Distanz

Черный кафель. Джостен уже не помнил, как долго он смотрит на него. Время потеряло всякий смысл, растворившись в монотонном, давящем ощущении. Черный цвет, когда-то четкий и определенный, перестал быть простым визуальным восприятием. Он превратился в температуру, в единственную точку опоры в мире, который стремительно распадался на части. Серые стены, выложенные прямоугольными плитами, уходили вдаль, теряясь в темном, безликом кафеле, но Абрам даже не пытался повернуть голову. Шея затекла, а и без того небольшая комната гнезда сузилась до трех плит перед глазами. Взгляд, словно прикованный, скользил по поверхности, где змеилась тонкая, почти незаметная трещина. За весь промежуток времени, проведенный в неподвижном положении, Нил изучил её до мельчайших деталей. Парень знал каждый изгиб, каждую разветвленность на конце. Он был уверен, что мог бы воспроизвести её с закрытыми глазами, нарисовать на запотевшем стекле или выцарапать ногтем на стене — эта трещина стала единственным, что удерживало его в реальности. Холод проникал сквозь кожу, обжигая щеку, пробираясь сквозь скулы и в самые кости черепа. Джостен наивно полагал, что к холоду можно привыкнуть, что тело адаптируется. Сейчас он знал, что это не так. Он дрожал. Мелко, постоянно, неконтролируемо — дрожь стала фоном, таким же неотъемлемым, как собственное дыхание. Тело периодически сводило судорогой, пальцы сводило в спазм, отказываясь разгибаться. Движения свелись к редким, неконтролируемым импульсам — пальцы непроизвольно сжимались в кулак, веки опускались, закрывая голубые глаза на долгие, мучительные секунды. Тело жило своей собственной, отчужденной жизнью, словно отделившись от сознания, которое медленно, но верно, угасало. Юноша чувствовал себя не человеком, а лишь оболочкой, запертой в безмолвном аду. В ушах звенело. Или не звенело — может быть, это просто тишина, такая густая и всепоглощающая, что мозг, привыкший к постоянному шуму, пытался заполнить пустоту собственными иллюзиями. Абрам помнил, что сначала было шумно. Голос Рико лился нескончаемым потоком, скрежеща по нервам, как вилка по фарфору. Слова были не важны, они рассыпались в бессмысленный поток, важен был тон — насмешливый, пропитанный презрением и уверенностью в своей безнаказанности. Потом удары. Сначала яростные, хаотичные, будто Морияма пытался выбить из Нила всю волю одним махом. Затем более методичные, выверенные. Он перестал их считать после того, как сбился на пятидесяти семи. Цифры потеряли смысл, превратившись в размытое пятно в сознании. Острая, колющая боль в ребрах, тупая, ноющая в животе, жгучая, расплывчатая в висках. Сейчас её почти не было, либо парень просто перестал ее чувствовать. Онемение расползалось по телу, окутывая каждую клетку. Где-то глубоко, на самом дне сознания, теплилась мысль, что это плохой знак. Боль — признак жизни, сигнал о том, что организм борется, сопротивляется. Ее отсутствие — что-то другое, что-то пугающее, похожее на затишье перед бурей, или, что еще хуже, на окончательное поражение. Но эта мысль была слишком далекой, слишком слабой, чтобы за нее цепляться. Она тонула в вязкой, тягучей апатии. Ребра. Джостен попытался вспомнить, целы ли ребра. Кажется, нет. По крайней мере, некоторые. Он осторожно, боясь реальности, попытался сделать глубокий вдох. И тут же замер. Острая, колющая боль пронзила бок, словно кто‑то воткнул нож между рёбер. При каждом коротком вдохе грудная клетка будто смещалась, отдаваясь тупой пульсацией в месте ударов. Он лежал на животе, и это было мучительно — вес тела давил на сломанные кости. Юноша попытался перевернуться, но даже мысль об этом движении отозвалась вспышкой боли в боку. Пришлось оставить всё как есть, дыша лишь верхушками легких. Абрам задышал часто и поверхностно — только так удавалось сдерживать эту режущую вспышку, которая грозила парализовать его целиком. Во рту чувствовался привкус крови, горький, металлический. Парень попытался сглотнуть, но горло перехватило спазмом. В висках застучало, а перед глазами заплясали тёмные точки. Нил сжал зубы, заставляя себя сосредоточиться на ровном ритме дыхания. Вдох. Выдох. Рыжий считал его автоматически, как подсчитывал секунды между ударами сердца. Иногда оно пропускало удар, и тогда Нил замирал в ожидании следующего — будет ли он вообще? Холодный страх сковывал горло, перехватывал дыхание, заставляя его тело напрягаться в предчувствии небытия. Следующий удар всегда приходил, но с каждым разом становился все слабее, все тише, словно угасающий отзвук. Наверное, там, за окнами, сменялись дни и ночи, но сюда, в подвал, свет проникал только от одной тусклой лампы под потолком. Желтоватая, болезненная, она горела всегда, безжалостно высвечивая сырость и запустение. Джостен видел свою тень на полу — бесформенное пятно, распластанное на черной керамической плитке. Изредка тень шевелилась, когда Рико заходил в комнату, его шаги отдавались гулким эхом, заставляя юношу вздрагивать. Либо Жан, с неизменно бесстрастным лицом, приносил поднос с едой — безвкусной кашей и чашкой остывшего чая. Парень провожал его взглядом, потому что смотреть на что-то движущееся было легче, чем просто лежать и ждать. Он ждал. Чего — сам не знал. Спасения? Конца? Короля? Или, быть может, Эндрю. Может быть, Нилу всего лишь казалось, что прошла вечность с тех пор, как он слышал его голос в последний раз? Здесь счёт шёл иначе: по ударам сердца, по визитам Мориямы, по дыханию. Визиты брюнета были непредсказуемы. Иногда Рико просто стоял в дверях, молча наблюдая за Абрамом, словно изучая, сколько тот еще продержится. Иногда задавал вопросы, холодные и отстраненные, не требующие ответа. Джостена постоянно возвращался к своему счету дыхания, к своему неровному сердцебиению, к своей бесформенной тени на кафельном полу, и ждал, пока желтоватый свет лампы не погаснет навсегда. Юноша вновь закрыл глаза. В темноте можно было представить что-то другое, помимо этой комнаты. Например, небо. Он попытался припомнить, каким бывает небо в Южной Каролине в это время года. Серым, предвещающим грозу? Насыщенно-синим, с пушистыми белыми облаками? Или, может, багряно-красным на закате, когда солнце тонет в океане? Вспомнить не удавалось, что очень странно. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Звук, резкий и отрывистый рассек тишину. Нил дернулся — рефлекторно, прежде чем мозг успел обработать звук, прежде чем он смог понять, где он вообще находится. Двигаться было ошибкой — грудь отозвалась адской болью, и он замер, боясь пошевелиться. Тело помнило, что за этим последует. Сначала тяжелые, размеренные шаги. Потом голос, низкий и ледяной, лишенный всякой теплоты. Потом боль. Всегда в этом порядке. Абрам не мог пошевелиться, чтобы встретить того, кто приближался. Даже если бы захотел — руки были словно налиты свинцом, непослушные и чужие. Ноги, казалось, принадлежали другому человеку, затекшие и безвольные. Оставалось только лежать, дрожа от холода и ожидания, и ждать. Рико вошел в помещение так же, как появлялся в нем последние три дня — без спешки, без стука, с ленивой улыбкой, зная, что жертва никуда не денется. Дверь открылась с тихим скрипом, обнажив полоску коридорного света, которая скользнула по пыльному полу, на мгновение расколов темноту. Запах застоявшегося воздуха, смешанный с едва уловимым ароматом отчаяния, ударил в нос. Потом дверь закрылась, отрезав Джостена от остального мира, и и комната снова утонула в тусклом, неверном сиянии единственной лампы. Парень лежал там же, где Морияма оставил его несколько часов назад. На боку, лицом