Парк аттракционов больше не работает

Воздух на окраине всегда казался Санчезу другим. Более сухим, что ли. Здесь не было выхлопных газов утренних автобусов, не пахло выпечкой из киосков и духами проходящих мимо женщин. Здесь пахло пылью, полынью и ржавчиной, которую ветер приносил с товарной станции, находившейся за несколько километров отсюда. Санчез поправил лямку старого рюкзака, которая больно врезалась в плечо, и сунул руки в карманы потертых джинсов. Домой можно было доехать на автобусе. Всего двадцать минут, и ты у подъезда. Но билет стоил денег, а денег, как всегда, было в обрез. Мать и так тянула его учебу в колледже из последних сил, и лишняя трата сорока рублей на проезд казалась ему непозволительной роскошью. К тому же ходьба действительно помогала. Ритмичный стук подошв об асфальт выбивал из головы всю дневную шелуху — глупые шутки одногруппников, равнодушный взгляд преподавателя, мысли о том, что на втором курсе уже пора бы самому зарабатывать, а не сидеть на шее у матери. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая все вокруг в густые оранжево-красные тона. Прядь его собственных волос — белых у корней и плавно переходящих в кроваво-красный цвет на кончиках — упала на глаза, и он машинально убрал ее за ухо. Янтарные глаза, в которых сейчас отражался закат, казались почти золотыми. Он шел своей обычной дорогой, вдоль длинного бетонного забора, за которым когда-то кипела жизнь. Раньше здесь был спортивный комплекс. Довольно популярное место, насколько он помнил из детства. Но комплекс закрыли, здание стояло мрачным, с заколоченными окнами, напоминая огромный бетонный саркофаг. А позади него, насколько хватало глаз, простиралось пустое поле, поросшее бурьяном в человеческий рост. Городские власти когда-то шумно объявили, что здесь будет ледовая арена и футбольный стадион — настоящий спортивный кластер. Но деньги, как это часто бывает, куда-то исчезли, стройка заморозилась еще на этапе котлована, и теперь это место стало просто пустырем, который местные жители обходили стороной, особенно в темноте. Санчез всегда смотрел прямо перед собой, когда проходил мимо этого поля. Там не было ничего интересного, только мусор, сухая трава да, говорят, иногда тусуются алкаши и бомжи. Но сегодня что-то заставило его взгляд скользнуть в сторону пустыря. Что-то неестественное, вторгшееся в привычный пейзаж. Он остановился как вкопанный. Над горизонтом, там, где заканчивалось поле, четко вырисовывался... контур. Колесо обозрения. Его металлический скелет, лишенный нескольких кабинок, зиял пустыми проемами на фоне багрового неба. — Какого черта? — одними губами прошептал Санчез. Он моргнул, думая, что это игра света или усталость после долгого дня. Но колесо никуда не делось. Оно стояло там, огромное, ржавое, чужеродное. Ноги сами понесли его вперед. Сначала он просто пошел по тропинке, протоптанной в бурьяне, потом ускорил шаг. Любопытство пересилило осторожность. Колесо обозрения не могло там стоять. Этого просто не могло быть. Единственный парк аттракционов в городе находился в центре, но его закрыли еще года три назад. Санчез помнил, как они с мамой ходили туда, когда он был совсем мелким. Потом парк пришел в упадок, аттракционы сломались, и его территорию собирались отдать под застройку. Неужели их перевезли сюда? Но зачем перевозить рухлядь на окраину, чтобы она гнила здесь? Почему просто не сдать на металлолом? Чем ближе он подходил, тем яснее становились детали, и тем сильнее по спине пробегал неприятный холодок, не имеющий отношения к вечерней прохладе. Пустырь неожиданно закончился, уткнувшись в старую, местами поваленную ограду из металлической сетки-рабицы, которая давно проржавела и порвалась. А за ней... за ней был парк. Он выглядел так, будто его перенесли сюда целиком, вместе со всей своей многовековой историей упадка. Прямо перед Санчезом, в десятке метров, стояло то самое колесо обозрения. Огромное, неподвижное. Не хватало четырех кабинок. Там, где они должны были висеть, из ступиц торчали обрывки тросов и рваный металл. Одна из уцелевших кабинок висела низко, почти у самой земли, и ее дверца была распахнута, скрипя на ветру. Внутри было черно, как в пещере. Чуть поодаль темнели скелеты других аттракционов. Цепочки с оборванными сиденьями, похожие на удавки, висели на перекладинах «Ромашки». Сломанные лошадки карусели застыли в диком галопе, их деревянные морды с облупившейся краской скалились в разные стороны. Краска на всем была старая, выцветшая, покрытая пузырями ржавчины и слоем многолетней пыли. Рядом с покосившейся будкой, где раньше, наверное, продавали билеты и сахарную вату, стояли два вагончика, сцепленных вместе. Надпись на одном из них, набранная некогда яркими буквами, почти стерлась. Санчез подошел ближе, стараясь не наступать на битое стекло, хрустящее под ногами. Отсвет заката лег на вывеску, и в игре теней буквы сложились в жуткое слово: «КОМНАТА СМЕРТИ» Сердце пропустило удар. Он зажмурился и тряхнул головой, отчего красные концы волос хлестнули по щекам. Когда он открыл глаза, буквы снова были нечеткими, размытыми. «КОМНАТА СМЕХА». Конечно. Смеха. Просто краска облупилась, и буква «Е» и часть «Х» стерлись так, что стали похожи на «...ЕРТ...». Вот и вся мистика. Он перевел взгляд на соседний вагончик. Там красовалось «КОМНАТА СТРАХА». На этом слове краска держалась лучше, и оно не оставляло пространства для фантазий. Страх. Это было написано четко. Вокруг валялись остатки того, что когда-то делало детей счастливыми: пластиковые маски клоунов с трещинами во лбу, сломанные зеркала, в которых отражалось только багровое небо, куски пластика и проводов. Все это было старым. Древним. Будто парк простоял здесь не несколько месяцев, а несколько десятков лет. Санчез медленно, стараясь ступать как можно тише, обошел вагончики и увидел вход. Две ржавые металлические стойки, между которыми когда-то был турникет. Турникет валялся рядом, скрученный в спираль. А над ним, на двух тонких, уже начавших подгнивать столбах, висела покосившаяся табличка. Он подошел вплотную, чтобы прочитать. Это была старая эмалированная вывеска, покрытая сетью мелких трещин. Буквы на ней местами облупились, но читались легко. «ПАРК АТТРАКЦИОНОВ БОЛЬШЕ НЕ РАБОТАЕТ. СПАСИБО ЧТО ПОСЕЩАЛИ НАС». «Посещали». Не «посещаете». Прошедшее время. Благодарность тем, кого уже нет. Или тем, кто пришел сюда навсегда. Санчез стоял у входа в этот мертвый парк, чувствуя, как ветер доносит запах сырого металла, гниющих опилок и еще чего-то сладковатого, тошнотворного, что он не мог идентифицировать. Вокруг было тихо. Ни птиц, ни стрекотания насекомых. Только тихий, заунывный скрип ржавого железа, который издавало колесо обозрения, слегка покачиваясь от порывов ветра. Это было жутко. До мурашек, до холодного пота под футболкой. Но это был просто старый, никому не нужный хлам. Чья-то глупая затея — свезти сюда остатки парка вместо того, чтобы утилизировать. Санчез постоял еще минуту, глядя на темнеющие провалы кабинок и пустые глазницы аттракционов, которые, казалось, смотрели на него в ответ. — Дурдом, — громко сказал он, и собственный голос прозвучал глухо и неестественно в этой гнетущей тишине. Он резко развернулся и, больше не оглядываясь, зашагал прочь. К колесу, к своей привычной дороге, к дому, где горел теплый свет на кухне и ждала мать. Надо будет рассказать ей об этом. Интересно, знает ли она, что городские власти устроили свалку старых аттракционов прямо на окраине? Тропинка в бурьяне позади него оставалась пуста. А парк позади, окутанный сумерками, продолжал свою безмолвную, скрипучую жизнь, равнодушный к ушедшему прочь подростку с красными волосами. Табличка у входа все так же обещала, что он больше не работает. Следующий день в колледже тянулся бесконечно. Санчез ловил себя на том, что смотрит в окно, хотя за ним не было ничего, кроме серой стены соседнего корпуса. Мысли то и дело возвращались к вчерашнему. К колесу обозрения на фоне кровавого заката. К надписи «Комната смерти», которая оказалась всего лишь игрой воображения. К запаху ржавчины и сладковатой гнили. — Санчез! Ты вообще здесь? — голос преподавателя выдернул его из размышлений. — Да, извините, — пробормотал он, краснея. Прядь красно-белых волос упала на лицо, скрывая смущение. После пар он не стал задерживаться. Обычно Санчез мог поболтаться в холле, полистать ленту в телефоне или просто посидеть на скамейке, наслаждаясь парой свободных минут. Но сегодня его словно тянуло на улицу. Ноги сами несли его прочь из душных стен колледжа. Он вышел на остановку, посмотрел на подъезжающий автобус и... прошел мимо. Нет, сегодня он тоже пойдет пешком. Мало ли что. Экономия есть экономия. Но где-то глубоко внутри он знал настоящую причину. Ему нужно было снова увидеть этот парк. Убедиться, что вчерашнее наваждение