они забыли на пять часов, рыская по постели в медовом свете лампочки на прикроватной тумбе. И мир учтиво о себе он напоминает. «Это железная клюшка моего отца — отморозка.» — почти сорвалось с губ, но он тут же прикусил язык. -Подарлся в «Убежище» — Все таки нашёлся Билли, явно задержавшись в ответом минутки на три. -Уже было. — Резко отвечает Стив, эта маленькая спонтанная ложь будто дает ему зеленый свет, чтобы действовать. Их взгляды пересеклись, теперь Харрингтон стоял в «боевой» готовности, жуя фильтр нещадно тлевшей на бледно-голубой кафель сигареты. -Что именно ты хочешь от меня услышать? — Билли начинает закипать. Какое ему дело? Они хорошо проводят время. До сих пор вон, принесённая Харгроувом кассета на повторе гремит где то совсем рядом, в просторной комнате за спиной Стива. -Правду. Билли я хочу услышать правду. Сердце пропускает удар, а мысли начинают судрожно вертеться в голове. Сам Билли не мог припомнить, когда Стив называл бы его по имени вот так. Всегда это было грязное прозвище в пределах ночи или заднего сиденья «Камро» (Стив был в ужасе от мысли, что они собираются заниматься сексом в его БМВ) всегда это либо умоляющий стон, либо оклик, на людях фамилия. Билли сжимает края кафельной раковины. Единственное, о чем он думает, что ему либо придется быть откровенным, либо лишиться того, что они имеют. Ни одна девчонка, пусть даже она наглухо отбитая не позволит ему удушья в постели и сбежит в ужасе, прижимая к голой груди яркие шмотки. Яркость лампочки в ванной комнате практически выжигает глаза, она на очень резком контрасте с их прикроватным путеводителем. -Ты заваливаешься ко мне через окно посреди ночи, я рад тебе. Но это, — Харрингтон еще раз тычит в уродливую, отливающую фиолетово-жёлтым гематому на его спине, и Билли наконец поворачивается, как будто бы этим скрыл своё тело. — Это меня волнует. Стив пытается прочистит горло, швыряя окурок в ванную, и Билли цепляется за это. -Я думал, что довел тебя до хрипоты. Хочешь попробовать еще раз? — Он натягивает улыбку, а разбитая на кануне вечером губа опасно щиплет, предупреждая, что еще одна кривая ухмылочка, неаккуратный поцелуй, и она начнёт кровоточить. -Не начинай. Это не драка, Билли. Мне не трудно поверить, что ты часто влезаешь в побоища, но удивительно что эта толпа тебя еще не забила насмерть. Да и меня за компанию, ведь ты всякий раз оказываешься тут, и выглядишь при этом так, словно повалялся на улицах Франции во время революции. Стив не хотел его укорить, не хотел, чтобы Билли больше не приходил, но звучит именно так, он подступает ближе, напряжён и серьёзен, но в глазах нету страха, а только твёрдая решимость, и Харгроув замирает, теснее вжимаясь в раковину, надеясь стать с ней единым целым, но тогда он точно не избежит этого разговора. -По скольку, мы все ещё живы, будь добр, не лезь куда не просят. Я плохо трахаюсь? Думаю, что нет. Это единственное, что должно тебя волновать. И Стив совершает резкий выпад, повышая тон: -Ты меня волнуешь и за пределами постели. Я хочу знать, какого хуя ты третий раз на неделе заваливаешься ко мне, чтобы выебать всю душу и уйти с первыми петухами. Харгроув поддаётся вперёд так резко, что Стив не успел среагировать, когда его выталкали за пределы ванной комнаты, попутно снося шаткий табурет с магнитофоном, который наконец, заткнулся. Видимо уже навсегда. Его вновь припечатали к стене, Стив впивается лопатками в обклеенный обоями гипсокартон, а губы прижались к губам. Во рту стоит привкус железа, но Харрингтон не сопротивляется, хотя и не поддаётся, его хватка чуть повыше локтей на руках Харгроува крепнет, а когда Билли с перекошенным от переполнявших его эмоций лицом отстранился, то с растерянностью принял тот факт, что Стив, помедлив взял его лицо в свои тёплые, шершавые ладони, проводя большим пальцем по острым скулам, слегка надавливая на ссадины, и губы его, обкусанные и влажные мажут по кровоточащей ранке с нежностью, которая разгорается в груди неожиданным пожаром, заставляя Билли проглотить пульсирующие где то в горле сердце. -И всё-таки? — Тише но не менее настойчиво спрашивает Стив, не ожидая получить ответ. — Я не стану разбираться, просто хочу услышать от тебя правду. Пару месяцев назад Стив бы ударил. Оттолкнул от себя, покрыл Билли девятиэтажным матом и в пригласительном жесте «нахуй» открыл окно. -Эту драку зовут Нил Харгроув. — Он сдался. Ему неожиданно стыдно до горящих, блять, ушей, и хотя стыд один из его проводников по жизни, Стиву об этом знать было необязательно. Этот вечер вымотал его. Вымотала ругань и ощущение тяжёлых ударов по лопаткам, вымотал гребанный Стив Харрингтон, но он же и стал первым в жизни Билли, кто так резко и бесцеремонно сокращает расстояние, не собираясь ударять в спину ножом. Билли закрывает глаза, прячась от обжигающего щёки стыда в сгибе чужой шеи. Неважно, как они это назовут. Важно, что оно у них есть. Важно то, что Билли Харгроув впервые за долгое время чувствует себя приятно опустошённым, как спокойно засыпать под тихий вой Боуи с пластинки, которую так заботливо и предусмотрительно поставил Стив. Оказывается он до дрожи в коленях любит, когда его гладят по спутанным волосам, больше ничего не требуя.

Калифорния. Сан-Диего. 1986 Бутылка летит в песок, он с размаху швыряет ее, оседая на песке. Оставшиеся прохожие не обращают внимания, должно быть много людей страдают у океана. Но эта буря словно не даёт вздохнуть. Билли не оставил ничего. Ни записки, ни номера. Ничего. -Су-ка.— Тянет Харгроув, и плечи мелок подрагивают. -Да, жарко у вас тут Он шарахается в сторону, и поднимает глаза, вытирая неуспевшую появиться влагу. Уперев руки в бока, в дебильных солнцезащитных очках, дебильной лёгкой рубашке Билли, которую тот в попыхах своего побега забыл. -Но, жар костей не ломит. — Он снял очки, и выглядело это до того пафосно, особенно в нежном розовом закате, что Билли невольно улыбнулся. Теперь всё будет как надо. Ведь Стиву Харрингтону больше всех надо подбирать поломанные вещи.