к двери, поджав ноги к груди. Поза эмбриона, сжатая и беззащитная. Интересно, Нил вообще осознает, насколько символично это выглядит? Свернулся в клубок, спрятал голову, будто пытается защитить самое уязвимое. Здесь нет защиты. Есть только холодный пол, исцарапанные стены, и король. Брюнет медленно двинулся ближе, наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь собственным размеренным дыханием. Он заметил, как Джостен слегка вздрогнул. Рико знал, что тот чувствует его присутствие, чувствует, как нарастает накал. Остановившись в нескольких шагах от лежащего, юноша изучающе провел взглядом по телу. Он заметил, как Абрама трясет — мелко, неостановимо, словно озноб пробирал до костей. Плечи были напряжены, а под тонкой тканью футболки угадывались контуры позвоночника. Он выглядел сломленным. Король сделал еще шаг. Парень не шевелился. Даже когда тень, длинная и искаженная в тусклом свете, накрыла его, он остался неподвижным. Ни единого вздрога, ни попытки приподняться. Только веки дрогнули — раз, едва заметно, другой, словно отголосок боли или страха. Значит, жив. Значит, все в порядке. Морияма опустился на корточки рядом с ним. С такого расстояния, в полумраке, было видно, как поднимается и опадает грудь Джостена — слабо, будто каждое движение стоит ему неимоверных усилий. Пусть знает, что каждый вдох — это подарок, который Рико может забрать в любую минуту, что его жизнь висит на волоске, на милости брюнета. В карих глазах мелькнула холодная искра. — Смотришь на меня, Натаниэль? - голос прозвучал почти ласково. Почти. В нем сквозила ледяная насмешка, замаскированная под заботу. Нил смотрел, не отводил взгляда. Даже сейчас, когда каждая кость в теле отзывалась тупой болью, когда в горле пересохло, когда мир вокруг расплывался в серой, пульсирующей дымке — он смотрел прямо в глаза королю. В этом взгляде не было страха. По крайней мере, не того животного, первобытного страха, который юноша привык видеть. Не было мольбы, не было унижения. Это раздражало. Должно было быть по-другому. К этому моменту Абрам должен был сломаться, плакать, умолять о пощаде. Все ломались. Все до единого. Их воля, их гордость, их надежды — все превращалось в прах под его властью. А этот смотрел так, будто у него еще оставались козыри. — Я нашел кое-что в твоем кармане. Вчера, когда ты был в отключке. Рико вытащил телефон из заднего кармана джинсов. Черный, поцарапанный, дешевый. Нил дернулся — едва заметно, движение, которое, тем не менее, не ускользнуло от внимания брюнета. Первая реакция за последние полчаса. — О, - протянул Морияма, небрежно поворачивая телефон в руках. — Тебе это интересно? Смотри-ка. - Он опустил гаджет ближе к лицу Джостена. Через секунду экран засветился, вспыхнув холодным голубым светом в полумраке комнаты. 12 пропущенных вызовов. Эндрю. 8 непрочитанных сообщений. Эндрю. Пропущенный вызов. Эндрю. 2 минуты назад. Король присвистнул, звук прозвучал нарочито легкомысленно. — Беспокоится. Как трогательно. Взгляд Рико перешел на Абрама. Впервые за долгое время в его глазах, обычно пустых и безразличных, промелькнуло что-то похожее на эмоцию. Что-то, что Морияма сразу узнал. Страх. Настоящий, леденящий кровь страх. Не за себя, нет. Нил никогда не боялся за себя. За то, что король может сделать. — Не хочешь, чтобы я ему ответил? - спросил брюнет, наслаждаясь моментом. — Не хочешь, чтобы он услышал твой голос? Или, наоборот, его отсутствие? Чтобы он гадал, что с тобой случилось, пока время утекает сквозь пальцы? Джостен попытался пошевелиться. Осторожно, почти незаметно, он сделал попытку приподнять руку. Мышцы протестовали, дрожь усилилась, но пальцы лишь скользнули по холодному, кафелю пола — беспомощно, жалко. Юноша почувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Лежи-лежи, - сказал