Кто подставил зайчика Роджера?

Войдя в двери вслед за охраной, Роджер окидывает комнату опытным взглядом: если дело запахнет жареным, он сначала переломит вон ту антикварную вешалку и снесет голову ближайшему амбалу, переждет пару выстрелов за книжной тумбой, метнет второму амбалу в горло костяной ножик для разрезания писем и раскроит голову мерзкой жабе Доллеру золотым канделябром. Последним же делом он схватит со стола вон ту черную пижонскую ручку — и с удовольствием вонзит ее в глаз самому хозяину дома: игорному королю, владельцу казино от Лас-Вегаса до Макао, проклятому гореть-ему-в-аду Финеасу Фогсу. Да-да, с размаху засадит острый глянцевый корпус прямиком в хитрый, наглый темно-зеленый глаз, а потом отряхнет руки и с легким сердцем отправится домой — ведь у него на вечер планы. Когда стратегия готова, узлы в спине распускаются. Роджер расправляет плечи, нарочито треща непривычным пиджаком и заставляя даже амбалов посмотреть с опаской. — Добро пожаловать, мистер Коттонтейл. От презрительно-ледяной интонации жар неизменно прокатывается по позвоночнику. Вот ведь дьявол. Роджер чувствует, как цепкий взгляд оценивает от накрахмаленного воротничка белоснежной рубашки до носков лаковых ботинок. Что, удивлен? Да уж не для тебя вырядился, будь уверен. Наслаждаясь эффектом, он смотрит в ответ. В отличие от него, засранец Фогс верен себе — дорогие костюмы для него вторая кожа, прямо так с галстуком, поди, и родился. Вот он расселся в необъятном кресле, закинув тощие ноги одну на другую и сцепив бледные пальцы, и по-королевски выжидает. И вроде бы ничего в нем, жердь белобрысая, — но оторваться от лица невозможно. Взгляд так и мечется: жесткий рот, бледные скулы, тонкий длинный нос. Глаза — хищные, темно-зеленые, цвета сукна для бильярда. Как всегда при виде самоуверенной рожи, хочется ослабить ворот. Рука бездумно дергается к рубашке, но нащупывает под тканью полоску жесткой кожи, — и Роджер, холодея, отдергивает пальцы. Приди в себя, идиот. Это не игрушки. Придешь домой, отключишь камеры, запрешься в спальне — и там все будет: и измененный динамиком голос, от которого топорщатся волосы на затылке, и свинцовые приказы, и долгожданная невесомость, и мягкое, словно ладонью по макушке: «Хороший Зайчик…» Что ж, Роджер заслужил, он ведь и правда сегодня хороший: все три приказа исполнил, как полагалось. Первое — «костюм». Обошлась эта тварь в месячную прибыль, зато сидит теперь как влитая, облегает каждую мышцу и — вот ведь, не врет реклама! — дышит. Второе — «не провоцируй». Ну и гляньте: на входе Роджер молча отдал ствол, когда попросили, и даже вежливо улыбнулся. Охранник, правда, при этой улыбке пугливо шарахнулся, но это уже не его, Роджера, проблемы. Ну и третье. «Ошейник». Да, мать его, ошейник. Роджер долго гулял по сайтам и наконец остановился на тонкой полоске черной кожи с серебряными заклепками — она плотно обхватывала шею и чувствовалась при каждом глотке, зато не выдавалась из-под ворота рубашки. Одно «но» — жетон с именем он заказать не успел. Но это и ясно, времени слишком мало, ему простится. А может, не простится? И плохого зайчика накажут? Ладони от этой мысли потеют, приходится вытереть о штанину. Уже вечером он узнает — когда будет течь от одного насмешливо-приветственного: «Ну здравствуй, Зайчик». Когда будет исполнять любое слово и молить Красного Лиса о разрешении кончить, неизменно представляя своего тайного мучителя по ту сторону экрана с белыми волосами и глазами цвета сукна для бильярда. Вечером. Не сейчас. Сейчас это было бы смертельно. Собрав лицо в непробиваемую наглость, Роджер поднимает взгляд. — Фогс, — бросает он в приветствие, нахально встречая самосвальную тяжесть. И только потом оглядывает остальных — пару адвокатских крыс и жабу Доллера. Все