было просто игрой сумеречного света и усталости. Путь до окраины показался короче обычного. Санчез почти не замечал дороги, механически переставляя ноги. Серые пятиэтажки сменились частными домами, те — пустырями и промзонами. И вот он, знакомый бетонный забор заброшенного спорткомплекса. А за ним — поле. Сердце забилось чаще. Санчез свернул с асфальта на протоптанную тропу и через минуту уже стоял у рваной сетки ограды. Он замер. Парк был на месте. Колесо обозрения по-прежнему возвышалось над пустырем, но... что-то было не так. Санчез протер глаза, думая, что солнце слепит. Нет. Солнце как раз светило сбоку, и его лучи заливали территорию ярким, почти неестественным светом. Он подошел ближе, ближе, пока не уперся руками в ржавую сетку. Пальцы инстинктивно сжались на холодном металле. — Какого... — выдохнул он. Вагончики «Комната смеха» и «Комната страха» больше не выглядели выцветшими руинами. Они стояли ровно, не покосившись. Краска на них была свежей, яркой, будто их покрасили только вчера. Красные, желтые, синие цвета кричали на фоне серого пустыря. Надпись «Комната смеха» теперь читалась идеально — буквы были ровными, аккуратными, с веселыми завитушками. Рядом красовалась «Комната страха», выполненная в мрачных фиолетовых и черных тонах, но тоже новая. Никаких двусмысленностей. Никакой «смерти». На вагончиках появились рисунки, которых вчера точно не было. Санчез напряг зрение, пытаясь разглядеть детали. На «Комнате смеха» были изображены улыбающиеся клоуны с огромными глазами и ртами до ушей. На «Комнате страха» — оскаленные черепа, летучие мыши и скелеты, выскакивающие из гробов. Он перевел взгляд дальше, туда, где вчера темнели ржавые скелеты аттракционов, и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Американские горки, которые вчера напоминали обглоданные ребра гигантского доисторического животного, сегодня выглядели... целыми. Металлические конструкции больше не были покрыты коррозией. Красно-синие балки блестели на солнце свежим лаком. Рельсы уходили вверх, делали мертвую петлю и уходили вниз, к платформе, на которой стояли новенькие вагонетки. Целых шесть штук. Они ждали пассажиров. Рядом с горками ожила карусель. Вчера это были обломки, ржавые столбы и перекрученные провода. Сегодня разноцветные лошадки, сверкая золотыми гривами и блестящими седлами, застыли в идеальном круге. Рядом с ними стояли маленькие колесницы, расписанные под старину, и смешные звери — зайцы, мишки, слоники. Все новенькое, блестящее, словно только что с завода. Санчез моргнул. Сильно, несколько раз. Глаза защипало. Он ущипнул себя за руку. Больно. Значит, не спит. — Этого не может быть, — прошептал он одними губами. Его взгляд метался от одного аттракциона к другому. Вот «Ромашка» с цепями — цепи блестели маслянистым блеском, а сиденья, обитые ярко-красным пластиком, ждали, когда кто-то на них сядет. Вот тир — деревянные мишени выстроились в ряд, а над ними висели новенькие игрушечные призы: плюшевые медведи с бусинками глаз, яркие мячи, машинки. Вот будка с надписью «Сладкая вата» — окошко было открыто, и внутри стоял аппарат для приготовления сахарной ваты, чистый и блестящий. Исчез мусор. Исчезло битое стекло под ногами. Исчез запах гнили. В воздухе пахло свежей краской, попкорном и... весной? Этого просто не могло быть в конце сентября на заброшенной окраине. Колесо обозрения... Он снова посмотрел на него. Не хватало четырех кабинок. Они по-прежнему зияли пустыми проемами. Но остальные кабинки... они были новыми. Сверкающее бело-голубое покрытие, чистые стекла. В одной из кабинок, той, что висела низко у земли, больше не было черноты. Внутри аккуратно висели два сиденья, и стекла отражали небо. Но самое странное было не в этом. Самое странное было в тишине. При такой красоте, при такой яркости вокруг должно было быть шумно. Должны были слышаться крики детей, музыка, смех. Но парк молчал. Он был идеальным, сверкающим и абсолютно, гробово тихим. — Может, правда решили открыть? — вслух спросил себя Санчез. Голос прозвучал хрипло. Он отпустил ржавую сетку и медленно пошел вдоль забора. Ворота, которые вчера были распахнуты и покосились, теперь стояли на месте. Кованые, высокие, с замысловатым узором. Они были закрыты. На них висел новенький амбарный замок, размером с кулак. Замок блестел на солнце, не тронутый ржавчиной. Санчез прошелся вдоль всей ограды. Забор тоже изменился. Там, где вчера была дырявая сетка, теперь стоял высокий профнастил, выкрашенный в темно-зеленый цвет. Он уходил далеко в обе стороны, скрывая территорию парка от посторонних глаз. Только в одном месте Санчез нашел старую сетку — там, где начинался пустырь, забор еще не успели поменять. Или не захотели. Через дыру в ржавой сетке он мог видеть внутренности парка. Картина была сюрреалистичной. С одной стороны — серый, пыльный пустырь с сухой травой. С другой, за сеткой — яркий, красочный, идеальный мир аттракционов. Мир, который жил своей тихой, застывшей жизнью. Он снова вернулся к воротам. Посмотрел на табличку. Она тоже изменилась. Старая, покосившаяся эмалированная вывеска исчезла. На ее месте висела новая, стилизованная под старину, деревянная доска с выжженными буквами: «ПАРК АТТРАКЦИОНОВ БОЛЬШЕ НЕ РАБОТАЕТ. СПАСИБО ЧТО ПОСЕЩАЛИ НАС». Та же фраза. Те же слова. Но теперь они выглядели не как прощание с прошлым, а как загадка. Если парк не работает, почему он выглядит новым? Если он не работает, зачем его покрасили, починили? И кому адресована эта благодарность? Тем, кто посещал его раньше? Или тем, кто придет сейчас? Солнце начало клониться к закату. Тени стали длиннее. В парке за забором ничто не шевелилось. Аттракционы стояли неподвижно, как нарисованные. Санчез постоял еще несколько минут, вглядываясь в щели между листами профнастила, но ничего нового не увидел. Тот же идеальный, мертвый парк. Наконец, он отступил от забора. Пора было домой. Мать, наверное, уже волнуется. Он развернулся и зашагал по тропинке через пустырь. У самой дороги он обернулся. Верхушка колеса обозрения все еще была видна над забором. В лучах закатного солнца она горела золотом. Красиво. Жутко красиво. — Странно все это, — пробормотал Санчез и, сунув руки в карманы, побрел к остановке. Сегодня он все-таки решил сэкономить время и поехать на автобусе. Ноги гудели, да и на душе было как-то неспокойно. Хотелось поскорее оказаться дома, в обычной, привычной обстановке. Автобус подошел быстро. Санчез забился на заднее сиденье и всю дорогу смотрел в окно, но видел перед собой только яркие краски идеального парка. И тишину. Эту звенящую, абсолютную тишину, которая, казалось, преследовала его даже здесь, в шумном автобусе. Дома его встретил запах жареной картошки и усталая улыбка матери. Обычный вечер. Обычная жизнь. Но когда Санчез ложился спать и закрывал глаза, перед ним снова вставали разноцветные лошадки карусели, улыбающиеся клоуны на стенах вагончиков и надпись на воротах: «СПАСИБО ЧТО ПОСЕЩАЛИ НАС». Он уснул, и ему ничего не снилось. А может, просто не запомнилось. Два дня Санчез не подходил к парку. Выходные выдались суетливыми: помогал матери с уборкой, ездил в город за продуктами, даже успел сходить в гости к старому школьному приятелю. Жизнь текла своим чередом, и воспоминания о странном парке на окраине постепенно тускнели, обрастая в памяти налетом обыденности. Ну подумаешь, покрасили старые аттракционы. Мало ли какие у городских властей причуды? Может, готовят сюрприз к Хэллоуину или еще к какому празднику. Но в понедельник, когда закончились пары, ноги сами понесли его в сторону пустыря. Санчез даже не пытался себя обманывать — ему нужно было увидеть это снова. Убедиться, что его память не сыграла с ним злую шутку. Или убедиться в обратном. День был пасмурный. Небо затянуло серой пеленой, и тяжелые облака нависали над городом, обещая дождь к вечеру. Санчез зябко повел плечами — ветровка была тонковата для такой погоды, но возвращаться домой за курткой было уже поздно. Он свернул с асфальта на тропинку и зашагал через пустырь. Сухая трава шелестела под ногами, цеплялась за штанины. Где-то вдалеке каркнула ворона, и этот звук показался неестественно громким в предгрозовой тишине. Санчез поднял голову и замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Над забором больше не торчал ржавый скелет колеса обозрения. Над забором возвышалось идеальное, сверкающее колесо. Все кабинки были на месте. Тридцать две кабинки, если он правильно помнил, выстроились в идеальный круг, поблескивая чистыми стеклами и свежей краской. Колесо медленно, очень медленно вращалось. Совсем чуть-чуть, будто его толкал ветер. Но ветра не было. Санчез сглотнул и пошел быстрее, почти побежал. Он должен был увидеть это своими глазами. Должен был понять. Подойдя к забору, он остановился как вкопанный. Забора не было. Вернее, забор был, но