Рико, поднимаясь на ноги. — Не утруждай себя. Твои усилия лишь забавляют. Морияма отошел на пару шагов, все еще держа телефон в руке. Свет от экрана отражался в карих глазах. Парень следил за ним взглядом, не в силах отвести его. Он чувствовал, как брюнет ощущает этот взор кожей. Пусть смотрит. Пусть видит каждое движение, каждый вздох. Пусть осознает, что он полностью во власти короля. Парень нажал вызов. Гудок. Второй. Третий. Рико медленно поднял телефон к уху, задерживая момент. Он знал, что сейчас произойдет. Знал, что этот звонок станет переломным. И ему это нравилось. На том конце ответили не сразу, секунды тянулись. А когда, наконец, раздался ответ, в динамике было не просто тихо, а звеняще пусто. Только ровное, размеренное дыхание, слишком контролируемое. — Привет, монстр. Соскучился? Я тут с Натаниэлем. Лежит, отдыхает. Не хочешь поговорить с ним? - Морияма повернул телефон к Нилу, давая послушать тишину. — Ах да, он сейчас не в форме. Слабоват оказался. Я думал, лисы живучее. По ту сторону смартфона что-то изменилось. Дыхание стало чуть глубже, словно Эндрю пытался унять дрожь. Брюнет представил его лицо в этот момент — бледное, с натянутыми от напряжения скулами, это зрелище лишь сильнее позабавило. — Знаешь, он смотрит на меня сейчас. Глазами хлопает, как испуганный кролик. Думаешь, он верит, что ты приедешь? Что ты его спасешь? - король сделал паузу, наслаждаясь тишиной. — Ты же не приедешь, правда? Ты там, в своей психушке. Я проверял. И знаешь, что самое забавное? Пруст оказался настоящим профессионалом. Он даже видео для меня записывает. Все твои сеансы, где ты корчишься от страха. Я вижу, как ты ведешь себя под таблетками, еле соображая, где верх, где низ. Он умен, правильно рассчитал: накачать тебя дерьмом, чтобы ты не дергался, а заодно и прошлое свое вспомнил во всех красках. Чтобы ты понял: от него не сбежать, оно всегда здесь, под кожей. Тишина стала тяжелой, давящей. Морияма почти физически ощущал ярость на том конце линии. Бессильную, беспомощную. — Я хочу, чтобы ты слушал внимательно. Каждую секунду. Чтобы ты знал, что происходит с теми, кто лезет не в свое дело. С теми, кто думает, что они могут забрать то, что принадлежит мне. С теми, кто пытается защитить вещь, которая им не положена. Рико вновь шагнул ближе к измученному телу, медленно наклонился и положил телефон на пол. Рядом с головой Нила. Экран светился вверх, заливая бледное лицо светом, и в динамике было слышно дыхание Миньярда — такое же неровное, как пульс Джостена, только от злости, отчаяния и страха. — Не отключайся. Будет интересно. Очень интересно. Ты услышишь, как рушится человек, которого ты так отчаянно пытался защитить. И ты ничего не сможешь сделать. Абсолютно ничего. Абрам смотрел на телефон, на светящийся экран, на имя, которое горело на дисплее — Эндрю. Брюнет увидел, как дернулся кадык на шее Абрама, как напряглись мышцы горла в тщетной попытке вытолкнуть звук. Но голос застрял в горле, словно ком. Только беззвучное движение губ. — Что, Натаниэль? - спросил Морияма, одновременно расстегивая пряжку, медленно, демонстративно. — Хочешь что-то сказать? Валяй. Он слушает. Металл звякнул, когда ремень ослаб. Рико наблюдал за реакцией, смотрел на то, как застыли голубые глаза, потеряв фокус. Как пальцы, лежащие на полу, бессильно раскинутые, сжались в кулак — рефлекторно, бесполезно. — Не хочешь говорить? - король стянул ремень через петли, его движения были плавными, оттягивающими момент, кожа скользила по джинсам с тихим шорохом. — Ну и правильно. Слова все равно ничего не изменят. Через несколько секунд он отбросил ремень на пол и принялся расстегивать пуговицу с молнией, именно в этот момент Джостен вспомнил то, что, по всей видимости, происходило с ним час назад.