в пиджачках и при параде, и Роджер рад, что Лис убедил его на этот раз снять привычную кожанку. Вообще, Лис не знает, чем он занимается — в личном плане они сохраняют полную анонимность, но как-то давно, еще в начале их встреч, Роджер не мог сосредоточиться на сессии, и Лис спросил, в чем дело. Роджер признался, что вечером летит в Макао заключить свою первую крупную сделку — и ссыт. И Лис, даже не зная сути, дал несколько советов — таких дельных, что сразу стало ясно: он та еще акула. Вчера же Роджер радостно сообщил, что наконец-то идет против Белобрысого Засранца (Лис, конечно, давно о нем наслышан), и Лис сразу сказал: надень костюм. Роджер попытался откреститься — мол, пиджачки для аристократишек в десятом поколении, вроде белобрысого, которым все далось на золотом блюде; а такие, как он, выгрызшие каждый пенни зубами, рождаются в кожане и в нем помирают… Но Лис прервал его своим спокойным тоном, от которого пугливо и томно поджимаются яйца: «Ну вот что, Зайчик, у меня для тебя три приказа. Если выполнишь — победишь. И получишь задницу своего Белобрысого Засранца на блюде, обернутую красной лентой». Вот почему Роджер сейчас в пиджаке — и рад этому. С Фогсом он чувствует себя на равных. А еще ярко представляет красную ленту. Доллер мясисто кряхтит, раскладывая на столе бумаги. Лицо его, блестящее и раскормленное, похоже на лужу, на поверхность которой случайно всплыли крошечные глаза и толстые губы. — Мистер Фогс, очень любезно было с вашей стороны предоставить место для переговоров. Фогс хмыкает. — Я уверен, мистер Коттонтейл тоже предоставил бы свое казино… если бы у него было свое казино в Лос-Анджелесе. Роджер чувствует, как раздуваются ноздри. — Не переживай, — цедит он, — после сегодняшней сделки — будет. И под самым твоим носом. Фогс прищуривается. Трет запястье между белой манжетой с именной запонкой и люксовыми часами с мельтешащим турбийоном. — Я ценю ваше желание выкупить «Аркану» и стать моим соседом, мистер Коттонтейл. Но неужели вы и правда считаете, что у вас хватит сил восстановить её и заставить приносить прибыль? Вы профи в онлайн-казино, этого не отнять, но живой бизнес… оставьте его тем, кто хоть что-то в нем понимает. Роджер бы уже вспыхнул, если бы не железное “не провоцируй”. Нет, он хороший Зайчик. Если сейчас сдержится, вечером его, возможно, даже осчастливят дикпиком. Как месяц назад, когда Лис заставил его признаться, каким Роджер его представляет. Роджер честно рассказал о белых волосах и зеленых глазах, и в награду ему выслали фото толстенного багрового члена. С тех пор Роджер столько раз дрочил на подарок, что мог бы по памяти нарисовать каждую венку. Интересно, какой член у Фогса?.. — Это ты-то понимаешь в бизнесе? — парирует Роджер вполне спокойно. — Легко строить из себя великого воротилу, когда задницу с пеленок прикрывает такое наследство! Но отними его — и ты пустое место. И я докажу, вот увидишь. Я восстановлю «Аркану», а потом сожру и тебя с твоей «Сиреной». — Я сочувствую вашей матери, Роджер. Вот это уже перебор… К лицу приливает кровь. Ноги сами подбрасывают из кресла. — Эт-то что еще значит?! — Думаю, нелегко было родить ребенка с таким исполинским эго. — Да ты… Еще одно слово о моей матери, и я тебя… Фогс тоже вскакивает. — Не смей угрожать мне в моем доме, или я… — Мистер Фогс, мистер Коттонтейл! — верещит, волнуясь всеми подбородками, Доллер. — Давайте же решать вопросы дипломатично… За дверями слышится тонкоголосый визг, и все замолкают. В приоткрывшуюся створку юркает крошечное существо в оборках и лентах и, ловко нырнув у амбалов под ногами, устремляется прямиком к Фогсу. — Тысяча извинений, босс! — бормочет охрана, бесполезно щелкая клешнями в попытке ухватить кружевную рыбку. — Сейчас-сейчас… Фогс повелительно поднимает