он изменился до неузнаваемости. Вместо ржавой сетки и темно-зеленого профнастила теперь стояла кованая ограда высотой в два человеческих роста. Причудливые узоры из металла — листья, цветы, птицы — переплетались между собой, создавая впечатление не забора, а произведения искусства. Краска на ковке была черной, с золотыми вкраплениями, и выглядела так, будто ее нанесли только вчера. А ворота... Ворота были открыты. Санчез моргнул. Два створчатых полотна, украшенных все той же замысловатой ковкой, гостеприимно распахнулись настежь. За ними виднелась вымощенная разноцветной плиткой дорожка, которая вела вглубь парка. По бокам дорожки стояли фонари в старинном стиле — чугунные столбы с матовыми шарами наверху. Они не горели, но в сером свете дня выглядели изящно и дорого. Над воротами висела все та же деревянная табличка: «ПАРК АТТРАКЦИОНОВ БОЛЬШЕ НЕ РАБОТАЕТ. СПАСИБО ЧТО ПОСЕЩАЛИ НАС». — Но если он не работает, почему ворота открыты? — прошептал Санчез. Он оглянулся. Пустырь позади был пуст. Ни души. Только серая трава да низкое небо. Впереди — яркий, красочный, манящий парк. Санчез колебался ровно минуту. Здравый смысл кричал: «Уходи! Звони в полицию! Расскажи матери! Это ненормально!». Но любопытство... любопытство было сильнее. Это как смотреть в темную комнату, зная, что там никого нет, но все равно вглядываться. Или нажимать языком на больной зуб. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Подошвы кроссовок ступили на разноцветную плитку. Она была идеально ровной, без единого скола или трещины. Санчез прошел несколько метров и остановился, оглядываясь по сторонам. Парк дышал новой жизнью. Нет, он просто кричал о ней. Американские горки взмывали в небо ярко-красными фермами, их вагонетки блестели на платформе, готовые принять пассажиров. Карусель медленно вращалась. Совсем медленно, едва заметно, и разноцветные лошадки двигались вверх-вниз, будто действительно скакали по кругу. Слышалась тихая, едва уловимая музыка — старая, механическая, как у шарманки. Рядом с каруселью работали качели-лодочки. Они раскачивались из стороны в сторону, плавно, ритмично, но на них никого не было. Санчез повернул голову в сторону «Ромашки». Цепи с сиденьями описывали круги, сиденья слегка покачивались, будто невидимые дети только что спрыгнули с них. Глаза разбегались. Все аттракционы работали. Все двигались. Все играли тихую, едва слышную музыку. Но в парке не было ни души. Только он. Санчез прошел дальше, мимо тира с новенькими ружьями и мишенями, мимо будки с мороженым, где за стеклом виднелись разноцветные шарики в вафельных рожках (они выглядели настоящими, но мороженое не таяло), мимо киоска с попкорном, из которого доносился запах свежего масла. Он остановился у вагончиков. «Комната смеха» и «Комната страха» сияли свежими красками. Клоуны на стенах «Комнаты смеха» теперь казались еще более яркими и... живыми. У Санчеза появилось неприятное ощущение, что они следят за ним глазами, нарисованными краской. Он подошел ближе к «Комнате смеха». Дверь была приоткрыта. Оттуда доносились звуки — записанный на пленку смех, хлопушки, веселая музыка. Обычный набор для комнаты смеха с кривыми зеркалами. И вдруг дверь распахнулась. Санчез отшатнулся, едва не упав. Из вагончика вылетел мальчик. Рыжий, лет двенадцати, в фиолетовом комбинезоне и жёлтой футболке. Он несся так, будто за ним гналась свора демонов. Глаза его были расширены до невозможности, рот открыт в беззвучном крике, который наконец прорвался наружу: — ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! Он чуть не врезался в Санчеза, затормозил в последний момент и вцепился руками в его ветровку. Пальцы у мальчика были холодными, как лед. — Ты чего? — Санчез попытался отцепить его, но мальчик держался мертвой хваткой. — Эй, парень, успокойся! Что случилось? Мальчик поднял на него глаза. В них плескался такой ужас, что Санчезу стало не по себе. Этот взгляд невозможно было сыграть. Невозможно подделать. — Они! — выдохнул мальчик. — Они изуродовали меня! Смотри! Смотри, что они сделали с моим лицом! С моими руками! Он отпустил ветровку и выставил перед собой ладони, тряся ими перед лицом Санчеза. Санчез посмотрел на руки. Обычные детские руки. Чистые, без единой царапины. Пальцы дрожат, ногти обкусаны до мяса, но в остальном — совершенно нормальные руки. — Что... что я должен увидеть? — растерянно спросил Санчез. — Лицо! — закричал мальчик и ткнул пальцем себе в щеку. — Смотри на мое лицо! Они перерезали мне щеки! Они вырезали мне глаза! Санчез всмотрелся в лицо мальчика. Обычное веснушчатое лицо. Обычный нос, обычные глаза карего цвета, обычные губы. Только бледность. Необычная, меловая бледность добавилась. И тени под глазами, как после долгой болезни. — С тобой все нормально, — твердо сказал Санчез. — Посмотри на себя. У тебя чистое лицо. Никаких порезов. Мальчик замер. Он поднес руки к лицу, ощупал щеки, лоб, подбородок. Потом посмотрел на свои пальцы, ожидая увидеть на них кровь. Крови не было. — Нет... — прошептал он. — Не может быть. Я видел. Я чувствовал. Они смеялись. Они резали меня и смеялись. А зеркала показывали... они показывали... Он замолчал и снова уставился на Санчеза. В его глазах плескалось что-то странное. Не только страх. Еще и непонимание. И зарождающееся безумие. — Ты не видишь? — спросил он тихо. — Ты правда не видишь? — Там ничего нет, — Санчез покачал головой. Ему стало не по себе. Этот мальчик явно не притворялся. Он реально верил в то, что говорил. Может, у него крыша поехала от страха? Может, его кто-то напугал в этой дурацкой комнате смеха? Мальчик отступил на шаг. Потом еще на один. Он смотрел на Санчеза так, будто видел перед собой призрака. — Ты один из них, — выдохнул он. — Ты тоже... ты тоже ненастоящий. — Я? — Санчез опешил. — Слушай, парень, я такой же, как ты. Я просто мимо проходил, увидел, что парк открыт, решил зайти... — Беги! — вдруг закричал мальчик. — Беги отсюда! Пока они не добрались до тебя! Ну же! БЕГИ! И он рванул с места. Пронесся мимо Санчеза, едва не сбив его с ног, и помчался по разноцветной плитке к выходу. Санчез обернулся и увидел, как рыжая макушка мелькнула в распахнутых воротах и исчезла за кованой оградой. Крик «Помогите!» донесся уже издалека, заглушенный расстоянием. Санчез стоял посреди работающего, но пустого парка и пытался переварить увиденное. Мальчик был явно не в себе. Может, сбежал из интерната? Или заблудился и перепугался до галлюцинаций? Но откуда он здесь взялся? Санчез был уверен, что, кроме него, в парк никто не заходил. Он видел пустой пустырь, видел открытые ворота и вошел первым. А этот мальчик уже был внутри. В «Комнате смеха». Сидел там один? Зачем? Вокруг по-прежнему тихо играла музыка. Лошадки на карусели скакали по кругу, лодочки раскачивались, колесо обозрения медленно вращалось, перебирая кабинками, как четками. Пахло попкорном и сладкой ватой. И ни души. Санчезу вдруг стало очень холодно. Не снаружи — внутри. Какой-то липкий, противный холодок разлился в груди и пополз к горлу. Он вспомнил глаза мальчика. Не просто испуганные глаза. Глаза человека, который видел что-то настоящее. Что-то такое, чего Санчез видеть не мог. — Ладно, — громко сказал он сам себе. — На сегодня хватит. И быстро, почти бегом, направился к выходу. Он вышел за ворота и только тогда позволил себе оглянуться. Парк жил своей жизнью. Аттракционы двигались, огни на колесе обозрения зажглись — хотя было еще светло, они горели ярко, переливаясь разными цветами. Красиво. Жутко красиво. Санчез пошел прочь, стараясь не оглядываться. Тропинка через пустырь показалась бесконечной. Сухая трава шелестела под ногами, небо наливалось свинцом, вот-вот должен был пойти дождь. Он вышел на асфальт и только тогда позволил себе выдохнуть. Руки дрожали. Он сунул их в карманы, чтобы не видеть этой дрожи. Домой Санчез шел очень быстро. Почти бежал. Автобус он проигнорировал — нужно было двигаться, нужно было сбросить это странное оцепенение. Дома его встретила мать. — Что с тобой? — спросила она, вглядываясь в его лицо. — Ты такой бледный. Заболел? — Нет, мам, все нормально, — соврал Санчез. — Просто устал. Пойду прилягу. Он закрылся в своей комнате, рухнул на кровать и уставился в потолок. Перед глазами стояло веснушчатое лицо рыжего мальчика. Его дрожащие руки. И его голос: «Они изуродовали меня! Смотри!». Но на мальчике не было никаких следов. Ни царапины. Так что же он видел в той комнате? Следующий день выдался отвратительным с самого утра. Санчез проспал. Проклятый будильник предательски молчал — то ли села батарейка, то ли палец сам нажал не ту кнопку в полудреме. Пришлось собираться за пять минут, натягивать первую попавшуюся одежду и бежать на остановку, даже не позавтракав. В колледж он влетел запыхавшийся, красный от быстрого бега, и заработал неодобрительный взгляд