***

Они пришли через полчаса. Тело не слушалось. Каждое движение резало изнутри, тупая, ноющая боль, разлитая по всем мышцам. От малейшей попытки шевельнуться в глазах темнело, и к горлу подкатывала тошнота. Сознание то уплывало, то возвращалось рывками. Тело била крупная дрожь, не имеющая никакого отношения к холоду — просто нервная система давала сбой. Веко дёргалось в нервном тике, а пальцы на ноге судорожно сжимались и разжимались сами по себе. Холод кафеля уже не чувствовался. Температура тела упала настолько, что дрожь начала стихать, сменяясь вялостью и спутанностью сознания. Это был плохой знак — организм сдавался. Нил с трудом понимал, где заканчивается пол и начинается он сам. Границы стирались, растворялись в липкой, всепоглощающей пустоте. Он чувствовал лишь тупую, ноющую боль, пронизывающую все тело, и странное, пугающее безразличие, которое наползало откуда-то изнутри. Может быть, он скоро умрет. Может быть, это и есть смерть — бесконечное лежание на холодном полу под желтым светом, пока где-то далеко люди живут своей жизнью, смеются, спорят. А он просто исчезает, растворяется в тишине и мраке. Шаги в коридоре он услышал не сразу. Они вплелись в тишину постепенно, сначала как часть белого шума, далекие отголоски, потом — громче, четче, ближе. С каждым шагом в груди Абрама нарастало странное, давящее предчувствие. Несколько человек. Двое. Трое. Юноша не мог повернуть голову, чтобы увидеть. Шея была заблокирована. Он чувствовал лишь слабый запах мужского одеколона и чего-то еще, терпкого и неприятного, витающего в воздухе. Дверь скрипнула шире, обнажая полоску темного коридора. В щели мелькнули расплывчатые силуэты. — Твою мать, - сказал кто-то, голос был хриплым и грубым, пропитанным усталостью и, возможно, злостью. Нил почувствовал, как чьи-то руки коснулись его плеча. Он дернулся и поморщился — рефлекторно, без участия сознания, словно его ударили. Тело все еще помнило, что прикосновения означают боль, что они предвещают ушибы, вывихи, сломанные кости. — Тише-тише, - прозвучал другой голос, спокойнее. — Надо поднимать. — Он не встанет. Смотри на него. — Тогда тащите. Давай, бери с другой стороны. Парень не понимал, что происходит. Слова пролетали мимо, цеплялись за края сознания и соскальзывали в темноту, уступая место гулкому звону в ушах. Он чувствовал только, как его приподнимают — чьи-то сильные руки задвинулись под спину, под колени, ощутимо впиваясь в изможденное тело. Боль была чудовищной. Рёбра словно разрывали грудь изнутри. Перед глазами поплыли черные круги, тошнота подкатила к горлу, горьким комком застревая в глотке. Нил зажмурился, чувствуя, как проваливается в темноту. — Несите аккуратнее, придурки. Рико сказал, чтобы он остался живым. — А он жив вообще? — Дышит вроде. Пульс есть. Быстрее давайте, он сейчас отключится. — Господи, как его… — Заткнись. Это не наше дело. Джостен болтался между ними, как тряпичная кукла. Голова моталась из стороны в сторону, перед глазами плыли пятна. Он то терял сознание, на секунду проваливаясь в пустоту, то выныривал обратно от резкой боли при каждом шаге. Коридор. Поворот. Дверь. Снова коридор. Свет стал ярче — лампы дневного света, белые, стерильные. Он услышал шум воды раньше, чем понял, где находится. Льющаяся вода. Потом его опустили на что-то холодное — не кафель, что-то другое. — Раздевайте. — Сам раздевай. — Рико сказал привести его в порядок. Не хочешь — иди и скажи ему сам. Молчание, тяжелое и давящее. Потом нетерпеливые руки снова потянулись к нему, дергая одежду. Ткань прилипла к телу — засохшая кровь, липкий пот, въевшаяся грязь. — Черт. — Что? — Посмотри на него. — Не