руку: — Назад! — Коротко выдохнув, он преображается: ему будто нарисовали новое лицо — и вот он не ледышка, а улыбающаяся сосательная конфета. — Пенни, милая, что-то случилось? Рыбка озабоченно хмурится. — Ты и этот большой мистел, дядя, — зачем вы кличите? Вы удалились? Вам больно? — шепелявит она сквозь молочно-зубные дырки. — Я сейчас вас починю, у меня есть пластыль. Покопавшись в кармане, она направляется к Роджеру. — Где болит, покажи. Вот тебе пластыль, он с зайчиком, видишь? Тебе подходит. Пока Роджер растерянно смотрит на заклеенный кончик большого пальца, она уже направляется к Фогсу. — А тебе, дядя, длугой, с лисом. — Она достает из кармана маркер. — Только погоди, я его ласклашу. В лице Фогса мелькает беспокойство. — Это необязательно, милая… — Нет уж, пусть он будет класный. Как наш гелб, лода Класного лиса. — Она залепляет ему палец и счастливо улыбается. — Вот, я вас починила — больше не кличите. Роджеру кажется, что ему в затылок впечатывается стокиллограммовая штанга. На пол он не оседает только потому, что кресло и так под самым задом. Этого-не-может-быть, этого-не-может-быть, этого-не-может… В надежде ошибиться он вскидывает голову — и ухватывает в зеленых глазах то, чего никогда прежде не видел. Замешательство. Брови Фогса вздернуты, рот приоткрыт, зрачки сожрали всю зелень. Длится это не больше секунды, уже в следующее мгновение взгляд привычно холодеет — но это уже неважно. Да, это он. Это он, о боже! Ужас забивает горло, кажется, лучше умереть вот прямо сейчас, на месте, измазав Фогсу дорогущий ковер блевотой. Словно сквозь толщу воды Роджер слышит, как Фогс извиняется перед Доллером, как просит перенести сделку на завтра, как приказывает своим амбалам убираться и закрыть за собой двери. И вот они одни. Мягкое кресло под задом медленно становится электрическим стулом, яйца поджимаются, предчувствуя разряды. — Ну здравствуй, Зайчик… Вот оно. Три слова, а Роджера корячит, как от пытки. — Ты… — он прочищает горло, — знал с самого начала? — Нет. — Фогс подцепляет несуществующую пылинку с колена. — Понял после того, как ты сказал, что вечером летишь в Макао заключать свою первую крупную сделку — я об этом слышал. Роджер с удовольствием ударил бы себя сейчас по затылку. Желательно штангой. Это ж надо быть таким потрясающим идиотом! Но черт… разве можно было представить, что в случайном приложении судьба сведет его не со случайным человеком из случайной части света, а с наглым белобрысым засранцем? Роджер заставляет себя поднять взгляд — Фогс сидит в кресле и трет гладкий подбородок. Задумчиво очерчивает пальцем нижнюю губу пластырем с красным лисом. Ведет себя так, будто ничего не случилось. Ярость от этого его спокойствия вскипает в горле, рука дергается к рубашке ослабить ворот, но нащупывает под тканью полоску жесткой кожи — и это взрывает в груди локальную ядерную бомбу. Роджер срывается с места и хватает надменную зеленоглазую тварь за ворот. — Знал! Ты все это время знал! — рычит он. — Знал и насмехался! Мучил! Заставлял вытворять такое… Нравилось издеваться надо мной? Хотел еще и… — Сидеть, — прерывает его негромкий, но какой-то железный голос. Роджер не верит. — Ч-чего? Фогс просто смотрит. А потом губы его безошибочно складываются в неумолимое: — Сидеть. Пальцы леденеют, будто их с разбегу сунули в прорубь. Роджер мотает головой, пытается заставить рот сказать: «Да пошел ты!..», но ошейник впивается в горло и не пропускает ни звука. Так они и замирают. — Если мне придется сказать в третий раз, ты пожалеешь. Роджер сам не знает, как оказывается сидящим собственных на пятках. А услышав: «Упрись ладонями в пол и смотри на свои пальцы», деревянно выполняет и это. Кожаное кресло скрипит, когда Фогс двигается ближе, на край сиденья. В поле зрения его