преподавателя. День тянулся бесконечно. На первой паре урчало в животе, на второй — разболелась голова, на третьей — начало подташнивать от голода. Санчез пил воду из кулера, надеясь обмануть организм, но организм не обманывался. Он хотел есть. Сильно. А под конец, когда уже можно было выдохнуть и отправиться домой, староста объявила: — Санчез, Клеш, Альфедов, вас просили остаться после пар. Поможете деканату с документацией. — Но я... — начал было Санчез. — Никаких «но». Сказали остаться — значит остаемся. Два часа они перекладывали бумажки, перебирали старые ведомости, носили стопки документов из одного кабинета в другой. Ноги гудели, глаза слипались, а желудок давно перестал урчать и просто тихо, обреченно ныл, напоминая о своем существовании. — Молодцы, спасибо за помощь, — сказала секретарша, когда часы показывали уже половину седьмого вечера. — Идите, завтра еще поможете. — Еще? — простонал Клеш, но секретарша уже отвернулась к монитору. Санчез вышел из колледжа в полной прострации. Настроение было хуже некуда. Есть хотелось зверски, в кармане звенела мелочь — ровно на проезд и, может быть, на дешевую булочку в ларьке. Но булочка казалась пресной и невкусной. Хотелось домой, к маминой еде, в тепло, лечь и ничего не делать. Автобус подошел быстро. Санчез забился на сиденье и всю дорогу смотрел в окно, не видя ничего, кроме мелькающих огней фонарей. Вечер опустился на город ранний, плотный, октябрьский. Он вышел на своей остановке и механически зашагал по привычному маршруту. Миновал частные дома, промзону, вышел к бетонному забору заброшенного спорткомплекса. И только когда ноги свернули на тропинку через пустырь, он понял, куда идет. — Да чтоб тебя, — выдохнул Санчез, останавливаясь. Ноги принесли его сюда сами. На автомате. Как будто за два дня, проведенные без парка, тело соскучилось по этому месту и теперь, улучив момент слабости, потащило хозяина обратно. Санчез постоял секунду, раздумывая. Возвращаться? Идти домой по нормальной дороге? Да, наверное, так и надо сделать. Повернуться и уйти. Но он не повернулся. — Просто гляну одним глазком, — пробормотал он. — Убежусь, что все нормально, и домой. Он пошел по тропинке. Пустырь встретил его тишиной и запахом прелой травы. Небо затянуло тучами, ни звезд, ни луны не было видно. Темнота сгущалась быстро, и только впереди, там, где стоял парк, горел свет. Санчез вышел к кованой ограде и замер. Парк сиял. Тысячи огней переливались всеми цветами радуги. Колесо обозрения горело гирляндами по контуру каждой кабинки, и разноцветные лампочки бежали по кругу, создавая иллюзию вращения, хотя само колесо стояло неподвижно. Американские горки подсвечивались снизу, и их красные фермы казались раскаленными в темноте. Карусель сияла золотом и серебром, и разноцветные лошадки, освещенные изнутри, выглядели живыми. Фонари вдоль дорожек горели мягким желтым светом, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени. Было красиво. До невозможности красиво. Как в сказке. Санчез подошел к воротам. Они были открыты. Та же кованая арка, те же замысловатые узоры, и над ними — табличка с уже привычной надписью. Свет ламп падал на дерево, и буквы четко читались: «ПАРК АТТРАКЦИОНОВ БОЛЬШЕ НЕ РАБОТАЕТ. СПАСИБО ЧТО ПОСЕЩАЛИ НАС». Санчез перевел взгляд вглубь парка. От ворот к аттракционам вела все та же дорожка из разноцветной плитки. По бокам горели фонари. Дальше кружилась карусель, раскачивались лодочки, мерцал огнями тир. Но парк был пуст. Совсем пуст. Ни души. Только аттракционы работали вхолостую, как заведенные игрушки, у которых кончились дети. Санчез перешагнул порог ворот и ступил на плитку. Ноги понесли его вперед, к кассам. Маленькое окошко с надписью «Билеты» светилось тусклой лампочкой. Санчез подошел ближе, сам не зная зачем. Билеты ему не нужны. Он просто смотрит и уходит. Просто смотрит... — Билеты брать будешь? — раздался голос из темноты окошка. Санчез вздрогнул и отшатнулся. Голос был сиплый, безжизненный, механический. Как у старого робота или как если бы кто-то разучился говорить, а потом вспомнил, как это делается. Из окошка выдвинулась рука. Бледная, очень бледная рука с длинными пальцами. В руке была катушка с билетами — узкая полоска бумаги, намотанная на картонный валик, как в старых кинотеатрах. — Возьми, — сказал голос. Санчез смотрел на катушку и не мог пошевелиться. Рука замерла в ожидании. — Э-э... спасибо, но я... я не... сколько стоят? — выдавил он. — Бесплатно, — ответил голос. — У нас все бесплатно. Для особых гостей. — Каких особых? — спросил Санчез, но рука только качнула катушкой, приглашая взять. Санчез колебался. Брать непонятно что у непонятно кого в пустом парке посреди пустыря — идея так себе. Но голод и усталость притупили чувство опасности. К тому же, это просто бумага. Что может случиться от бумаги? Он протянул руку и взял катушку. Пальцы на секунду коснулись пальцев кассира. Они были холодные. Не просто прохладные — ледяные. Как у трупа. Рука мгновенно втянулась обратно в окошко, и темнота за ним снова стала непроницаемой. — Спасибо, — машинально сказал Санчез, но никто не ответил. Он посмотрел на катушку. Обычные бумажные билеты, перфорированные по краям. На каждом отпечатано: «ПАРК АТТРАКЦИОНОВ. ВХОДНОЙ БИЛЕТ. ДЕЙСТВИТЕЛЕН ТОЛЬКО В ДЕНЬ ПОСЕЩЕНИЯ». И дата. Санчез присмотрелся. Дата на билетах была сегодняшняя. Число, месяц, год — все совпадало. Странно. Откуда они знали, что он придет именно сегодня? Санчез сунул катушку в карман и пошел дальше. Просто посмотреть. Просто пройтись. Он же уже взял билеты, глупо будет сразу уйти. Дорожка сделала поворот, и Санчез вышел к центральной площади. Там, где стояли вагончики с аттракционами, будка с мороженым, киоск с попкорном и, конечно, карусель. Он посмотрел на карусель и замер. На карусели кто-то был. Дети. Десятки детей кружились на разноцветных лошадках. Они смеялись, махали руками, кричали что-то друг другу. Мелькали светлые и темные головы, разноцветные курточки, шапки. Карусель вращалась быстро, и лица сливались в одно пятно, но Санчез отчетливо видел — дети настоящие. Живые. Веселые. Он перевел взгляд на американские горки. Вагонетки с визгом проносились по рельсам, и в них сидели люди. Тоже дети. Кто-то поднял руки вверх, кто-то вцепился в поручни, кто-то просто сидел с широко раскрытыми от восторга глазами. Колесо обозрения медленно вращалось, и в каждой кабинке виднелись силуэты. Люди смотрели вниз, показывали пальцами на огни парка, обнимались, фотографировали на телефоны. Парк был полон. Санчез моргнул. Сильно, несколько раз. Этого не могло быть. Только что здесь никого не было. Абсолютно никого. Он видел пустые аттракционы. Видел работающие вхолостую механизмы. И вдруг — дети. Много детей. Галлюцинации? От голода и усталости бывает и не такое. Санчез слышал, что если долго не есть, мозг начинает дорисовывать реальность. Может, это оно? Может, он просто настолько вымотался, что его сознание решило подшутить? Он зажмурился, сосчитал до пяти и открыл глаза. Дети никуда не делись. Они по-прежнему смеялись, кричали, бегали между аттракционами. Кто-то стоял в очереди на тир, кто-то покупал мороженое, кто-то просто бродил по дорожкам с родителями. Родители. Санчез только сейчас заметил, что в парке есть и взрослые. Мужчины и женщины, молодые и постарше. Они держали детей за руки, носили на плечах, покупали им сладости. Обычный вечер в парке аттракционов. Шумный, веселый, многолюдный. Но от этого зрелища Санчезу стало еще более не по себе. Потому что парк стоял на пустыре. Потому что рядом не было ни домов, ни остановок, ни парковок. Откуда здесь взялись все эти люди? Как они сюда добрались? — Сладкая вата! Свежая сладкая вата! — раздался звонкий голос. Санчез повернул голову. Неподалеку, у ярко освещенного киоска, стояла девушка. Молодая, лет двадцати, в белом переднике и смешной розовой шапочке. Она улыбалась и протягивала пушистое розовое облако на палочке маленькой девочке в блестящем платье. Все как обычно. Мило, по-домашнему уютно. Санчез сделал шаг в сторону киоска и вдруг споткнулся. Он опустил взгляд и почувствовал, как кровь отливает от лица. На земле, прямо у его ног, лежал мальчик. Лет семи, в синей курточке и джинсах. Он лежал лицом вниз, и его щека... его щека была приклеена к земле. Точнее, не к земле, а к огромному розовому комку сахарной ваты, который растекся по асфальту липкой лужей. Мальчик пытался встать, упирался руками, дергал головой, но вата держала крепко. Она прилипла к коже, растягивала ее, не отпускала. — Помогите, — прошептал мальчик, но его голос утонул в общем шуме. Никто не слышал. Никто не замечал. Санчез хотел крикнуть, позвать кого-нибудь, но язык прилип к гортани. Он смотрел, как мальчик дергается сильнее, как вата натягивается, как кожа на щеке начинает неестественно вытягиваться. Рывок. Вата