смотри. Просто делай. Вода изменила звук — стала ближе, громче. Кто-то включил душ, и из лейки хлынул поток. Нил дернулся, когда вода коснулась спины, но кто-то удержал его на месте. Вода стекала по телу грязными ручьями. — Мыло давай. Чьи-то пальцы, намыленные, скользкие, провели по коже. — Быстрее давайте. Я хочу свалить отсюда. — А мы, думаешь, хотим тут торчать? Вода лилась и лилась. Его мыли, как вещь. Как предмет. Переворачивали, терли, смывали. Кто-то лил шампунь на голову — едкая жидкость попала в глаза, защипало нестерпимо. Абрам не мог вытереть, не мог моргнуть, просто ждал, пока стечет, пока боль немного утихнет. — Волосы от крови не отмываются. — Лей еще. — Бесполезно. Она въелась. — Тогда просто смой, сколько смоется. Рико не сказал, что они должны быть идеальными. Ему просто нужно, чтобы он выглядел менее отвратительно. — Хватит. И так сойдет. Больше не могу. — Полотенца нет. — Возьми простыню. Что-то мягкое, шершавое накрыло плечи. Кто-то грубо тер его голову, быстро, без нежности, без малейшего намека на сочувствие. — Одежда есть? — Только та, что сняли. — Она вся в крови. — Ну не голым же его тащить обратно. — А почему нет? Пауза. Потом негромкий смешок со стороны третьего. — Ладно, пошлите, найдем что-нибудь в раздевалке.

***

Воспоминание пришло не целиком — кусками, обрывками, как кошмарный сон, который отчаянно пытаешься вытолкнуть из головы, цепляясь за реальность, едва проснувшись. Вода. Сначала она обжигала, словно расплавленный металл, сдирая кожу слоями, заставляя невольно вздрагивать и сжиматься. Затем, внезапно, ледяной поток пронзал до костей, сковывая мышцы судорогой, лишая воли. Чужие руки, безразличные, грубые, скользили по телу, не замечая боли. Жесткая мочалка, проходила по свежим ранам и ожогам, вымывая из них запекшуюся кровь, оставляя после себя лишь пульсирующую, ноющую боль. Мыльная пена, стекающая по лицу, по телу. Они мыли его. Зачем? Нил моргнул, пытаясь прогнать пелену тумана, застилавшую сознание. Мутный взгляд медленно сфокусировался на Рико, который стоял перед ним, расстегнув джинсы, обнажив узкую полоску бледной кожи. И вдруг, пазл сложился, и Джостена пронзила ледяная волна. Холод прокатился по позвоночнику — не тот, от кафеля под ногами, а внутренний, глубинный, парализующий, от которого не спасает никакая одежда, никакая защита. Его мыли ни из жалости, ни из милосердия, и тем более ни из заботы. Его оттирали от грязи и крови, словно скот перед убоем, потому что король не хотел пачкаться. Он хотел чистое, податливое тело, лишенное воли, которое можно ломать заново, переделывать, подчинять себе. Мысль ударила точно в цель, и Абрама вывернуло бы наизнанку, если бы в желудке хоть что-то оставалось за эти сутки. Вместо этого из груди вырвался лишь сухой, лающий всхлип, от которого ребра отозвались острой вспышкой боли. Рико смотрел на него. Ждал реакции. Наслаждался каждой секундой этого ожидания. — Дошло? - брюнет присел на корточки, и Нил невольно вжался затылком в кафель. — Молодец. Быстро соображаешь. Я думал, придется объяснять. Видишь, как я о тебе забочусь? Ты даже пахнешь теперь как человек, а не как крыса из подворотни. Хотя внутри ты все тот же гнилой Натаниэль. Джостен сглотнул. Горло саднило, язык не слушался, но он заставил себя разомкнуть губы. Не чтобы сказать что-то важное — просто чтобы проверить, работает ли еще голос. Вышел только хрип, тихий и жалкий. Телефон на полу все еще светился тусклым, болезненным светом. Абрам видел его краем глаза. Там, на другом конце линии, в Истхейвене, Эндрю мог слышать это. Каждое слово Рико, каждый его собственный вдох, пропитанный ужасом. Парень представил