начищенные ботинки, черные носки и кромка отутюженных брюк. — Издеваться? — слышится его ровный плавный голос. — Я бы не так назвал то, что между нами было. Мне нравилось… — Пауза. — Мне нравилось раздевать тебя. Хвалить или наказывать. Нравилось, как ты убеждаешь меня, что хороший Зайчик. Нравилось, как ты кончаешь по моему приказу… Фогс переплетает пальцы. Роджер смотрит на тонкую белую кожу, аккуратные матовые ногти, рисованного красного лиса. — Ну вот что, Зайчик. Как я это вижу, у нас с тобой сейчас три варианта. Первый — ты поднимаешься и уходишь. И тогда мы забываем, что между нами когда-то что-то было. Второй вариант — ты поднимаешься и уходишь, а вечером, как было договорено, звонишь Красному Лису. И тогда мы забываем, что случилось сегодня. А третий… ты остаешься. Он трет запястье над часами. Роджер смотрит, не отрываясь, и его сердце мельтешит, как колесико в чертовом турбийоне. Он ждет продолжения, деталей этого третьего плана, но Фогс молчит. Да что это, к черту, за пытка?! — И тогда?.. Подушечки бледных пальцев плавно спускаются по ладони, красный лис на пластыре прыг-прыг-прыг по костяшкам. — И тогда… — Пальцы привычно переплетаются и замирают. — Тогда я получаю полный карт-бланш на сегодня — делать с тобой все, что пожелаю. Слова когтями проходят по лопаткам. У Рождера сводит пресс, как после десяти подходов. «Все, что пожелаю…» — У тебя есть тридцать секунд — и я запираю дверь. Внутренности ужаленно вздрагивают. Роджер смотрит на часы, пытаясь отметить время, но стрелки плывут перед глазами. Тогда он затравленно оборачивается на резную дубовую спасительницу — до нее не больше пяти метров. С тем же успехом она могла быть на Марсе. — Двадцать секунд. Ясно, что надо валить. Какие варианты? Все тело вопит об этом, каждый орган: мозг, лёгкие печень, чёртова селезенка — и только руки, те самые руки, которые беспрекословно слушаются его в любой драке, — сейчас прилипли к полу. Да ведь это не Красный Лис! Это чертов Фогс, твой враг и соперник. Тот, кто попортил тебе столько крови! Тот, кого ты с первой сессии представлял по ту сторону экрана, тот, кто единственный умеет отправлять тебя в невесомость… — Десять. Дыхание вырывается с хрипом. Пиджак скрипит от напряжения, спина вспотела. Колени сводит. А если… если фантазии лучше ею и остаться? Сколько Роджер шел к тому, чтобы раскрыться, по-настоящему довериться, научиться быть уязвимым? Что, если в неизвестности была вся соль — она и помогла ему подчиниться? Что, если Красный Лис был идеален, а Фогс все разрушит? Роджер дергается встать — но поздно: размеренные шаги шуршат по мягкому ворсу. В замке тоскливо скрежещет ключ. И именно в этот момент Роджер разочарованно понимает: нет, ему ни за что не настроиться, не смириться. Ни за что не отдать контроль живому Фогсу. Внутри что-то скукоживается, и ладони сами собой отлепляются от пола. Роджер устало садится на пятки. Фогс возвращается и садится напротив. Щурит зеленые глаза на его расслабленную позу. Указывает взглядом на ворот. — Покажи. Ах да, ошейник. Роджер ослабляет галстук, щелкает верхней пуговицей на рубашке. Фогс подцепляет тонкий ремешок пальцем. У него неожиданно холодная кожа. — Я говорил, чтобы был именной жетон. Да пошел ты. — Не успел. — Роджер безразлично дергает плечом. — Мало вре… В ухе раздается хлопок, а щеку обжигает — Роджеру будто вмазали утюгом. Так сильно, что он всем телом кренится к полу. И вот так, застыв носом в ковер, тяжело дыша и чувствуя, как щека наливается болью, он вдруг понимает: оно. Это, черт возьми, оно! Не сам удар, а то, что тот, кто его нанес, был уверен: он имеет на это право. И он имеет. Он, черт побери, его имеет — Роджер отдает ему это право, лишь бы только снова хоть ненадолго взлететь в счастливую невесомость. Взгляд