оторвалась. Вместе с кожей. Санчез увидел розовую, влажную плоть, обнажившуюся под местом, где только что была щека. Увидел, как дернулся мальчик, как открыл рот в беззвучном крике, как из раны хлынула кровь, заливая асфальт, смешиваясь с сахарной ватой в жуткое алое месиво. Мальчик закричал. Санчез закричал тоже. Он отшатнулся назад, врезался спиной в какого-то прохожего, отскочил, замотал головой, зажмурился, вцепился руками в волосы, дернул себя за красные пряди, чтобы проснуться, чтобы это прекратилось... Тишина. Он открыл глаза. Мальчик стоял рядом с киоском. Целый и невредимый. Он с наслаждением уплетал розовую сахарную вату, отщипывая от нее липкие кусочки и отправляя в рот. Щека была чистой, розовой, без единой царапины. Рядом стояла женщина, видимо, мать, и улыбалась, глядя на сына. Ни крови. Ни раны. Ничего. Санчез перевел взгляд на землю. Там, где только что было кровавое месиво, лежал обычный асфальт. Чистый, без пятен. — Галлюцинации, — выдохнул он. — Это просто галлюцинации. Голод. Усталость. Недосып. Стресс. Все вместе дало такой эффект. У людей бывает и не такое, когда организм на пределе. Надо просто уйти. Просто развернуться и уйти домой. Поесть, выспаться, и завтра все будет нормально. Санчез глубоко вздохнул, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, и зашагал к выходу. Он шел быстро, почти бежал, лавируя между детьми, взрослыми, колясками. Мелькали огни, смех, музыка. Кто-то окликнул его, кажется, спросил, который час, но он не ответил. Только быстрее, только к воротам, только выбраться отсюда. Вот знакомая дорожка. Вот фонари. Вот поворот. Вот арка ворот. Санчез вылетел на открытое пространство и замер. За аркой был не пустырь. За аркой был парк. Те же огни, те же аттракционы, та же карусель, то же колесо обозрения. И дети. Повсюду дети. — Нет, — прошептал Санчез. Он развернулся и побежал обратно. Метров через пятьдесят снова увидел арку. Рванул к ней. Вылетел. Парк. — Это неправильно, — забормотал он. — Это просто неправильно. Я не туда пошел. Надо вернуться и найти другой выход. Он метался по парку как угорелый. Бросался к каждой арке, к каждому просвету между аттракционами, к каждому забору. Всюду его встречали огни, аттракционы и веселые, смеющиеся дети. Он пробежал мимо тира, мимо американских горок, мимо колеса обозрения, мимо «Комнаты смеха», мимо «Комнаты страха». Он бежал, пока не сбил дыхание, пока ноги не начали подкашиваться, пока в боку не закололо так, что пришлось остановиться, согнувшись пополам и хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Пот заливал глаза. В ушах шумело. Санчез выпрямился и огляделся. Он стоял у касс. У того самого окошка, где час назад (или меньше? или больше?) ему дали билеты. Окошко по-прежнему светилось тусклой лампочкой. Из темноты доносилось тихое, ритмичное дыхание. Санчез сунул руку в карман. Катушка с билетами была на месте. Он вытащил ее и посмотрел на бумажную ленту. Половина билетов была оторвана. Ровно половина. Там, где час назад была сплошная лента с датой, теперь зияли пустые места. Санчез не помнил, чтобы отрывал билеты. Он вообще не заходил ни на один аттракцион. Он просто бродил по парку. Тихий смех раздался из темноты кассы. — Добро пожаловать, — прошептал сиплый голос. — Спасибо, что посетили нас. Санчез поднял голову и посмотрел на вывеску над аркой входа. Она была все там же, деревянная, с выжженными буквами. Только теперь ему показалось, что буквы сложились немного иначе. «ПАРК АТТРАКЦИОНОВ БОЛЬШЕ НЕ РАБОТАЕТ. СПАСИБО ЧТО ПОСЕТИЛИ НАС». Посетили. Настоящее время. Он обернулся. Парк жил своей шумной, веселой, яркой жизнью. Дети смеялись, аттракционы гремели, играла музыка. И ни одного выхода. Ни одной лазейки. Только бесконечный круг огней, аттракционов и детей. Санчез сжал в руке катушку с наполовину оторванными билетами и понял, что очень хочет есть. И пить. И спать. И домой. Но дома больше не было. Был только парк. Санчез стоял у касс, сжимая в руке катушку с неполным рулоном билетов, и пытался унять дрожь в коленях. Сердце все еще колотилось где-то в горле после бессмысленной беготни в поисках выхода, которого не существовало. Но паника — плохой советчик. Паника сжигает силы, а силы ему сейчас понадобятся. — Ладно, — прошептал он одними губами. — Ладно. Дыши. Просто дыши. Он заставил себя сделать глубокий вдох, потом еще один. Холодный воздух обжег легкие, но помог немного прийти в себя. Голод никуда не делся, к нему добавилась жажда, но это были проблемы, которые можно решить позже. Сначала нужно понять, что здесь происходит. Санчез сунул катушку обратно в карман и медленно пошел по центральной аллее. Теперь он не бежал, не метался, а просто шел, вглядываясь в лица прохожих, в детали аттракционов, в игру света и тени. Парк жил своей жизнью. Дети смеялись, взрослые разговаривали, где-то играла веселая музыка. Обычный вечер в обычном парке развлечений. Если не думать о том, что этот парк стоит посреди пустыря на окраине города и что всего несколько дней назад он был грудой ржавого металлолома. Внимание Санчеза привлекла карусель. Та самая, с разноцветными лошадками, которая первой бросилась ему в глаза, когда парк вдруг наполнился людьми. Сейчас она медленно вращалась, и дети на ней весело смеялись, вцепившись в гривы деревянных скакунов. Родители стояли рядом, кто-то махал рукой, кто-то снимал на телефон. Санчез остановился напротив карусели и замер, наблюдая. Вращение было плавным, размеренным, приятным. Лошадки поднимались и опускались в такт музыке — старой, механической мелодии, которая играла из невидимых динамиков. Дети улыбались, ветер развевал их волосы, в глазах горел восторг. И вдруг что-то изменилось. Санчез не понял, что именно, но кожей почувствовал: что-то не так. Музыка стала быстрее. Совсем чуть-чуть, на грани восприятия. Или ему показалось? Нет, не показалось. Карусель ускорилась. Лошадки начали двигаться быстрее, их подъемы и спуски стали более резкими. Музыка набирала темп, превращаясь из приятной мелодии в нечто навязчивое, тревожное. Дети на карусели перестали смеяться. Некоторые из них вцепились в лошадок крепче, лица побледнели, глаза расширились. — Мама! — крикнула девочка лет пяти с золотистыми кудряшками. — Мама, я боюсь! Но женщина, стоявшая у ограждения, не слышала. Она смотрела куда-то в сторону и улыбалась, будто ничего не происходило. Карусель ускорилась еще сильнее. Скорость стала запредельной. Лошадки превратились в разноцветное месиво, дети на них — в размытые пятна. Визг, который издавали малыши, теперь был не радостным, а полным животного ужаса. — Помогите! — закричал мальчик лет восьми, болтаясь на спине деревянного жеребца. — Остановите! ПОМОГИТЕ! Санчез рванул вперед, к пульту управления, но не успел сделать и трех шагов. Первый ребенок слетел с лошадки. Это была та самая девочка с золотистыми кудряшками. Центробежная сила оторвала ее от деревянной спины и швырнула вверх, как тряпичную куклу. Она пролетела несколько метров, переворачиваясь в воздухе, и рухнула на асфальт. Санчез услышал хруст. Такой отчетливый, страшный хруст, с которым ломаются кости. Девочка замерла, выгнувшись под неестественным углом. Ее шея была повернута так, как не должна поворачиваться человеческая шея. Глаза смотрели в небо, но уже ничего не видели. — НЕТ! — заорал Санчез, бросаясь к ней. Но следом полетел второй ребенок. Потом третий. Они взмывали в воздух, как щепки, и падали на землю, ломая руки, ноги, позвоночники. Асфальт окрашивался красным. Крики ужаса смешались с криками боли, потом захлебнулись, превратились в хрипы и стихли. Мать девочки, та самая женщина, которая улыбалась, глядя в сторону, вдруг повернула голову и посмотрела прямо на Санчеза. На ее лице застыла все та же безмятежная, счастливая улыбка, но глаза... глаза были пустыми. Мертвыми. — Хорошая погода сегодня, не правда ли? — спросила она приятным голосом. Санчез открыл рот, чтобы закричать, заорать, чтобы она очнулась, увидела, что случилось с ее дочерью... Он моргнул. И все исчезло. Карусель медленно вращалась под тихую, приятную музыку. Дети смеялись, сидя на разноцветных лошадках. Золотоволосая девочка махала рукой своей матери, и та улыбалась в ответ, помахивая в такт мелодии. Никаких тел на асфальте. Никакой крови. Никаких сломанных шей. Санчез покачнулся и чуть не упал. Его вырвало желчью прямо на разноцветную плитку — есть было нечего, желудок был пуст. Рвотные спазмы сотрясали тело, в глазах потемнело, он оперся руками о колени, пытаясь отдышаться. — Галлюцинации, — прохрипел он. — Просто галлюцинации. Этого не было. Этого не было. Но это было. Он видел. Он слышал хруст костей. Он видел, как ломается детское тело. Это не могло быть просто игрой воображения. Не могло. — Там раздают шарики! — раздался звонкий голос прямо над ухом. Санчез дернулся и выпрямился. Рядом с ним