плывет, реальность по краям идет рябью. Мышцы слабеют, слова едва выходят. — Я… я винов… — Посмотри на меня. Роджер выпрямляется и смотрит. Он не видит ни комнаты, ни мебели, все вокруг калейдоскопная мазня. И только знакомое лицо в фокусе: белые волосы, хмурый лоб, тонкий нос, бледные скулы. Глаза цвета сукна для бильярда. Все это время Роджер повиновался голосу, а теперь понимает — в них настоящая сила. Фогс берется за ошейник и перестегивает на дырочку туже. — Глотай. Роджер судорожно выполняет приказ, и ремешок передавливает горло. — Слишком туго? Роджер заставляет себя дышать ровно. — Привыкну. Фогс мягко гладит ладонью вверх по шее, до щеки, которая все еще горит его ударом. — Хороший Зайчик. Слова запускают жгучую волну по всему телу, мучительно-щекотно стекая в промежность. В помутневшей голове светлячково мерцает, и Роджер прикрывает глаза, чтобы хоть немного унять острое чувство. — Разденься до трусов, — слышит он. — Одежду разложи, чтобы не помялась. Потом вернись и сцепи за спиной руки. Роджер заставляет двигаться неуклюже-пластиковое тело. Выполняет все до буквы: снимает-раскладывает-сцепляет. Снова опускается на колени, чувствуя, как трусы беззастенчиво оттягиваются закаменевшим членом. Фогс обходит его сзади, снимая свой галстук. Крепко перетягивает запястья, а потом, взяв со стола пижонскую ручку, рисует что-то на пластыре с зайцем. Удовлетворившись, возвращается в кресло напротив. — Ближе. Роджер перебирает коленями по ковру, неловко дергая связанными руками. Когда держать взгляд зеленых глаз слишком тяжело, зажмуривается. Прохладные пальцы осторожно обводят его губы, чуть царапая красным лисом. — Открой рот. Нарисованный лис юркает между зубами. Роджер подставляет язык, прилежно вылизывает, и когда пластырь царапает верхнее нёбо, он представляет… нет, он надеется, что ему на смену придет… — Взж-ж-жть, — говорит молния на брюках, и звук этот сладко-болезненно отдается в яйца. — Сможешь взять все? Роджер хочет кивнуть, но его уже крепко взяли за затылок и заставляют согнуться носом в ширинку. Член вторгается в рот, едва давая время подобрать зубы. Роджер торопливо глотает, раскрывает рот шире, впуская головку. По языку и до самого горла. Глубже-глубже-глубже. Роджер терпит-терпит-терпит… Очень хочется оправдать доверие. Доказать, что он хороший Зайчик. Роджер хрипит, отфыркиваясь слюной. Он старается, но дыхание перекрывает, а шею над ошейником надувает так, что кажется, вот-вот лопнет. Роджер дергается назад, на волю. Содрогаясь, ухватывает ртом воздух, смаргивает с ресниц слезы. С силой сглотнув, он тянется снова, но Фогс не пускает. Тянется за салфеткой и мягко вытирает щеки и подбородок. — Дыши. Хлопает по своим коленям. Роджер прижимается к брюкам, упирается влажным лбом, послушно-надрывно дышит. Тяжелый член горит, между ног все ноет. Хочется скулить, и приходится осторожно взять зубами черную штатнину. Фогс позволяет. Тихонько гладит затылок, и Роджер млеет, как это приятно. — Попробуй еще. На этот раз Роджер умрет, но сможет. Через силу вдохнув, он снова опускается на член. Когда головка упирается, насаживается сильнее. Из горла рвется тугой влажный кашель, по подбородку тянется слюна — но он не сдается. Как же больно — и как же от этого хочется кончить. Когда он наконец утыкается носом в пах, все тело пылает, а собственный член чуть не рвет трусы, требуя воли. — Хороший Зайчик… Роджер подается назад — и тут же набрасывается снова. Дергает головой, торопливо глотая, подставляя язык и туго сжимая губы. Ещё и еще. Ничего на свете больше нет, кроме его жадного горла и этого идеального члена. И невесомости, которая уже подступает. Над ним гулко дышат — с каждым движением громче. Рука на затылке давит, сжимает сильнее, но вдруг отталкивает — так, что