стоял мальчик. Лет тринадцати, чуть ниже Санчеза ростом. Черные, до плеч волосы были собраны в аккуратный хвост. Голубые глаза смотрели прямо и открыто, без тени той жути, которая только что творилась вокруг. В руках мальчик держал целую охапку разноцветных воздушных шаров — красных, синих, желтых, зеленых. Они трепетали на ветру, тянули вверх, будто хотели улететь. — Иди возьми тоже! — повторил мальчик и улыбнулся. Обычная детская улыбка. Дружелюбная. Беззаботная. Санчез выдавил из себя ответную улыбку. Получилось, наверное, жалко, но он старался. — Спасибо, не хочу, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Меня не интересуют шарики. Мальчик хмыкнул и мотнул головой, отчего хвост качнулся из стороны в сторону. — Ну иди же! — настаивал он. — Там их бесплатно раздают. Совсем бесплатно. Просто подойди и возьми. Санчез покачал головой. Этот мальчик был настойчивым. Слишком настойчивым для случайного прохожего. И откуда-то у Санчеза появилось четкое, необъяснимое ощущение: шарики брать нельзя. Ни в коем случае. — Я не очень хочу, — мягко ответил он. — Тем более шарики портят природу. Вот представь: я возьму его, а он улетит и лопнет где-нибудь в лесу, загрязняя природу. Латекс разлагается сотни лет. Птицы могут запутаться в веревочках. Звери подавиться. Он нес эту чушь, лишь бы отказаться, лишь бы не идти за дурацкими шарами. Лишь бы этот навязчивый мальчик отстал. Мальчик перестал улыбаться. Он нахмурился. Сначала Санчез подумал, что тот просто обиделся. Дети часто обижаются, когда им отказывают. Но потом лицо мальчика начало меняться. Это произошло за долю секунды. Мгновение — и идеальная, чистая кожа лица исчезла. Словно кто-то невидимой рукой содрал ее, обнажив то, что было под ней. Красные мышцы, белые прожилки сухожилий, влажная плоть. Глаза, только что голубые и ясные, превратились в две черные, пустые дыры. Зияющие провалы, в которых не было ничего. А рот... рот растянулся. Широко, неестественно широко, до самых ушей, обнажая ряд идеально ровных, белых зубов, которые совсем не подходили этому изуродованному, лишенному кожи лицу. Гримаса злости. Чистой, нечеловеческой злости. Санчез отшатнулся, вскрикнул, выставил перед собой руки в защитном жесте... Мальчик моргнул. И снова стал обычным. Черные волосы, голубые глаза, чистая кожа. Только улыбки больше не было. Лицо стало серьезным, даже суровым. — У тебя есть билет, — сказал он спокойно, без той детской звонкости, что была раньше. Голос стал глубже, ровнее, старше. — Ну же. Выбери аттракцион, на котором хочешь покататься. Иначе ты не выберешься. Санчез смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Язык прилип к гортани, мысли путались, сердце колотилось где-то в висках. Мальчик странно улыбнулся. Не той детской, открытой улыбкой, а какой-то кривой, понимающей. — Выбирай, Санчез, — сказал он, четко выговаривая имя. — Время идет. Билеты тают. И он растворился в толпе. Просто исчез, словно его и не было. Один миг — и мальчик стоял рядом. Другой миг — его нет. Только разноцветные шары мелькнули где-то над головами детей и исчезли за каруселью. Санчез остался стоять посреди аллеи, вжимаясь спиной в холодный металл фонарного столба. Люди проходили мимо, никто не обращал на него внимания. Дети смеялись, взрослые разговаривали, аттракционы работали. Он машинально сунул руку в карман и нащупал катушку с билетами. Достал, посмотрел. Еще несколько билетов исчезли. Их стало меньше. Гораздо меньше, чем было, когда он проверял в последний раз. Санчез перевел взгляд на карусель. Она медленно вращалась, лошадки поднимались и опускались, дети смеялись. Золотоволосая девочка махала матери. — Выбери аттракцион, — прошептал он слова мальчика. — Иначе не выберешься. Что это значит? Что значит «выбрать»? И что случится, если он выберет? То же, что он только что видел на карусели? Или что-то другое? А если не выбирать? Билеты тают. Когда они закончатся, что произойдет? Санчез огляделся по сторонам. Парк сиял огнями, улыбался детскими лицами, манил яркими аттракционами. Колесо обозрения медленно вращалось, перебирая кабинками, как четками. Американские горки с визгом проносились по рельсам. «Комната смеха» манила открытой дверью, из которой доносились звуки веселой музыки и записанный на пленку смех. «Комната страха» зияла черным провалом входа, обещая щекочущие нервы ужасы. Выбирай. Но как выбрать то, что не убьет? И можно ли здесь вообще выбрать что-то, что не убьет? Санчез почувствовал, как к горлу снова подступает тошнота. Голод, жажда, страх, усталость — все смешалось в один липкий, тяжелый ком, который давил изнутри, не давая дышать. Он прислонился затылком к холодному металлу столба и закрыл глаза. Надо подумать. Надо собраться с мыслями. Надо понять, что делать дальше. Вокруг смеялись дети. Где-то далеко играла музыка. А в кармане таяли билеты, отсчитывая последние минуты его пребывания в этом странном, страшном, неправильном парке. Санчез бродил по парку уже, кажется, целую вечность. Ноги гудели, в глазах временами темнело от голода, а в висках пульсировала тупая, назойливая боль. Но он не останавливался. Остановиться значило признать поражение. Остановиться значило дать страху захлестнуть себя с головой. Он шел сквозь толпу смеющихся детей, равнодушных взрослых, мимо работающих аттракционов, мимо ларьков с едой, к которой боялся даже приблизиться. Кто знает, что там внутри? Что будет, если он съест эту яркую сладкую вату или откусит кусок хот-дога? Превратится ли он в такого же равнодушного призрака, бродящего по аллеям? Краем глаза он постоянно замечал черную макушку. Вот мелькнул хвост за каруселью. Вот тень скользнула между киосками. Вот фигура мальчика замерла у тира, делая вид, что рассматривает призы. Секби ходил за ним. Не приближался, не заговаривал, просто маячил на периферии зрения, напоминая о себе. Ждал. Чего-то ждал. Санчез понимал, что бесконечно так продолжаться не может. Билеты таяли. Он проверял катушку каждые несколько минут — бумаги становилось все меньше. Скоро они кончатся, и тогда... Что тогда? Мальчик сказал: «Выбери аттракцион. Иначе ты не выберешься». Значит, выбора у него нет. Значит, нужно выбирать. Он остановился у фонтана в центре парка, присел на бортик и уставился на воду. Струи били вверх, переливались разноцветными огнями, вода искрилась и журчала. Красиво. Успокаивающе. Если не думать о том, что эта вода, возможно, ненастоящая. — Долго ты будешь сидеть? Санчез поднял голову. Секби стоял рядом, сложив руки на груди. Черный хвост свисал на плечо, голубые глаза смотрели с легким нетерпением. — Ждешь, когда билеты сами тебя куда-нибудь приведут? — продолжил мальчик. — Так не работает. — Откуда ты знаешь, как здесь работает? — устало спросил Санчез. Секби пожал плечами: — Я здесь давно. — Ты тоже... гость? — Вроде того. Санчез всмотрелся в его лицо. Обычное мальчишеское лицо. Ничего примечательного. Если не знать, что пару минут назад это лицо превращалось в окровавленное месиво. — Ты сказал, чтобы выбраться, мне нужно прокатиться на аттракционе, — произнес Санчез медленно, взвешивая каждое слово. — Так? Секби кивнул. Спокойно, без тени насмешки. — Да. Все правильно. — И что тогда? Я просто выйду из парка? Или... что со мной будет? — Не знаю, — честно ответил мальчик. — Я не пробовал. Еще не выбрал. Санчез горько усмехнулся: — То есть ты сам здесь застрял и советуешь мне? — Я знаю правила, — Секби присел рядом на бортик. — Местные не говорят, но я наблюдал. Многие заходят. Некоторые уходят. Те, кто выбирают. — А те, кто не выбирают? Секби помолчал, глядя на воду. Потом повернулся к Санчезу, и в его глазах мелькнуло что-то странное. То ли жалость, то ли страх. — Ты видел тех людей? Которые ходят по парку, улыбаются, но ничего не замечают? Которые не реагируют, когда дети падают с каруселей? Санчез вздрогнул. Он видел. Мать золотоволосой девочки с пустыми глазами и застывшей улыбкой. — Они не выбирали? — тихо спросил он. — Они ждали слишком долго, — кивнул Секби. — Билеты кончились. И они стали... частью парка. Мебелью. Декорацией. Мурашки пробежали по спине Санчеза. Стать декорацией. Вечно бродить по аллеям с пустой улыбкой, не замечая ужаса, который творится вокруг. Или замечая, но уже не имея возможности что-то изменить. — Пойдем вместе на аттракцион? — вдруг предложил Секби, и его лицо снова стало детским, почти радостным. — Например, на автодром? Я люблю автодром. Там весело. Санчез посмотрел в ту сторону, куда указывал мальчик. Автодром находился слева от фонтана — большая площадка, огороженная массивными шинами, по которой ездили маленькие электромобили. В них сидели дети, от мала до велика, и с визгом сталкивались друг с другом, пытаясь увернуться или, наоборот, специально задеть соперника. Обычное зрелище для любого парка развлечений. Санчез пригляделся внимательнее. Музыка, игравшая на автодроме, вдруг изменилась. Ритмичная, веселая мелодия превратилась в какофонию звуков — визг тормозов, скрежет металла, оглушительный грохот столкновений. Машинки понеслись быстрее. Намного быстрее, чем позволяли их маленькие моторчики. Они врезались друг в друга с чудовищной силой, отбрасывая детей вперед, на руль, на приборную панель. Первый мальчик вылетел из машинки, когда его автомобиль на полной скорости врезался в ограждение из шин. Тело перевернулось в воздухе, мелькнули руки, ноги, искаженное криком лицо. Он рухнул на асфальт, и Санчез услышал, как сломались кости. Но мальчик был еще жив. Он попытался подняться, опираясь на вывернутую руку, и в этот момент в него врезалась другая машинка. Удар отбросил тело к центральному столбу с яркой рекламой. Голова мальчика встретилась с металлом. Звук был страшным — глухой, мокрый, тошнотворный хруст. Голова лопнула, как перезревший арбуз, забрызгав все вокруг алым и серым. Санчез зажмурился, но поздно — картинка уже впечаталась в сетчатку. Он видел, как из других машинок вылетают дети, как ломаются конечности, как тела складываются в неестественные позы, как кровь заливает площадку автодрома, смешиваясь с бензином и маслом. — Нет, — выдохнул он, открывая глаза. — Не на автодром. Секби стоял рядом, наблюдая за той же картиной, но на его лице не было ужаса. Только легкое разочарование. — Почему? Там же весело. Санчез перевел взгляд на колесо обозрения. Огромное, величественное, оно медленно вращалось в темном небе, подсвеченное тысячами огней. Кабинки поднимались к самой верхней точке, замирали на мгновение и начинали спуск. Музыка сменилась и там. Санчез увидел, как одна из кабинок, достигнув вершины, вдруг сильно раскачнулась. Изнутри донеслись крики. Дверца распахнулась, и оттуда вывалилась девочка лет десяти. Она полетела вниз, переворачиваясь в воздухе, и исчезла из виду раньше, чем Санчез услышал удар. Следующая кабинка. Еще одна. Люди вылетали из них, как куклы, падали с тридцатиметровой высоты на асфальт, ломая все кости, превращаясь в кровавые мешки. — Нет, — снова прошептал Санчез, мотая головой. — Нет, нет, нет. — Ну что опять? — Секби надул губы. — Колесо не нравится? Автодром не нравится? Может, на американские горки? Там тоже интересно. Санчез посмотрел на горки. Вагонетки неслись по рельсам с бешеной скоростью, и на крутых поворотах люди вылетали из них, разбивались о фермы конструкции, падали вниз, на деревья, на землю. Везде, куда ни глянь, аттракционы превращались в машины смерти. Карусель, качели-лодочки, комната страха — везде происходило одно и то же. Дети гибли, взрослые гибли, кровь заливала плитку, и никого это не волновало. — Надо выбрать самый безопасный, — пробормотал Санчез, лихорадочно оглядываясь. — Должен быть какой-то безопасный аттракцион. Секби пожал плечами: — Все аттракционы одинаковые. Просто надо выбрать тот, где тебе понравится умирать. — Я не собираюсь умирать! — огрызнулся Санчез. — Ты сказал, что можно выбраться! — Можно, — спокойно ответил мальчик. — Если прокатишься. Но здесь бывает по-разному. Санчез снова зажмурился, пытаясь отогнать навязчивые картинки смерти. Надо думать. Надо найти выход. Может, есть аттракцион, где ничего не случается? Где можно просто... посидеть? Получить какой-то результат без членовредительства? Он открыл глаза и обвел взглядом площадь. И вдруг увидел. В углу, почти скрытый тенью от большого киоска с мороженым, стоял автомат. Старый, явно из прошлого века, с потертыми боками и тусклым стеклом. Над ним горела неоновая вывеска, буквы которой едва теплились, но читались четко: «УЗНАЙ СВОЁ БУДУЩЕЕ» Внутри автомата сидела кукла. Типичная бабка-гадалка из старых парков развлечений — сморщенное лицо, платок на голове, очки на носу. Одна рука куклы была поднята в застывшем жесте, вторая лежала на хрустальном шаре. Автомат не работал. Он просто стоял в углу, пыльный, забытый, никому не нужный. Санчез смотрел на него и чувствовал, как внутри загорается слабая надежда. — Туда, — сказал он. Секби проследил за его взглядом и помрачнел. Лицо мальчика вытянулось, брови сошлись к переносице. — Туда? — переспросил он с явным разочарованием. — Зачем? Там же скучно. Это просто автомат. Он не ездит, не крутится, не стреляет. Пошли на автодром! Там весело, там машинки, там можно врезаться! — Я не хочу врезаться, — твердо сказал Санчез. — Я хочу узнать будущее. — Будущее? — Секби фыркнул. — Какое будущее? Ты в парке, Санчез. Здесь нет будущего. Есть только сейчас. И аттракционы. — Там написано «узнай своё будущее». Значит, автомат что-то делает. Значит, это аттракцион. Секби покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то странное. То ли злоба, то ли страх. — Не ходи туда. Там неинтересно. Там просто карточка с текстом. А на автодроме можно погонять! Пошли, я с тобой, вместе прокатимся! — Нет, — Санчез уже двинулся к автомату. Секби рванул за ним, схватил за руку: — Стой! Эй, подожди! Там же скучно, я тебе говорю! Пошли на автодром! Или на колесо! Хочешь, на колесо пойдем? Там сверху все видно, красота! Санчез вырвал руку и побежал. Секби метнулся следом, но Санчез был быстрее — голод и усталость куда-то исчезли, адреналин гнал его вперед, к спасительному автомату, который обещал будущее. Он подлетел к автомату, в секунду оглядел его. Старый, советский еще, наверное. Стекло пыльное, но сквозь него видно неподвижную куклу. Сбоку — щель для монет или... для билетов. Санчез лихорадочно вытащил катушку. Билетов оставалось совсем немного — жалкий огрызок бумажной ленты. Он оторвал один, сунул в щель. Автомат загудел. Внутри что-то щелкнуло, зажужжало, заскрипело. Кукла-гадалка дернулась, ее голова повернулась, стеклянные глаза уставились прямо на Санчеза сквозь пыльное стекло. Механическая рука поднялась выше, описывая в воздухе круг, и замерла. — Не надо! — крикнул сзади Секби, подбегая. — Санчез, не надо! Пошли отсюда! Пошли на автодром! Он вцепился в руку Санчеза, потянул назад с неожиданной силой. Санчез покачнулся, едва не упал, но удержался на ногах и рванул руку на себя. — Отстань! — Там написано! — закричал Секби, и в его голосе впервые прозвучал настоящий, не наигранный гнев. — Там написано, что будет! Ты не захочешь знать! — Я хочу знать, как отсюда выбраться! — рявкнул Санчез. Внизу автомата, там, где обычно выпадают карточки с предсказаниями, загорелось табло. Маленькие лампочки мигали, привлекая внимание. Под табло было углубление — место, куда нужно было положить руку, чтобы автомат снял отпечатки или просто определил, что клиент готов. — Клади руку, — прошелестел механический голос из динамика автомата. — Узнай своё будущее. Секби снова дернул Санчеза за рукав, но тот отмахнулся и шагнул вперед. Сунул руку в углубление. И закричал. Боль была адской. Нестерпимой. Такой, что темнеет в глазах и сворачивается желудок. Из глубины автомата выдвинулась игла. Толстая, стальная, она вошла в ладонь Санчеза чуть ниже мизинца, пробила кожу, мышцы, сухожилия и вышла с другой стороны, пришпилив руку к металлическому поддону. — ААА! — заорал Санчез, дергаясь, пытаясь вырваться. Но автомат держал крепко. Внутри застрекотал механизм. Это была печатная машинка. Самая настоящая печатная машинка, спрятанная в недрах автомата. Ее молоточки били по бумаге, но бумаги не было. Был Санчез. Он почувствовал, как что-то острое впивается в ладонь снова и снова. Игла вышла, но ее место заняли литеры — металлические буквы на стержнях, которые впечатывали текст прямо в его плоть. Он видел это. Видел, как на его ладони, прямо сквозь кожу, проступают буквы. Красные, кровавые, они горели огнем, выжигая сообщение. Санчез орал не переставая. Слезы текли по лицу, смешивались с потом, капали на автомат. Он дергал руку, бил по стеклу свободной левой, но автомат был непоколебим. Печатная машинка стрекотала, выбивая строчку за строчкой прямо в его ладонь. Секби стоял рядом и смотрел. На его лице застыло странное выражение — смесь ужаса и любопытства. — Я же говорил, — прошептал он. — Я же говорил, не надо. Наконец печатная машинка затихла. Игла вышла из руки, освобождая ладонь. Санчез рухнул на колени, прижимая изуродованную руку к груди. Кровь капала на плитку, смешиваясь с его слезами. Внизу, в лотке для выдачи, звякнула карточка. Маленький прямоугольник плотной бумаги с отпечатанным текстом. Санчез не смотрел на нее. Он смотрел на свою руку. Ладонь была исполосована буквами. Глубокие, рваные раны складывались в слова. Он видел кровь, видел мясо, видел, как пульсирует в такт сердцебиению какая-то жилка. Санчез вскочил. Боль в руке была чудовищной, но адреналин снова ударил в кровь, заставляя ноги двигаться. Он рванул прочь от автомата, не глядя на карточку, не глядя на Секби, не глядя на аттракционы, которые снова работали в обычном режиме, будто ничего не случилось. Он