Роджер заваливается на пятки. Холода в лице Фогса как не бывало. Щеки его горят, рот перекошен, глаза искрят зеленым. — На стол! — рычит он и, не дожидаясь, хватает Роджера за плечи и швыряет, как тушу для разделки. Роджер, путаясь в ногах, падает животом на столешницу и утыкается носом в бумаги. В голове пустота, в груди — сахарная вата. Он едва осознает, как с него сдирают трусы, как распинывают ноги, только вздрагивает от холода смазки. Скорее, скорее, ну же, он сейчас умрет без члена. Хочется умолять, и он выкручивает кулаки, сильнее натягивая галстук. Фогс, похоже, тоже на краю — щелкнув резинкой, больше не медлит. Упирается в ладонями в спину и входит толчками, горячо и сладко распирая. Еще и еще, до предела. А там начинает вбиваться. Коротко, резко, заставляя вздрагивать и извиваться. Роджер хрипит и стонет, не скрываясь. Подставляется, чтобы глубже. Чтобы выше в космос. Между ног искрит, и когда рука стискивает член, он взрывается как никогда прежде — а там его, наконец, накрывает бесконечность. На черном фоне — красное, зеленое, золотое... вокруг сверкает межгалактическая пыль и проносятся звезды... Он все еще плывет в невесомости, пока Фогс кончает. Пока выходит из него, развязывает руки и ведет его, пластилинового, к креслу. Ослабляет ошейник и вталкивает в руку стакан. Рука дрожит, вода льется по подбородку. Роджер пьет, хоть горло дерет, будто через него пропустили колючую проволоку. С каждым глотком сознание понемногу возвращается. И его понемногу накрывает. Бля-я-ядь… Что это было? Помутнение какое-то. Чертов гипноз. И что теперь будет?.. Нет, нет, он не хочет об этом думать — об этом нужно думать дома, за закрытой на сто замков дверью, зарывшись под одеяло и удалив аккаунт "Зайчика" к чертям собачьим... Роджер неловко поднимается, чтобы пойти за одеждой. — Успокойся, сядь. Это не приказ, этому не обязательно подчиняться. Но Роджер почему-то садится. Фогс опускается в кресло напротив. Он уже снова выглядит идеально — и волосы в порядке, и костюм, и рожа. На шее красные пятна, но и они стремительно бледнеют. Роджер оглядывает себя: голое тело, обляпанный живот, дрожащие руки — и вдруг замечает то, что Фогс сделал тогда с пластырем. Зайчик на нем нарядился в черный ошейник. Роджер смотрит на него, такого счастливого в своей баспардонной рисованной сбруе, а потом на не менее радостного красного лиса у Фогса на пальце. И знает, что они оба уже планирую новую встречу. Он поднимает взгляд. — Это ничего между нами не меняет. Фогс кивает. — Завтра на встрече я сожру тебя с потрохами. Роджер молчит, стараясь не выдать злорадства: в бумаге, в которую он упирался носом, когда его отодрали, он кое-что увидел — сумму тайной взятки, которую Фогс предлагал Доллеру за успешную сделку. Теперь нужно будет просто предложить жабе больше. Вот почему поднявшись, он улыбается. Одевается тоже с улыбкой. И все это время представляет бледную задницу с красной лентой. А уже следующим вечером, когда едет в отель с выигранным договором в кармане, получает гневное сообщение: «Завтра у меня в десять. Ты был ОЧЕНЬ. ПЛОХОЙ. ЗАЙЧИК».

***

А в это время Финеас Фогс сидит в своем кабинете в кресле, сцепив пальцы, и смотрит на разложенную на коленях мятую бумагу. Его задумчивость прерывает крошечная рыбка в золотом платье. — Тот большой мистел — он выздоловел? Финеас мягко улыбается. — Да, милая, ему намного лучше. — Как холошо, что ты тогда сказал взять с собой пластыли! Ты как знал! Покружившись от удовольствия, девочка припускает прочь из комнаты. Финеас же, смяв ненужную ему больше бумагу, откидывается в кресле. Вдруг, что-то вспомнив, он окликает девочку на пороге. — Милая, — говорит он — и гладит обернутый вокруг пальца пластырь с рисованным лисом. — Не найдется ли у тебя… красной ленты?..