бежал по аллее, расталкивая безразличных прохожих, не слыша их возмущенных возгласов. Бежал туда, где, как ему казалось, должен быть выход. Где была арка с табличкой. Вот она. Впереди. Светится огнями, манит свободой. Сзади раздался топот. Секби бежал за ним, крича во всю глотку: — Стой! Стой, Санчез! Ты забыл карточку! Там написано! Там написано, что ты еще пройдешь к нам в парк и умрешь! Санчез! САНЧЕЗ! Но Санчез не слышал. Вернее, слышал, но слова не доходили до сознания. Он видел только арку. Только выход. Только спасительную темноту пустыря за ней. Он вылетел из ворот и побежал дальше, не останавливаясь. Сухая трава пустыря хлестала по ногам, ветер бил в лицо, в боку кололо так, что хотелось лечь и умереть, но он бежал. Бежал, пока не вылетел на асфальт, пока не добежал до знакомой дороги, пока не увидел огни жилых домов вдалеке. Только тогда он позволил себе остановиться. Упал на колени прямо на тротуаре, согнулся пополам, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, легкие горели огнем, а рука... Он посмотрел на свою ладонь. Она кровоточила. Если присмотреться, можно было разобрать отдельные символы. Буквы. Слова. Но Санчез не хотел присматриваться. Он зажмурился, сжал руку в кулак, терьпя адскую боль и заставил себя дышать ровнее. Сзади, со стороны пустыря, не доносилось ни звука. Секби не бежал за ним. Парк молчал. Санчез поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел домой. В кармане у него больше не было катушки с билетами. Она осталась там, у автомата с гадалкой, вместе с карточкой, на которой было напечатано его будущее. Будущее, в котором он еще вернется в этот парк. И умрет. Два года. Два долгих года прошло с той ночи, когда Санчез выбежал из парка с дырой в ладони и криками Секби в ушах. Первый месяц был самым тяжелым. Он почти не спал. Стоило закрыть глаза — перед внутренним взором вставали лошадки карусели, сбрасывающие детей, кровавые буквы, впечатывающиеся в ладонь, и лицо Секби, превращающееся в изуродованную маску. Санчез просыпался с криком, мокрый от пота, вцепившись в простыню так, что белели костяшки. Мать водила его к психологу. Три раза в неделю, потом два, потом один. Дорого, но она не жалела денег. Сын важнее. — Посттравматическое стрессовое расстройство, — говорил психолог, женщина с добрыми глазами и седыми волосами. — Обычная реакция на сильный стресс. Мы справимся. И они справлялись. Медленно, по крупицам, Санчез учился заново жить без постоянного страха. Учился не вздрагивать от скрипа качелей на детской площадке. Учился не шарахаться от смеха детей в парке. Учился не проверять по сто раз, заперта ли дверь в его комнату. Через полгода он впервые выспался. Через год перестал вздрагивать при упоминании аттракционов. Через полтора впервые засмеялся искренне, а не через силу. Шрам на руке остался. Тонкие белые линии складывались в причудливый узор, напоминающий буквы, но разобрать слова было уже невозможно. Санчез иногда смотрел на него, пытаясь вспомнить, что же там было написано, но память ускользала, оставляя только смутное ощущение ужаса. Парк исчез. Через неделю после той ночи Санчез набрался смелости и пошел на пустырь. Там было пусто. Ни кованого забора, ни сияющих огней, ни аттракционов. Только серая трава, битое стекло да ржавые остатки какого-то старого строительного вагончика, который стоял там, наверное, еще до всего этого. Он обошел пустырь несколько раз. Заглянул туда, где должны были быть ворота. Ничего. Только ветер шелестел сухостоем да где-то вдалеке каркали вороны. Может, ему все приснилось? Может, психолог права, и это был просто сбой в психике, вызванный стрессом, недосыпом и голодом? Но шрам на руке говорил об обратном. Санчез перестал ходить той дорогой. Он купил подержанную машину — старую, но надежную «Тойоту», на которой ездил в колледж и по делам. Пустырь остался в стороне от его маршрутов, и со временем воспоминания о парке стерлись, превратившись в нечто далекое, почти нереальное, как страшная сказка, рассказанная на ночь. Он закончил колледж, поступил в университет, перевелся на заочное и устроился на работу. Жизнь вошла в спокойное, размеренное русло. Девушка появилась, потом расстались — не сошлись характерами. Друзья, работа, редкие посиделки по пятницам. Обычная жизнь обычного парня. Иногда, глядя на шрам, он думал: «А что, если все было по-настоящему? Что, если парк вернется?». Но парк не возвращался. И Санчез почти успокоился. Почти. Тот день ничем не отличался от других. Серое октябрьское утро, дождь, барабанящий по крыше машины, спешка на работу. Санчез выехал по привычному маршруту, но на полпути машина закашляла, дернулась и заглохла. Двигатель чихнул в последний раз и замолчал навсегда. — Да чтоб тебя! — Санчез стукнул по рулю и вылез под дождь. Эвакуатор, звонки в сервис, ожидание — все это заняло несколько часов. Мастер сказал, что проблема серьезная, машина останется в ремонте минимум на неделю. Санчез чертыхнулся, но делать нечего. Придется вспомнить старые привычки и ходить пешком. Он не хотел идти той дорогой. Той, что вела мимо пустыря. За два года он ни разу туда не сворачивал, даже мысленно обходил стороной. Но сегодня обстоятельства сложились иначе. Машина сломалась на трассе, и самый короткий путь домой лежал именно через те места. Можно было сделать крюк, добавить лишние сорок минут ходьбы под дождем, но Санчез устал, промок и замерз. К тому же пустыря там больше нет. Он проверял. Только поле и старый вагончик. — Черт с ним, — пробормотал Санчез, поправил капюшон куртки и зашагал по знакомой дороге. Он шел быстро, стараясь не смотреть по сторонам. Мелькнул заброшенный спорткомплекс, потом частные дома, потом промзона. Асфальт кончился, началась грунтовка. Дождь усилился, превратив дорогу в месиво грязи. Санчез поднял голову, чтобы оценить, сколько еще осталось до поворота на его район... И замер. Он стоял на том самом месте. Там, где два года назад была тропинка на пустырь. Там, где исчез парк. Парк вернулся. Он стоял на прежнем месте, за тем же кованым забором, с теми же сияющими огнями, с тем же колесом обозрения, которое медленно вращалось под дождем, разбрызгивая капли с разноцветных кабинок. Аттракционы работали, музыка тихо играла, заглушаемая шумом дождя, и даже в такую погоду внутри мелькали фигуры людей. Но Санчез смотрел не на них. Он смотрел на забор. Точнее, на ворота. Точнее, на табличку над ними. Она висела покосившись, как в самый первый раз. Старая, эмалированная, с облупившейся краской. Не новая деревянная, не стилизованная под старину, а та самая, с которой все началось. «ПАРК АТТРАКЦИОНОВ БОЛЬШЕ НЕ РАБОТАЕТ. СПАСИБО ЧТО ПОСЕЩАЛИ НАС». Ворота были открыты. Санчез смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри поднимается знакомая, липкая волна ужаса. Та, что сворачивает желудок и леденит кровь. Та, от которой он так долго лечился. Та, что вернулась сейчас с новой силой. Рука, та самая, со шрамом, заныла. Не физически — на уровне памяти. Кожа горела, вспоминая, как в нее впивались стальные буквы печатной машинки. Из глубины парка донесся смех. Детский, звонкий, веселый. И в этом смехе Санчезу послышались знакомые нотки. Секби? Или кто-то другой? Он не стал выяснять. Санчез развернулся и побежал. Он бежал по грязи, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами — от страха, от отчаяния, от несправедливости. Он думал, что все кончилось. Думал, что избавился. Думал, что парк остался в прошлом. Но парк вернулся. И ждал его. Санчез выбежал на асфальт и остановился только тогда, когда жилые дома заслонили горизонт. Он прислонился к фонарному столбу, тяжело дыша, и позволил себе оглянуться. Пустыря не было видно. Только серые многоэтажки, мокрые деревья, лужи на асфальте. Может, показалось? Может, стресс после поломки машины, усталость, дождь — все это снова сыграло с ним злую шутку? Санчез посмотрел на руку. Шрам на ладони горел красным. Не бледно-розовым, как обычно, а именно красным, воспаленным, будто раны нанесли только что. — Нет, — прошептал он. — Не показалось. Он оттолкнулся от столба и быстро зашагал домой. Больше он никогда не пойдет той дорогой. Ни пешком, ни на машине, ни при каких обстоятельствах. Он будет делать огромный крюк, тратить лишние часы, но никогда, слышите, никогда больше не приблизится к этому месту. Но глубоко внутри, там, где живет самый тихий и самый честный голос, Санчез знал: это не имеет значения. Парк сам найдет его. Парк уже нашел. В кармане его куртки, там, где когда-то лежала катушка с билетами, теперь было пусто. Но ладонь горела огнем, напоминая о том, что написала гадалка два года назад. «Ты еще вернешься в этот парк и умрешь». Санчез сжал кулак так, что ногти впились в кожу, и ускорил шаг. Дома горел свет. Мать ждала с ужином. Обычная жизнь продолжалась. Парк больше не работал. Он ждал.