себе напряженное лицо Миньярда, его сжатые кулаки, беспомощность, разъедающую изнутри. Морияма проследил за его взглядом и усмехнулся. Он протянул руку и медленно, с наслаждением, вцепился в край чужой футболки — той самой, которую час назад натянули на юношу безликие руки в душевой. Нил дернулся, когда пальцы короля сжались на ткани. Дернулся отчаянно, насколько хватало сил, но брюнет резко, одним рывком, притянул его к себе за одежду, заставляя рыжего выгнуться, отчего травмированные кости пронзила такая боль, что в глазах потемнело. — Смотри на меня, - приказал Рико. Голос изменился — стал жестче, холоднее, лишенным даже намека на прежнюю снисходительность. В нем звучала только власть и требование беспрекословного подчинения. — Когда я с тобой говорю, ты смотришь на меня. Абрам не сразу послушался, отчего Морияма наотмашь ударил его по лицу. Голова дернулась в сторону, зубы лязгнули, во рту мгновенно разлился знакомый, металлический вкус крови, смешанный со слюной. Секунду, две, три он смотрел наверх, пытаясь удержать сознание. Потом медленно, с трудом, перевел взгляд на Рико, на его торжествующее лицо. — Молодец, - улыбнулся тот. — Ты начинаешь понимать правила. Он рванул футболку вверх. Ткань с треском поддалась, обнажая бледную, исхудавшую грудь, испещренную свежими синяками, от которых кожа отливала фиолетовым и багровым. Парень намеренно провел большим пальцем по самому крупному кровоподтеку на ребрах, сильно надавливая. Нил задохнулся, издав гортанный, сдавленный звук. Тело выгнулось дугой, мышцы напряглись в бессильной попытке сопротивления, но тут же обмякло, не в силах бороться с нарастающей волной боли. Руки бессильно скребли по холодному полу, ногти впивались в собственные ладони, оставляя тонкие красные полосы, но он не мог даже оттолкнуть его. Он смотрел в лицо Рико и не видел там ничего, кроме безразличия. — Лежи смирно, - выдохнул Морияма ему в лицо. Его дыхание было ровным и спокойным, контрастируя с прерывистым, судорожным дыханием Джостена. От него пахло мятой, терпкой и освежающей, и чем-то приторно-сладким, что вызывало тошноту. Брюнет склонился ниже, и его рука, с длинными, ухоженными пальцами, легла на резинку чужих спортивных штанов — тех, что натянули на Нила после душа. Юноша дернулся снова, инстинктивно пытаясь увернуться, но сил не было даже на то, чтобы отползти. — Я сказал не дергайся. Все равно ведь не уйдешь. Король сдернул штаны вниз. Он был полностью во власти Мориямы, и тишина в телефонной трубке казалась ему самым страшным приговором в жизни. Длинные пальцы грубо впились в кожу на бедрах, оставляя следы. — Слушай внимательно, - Рико наклонился к самому уху Абрама — Ты будешь делать всё, что я скажу. Абсолютно всё. Иначе пострадаешь не только ты, но и твой монстр. Я заставлю его слушать, как ты будешь молить о смерти. Я заставлю его страдать вместе с тобой. И поверь, я сделаю так, что ты будешь делать это очень долго. Ты будешь умолять меня остановить, но я не остановлюсь. Парень не просто брал то, что считал своим по праву — он выжигал в Ниле саму мысль о своем жалком положении. Каждое его движение было пропитано ядовитым желанием не удовлетворить себя, а уничтожить другого, сломать его волю. Он перевернул Джостена на живот с такой силой, что тот ударился лицом о холодный кафель. От удара сознание снова поплыло, перед глазами заплясали искры, и юноша даже не почувствовал сразу, как из разбитого носа потекла теплая струйка крови. — Я заставлю тебя молить о пощаде, - прошипел Рико, вминая колено в поясницу Абрама, прижимая его к полу и заставляя тело выгнуться под неестественным углом, отчего боль в ребрах стала невыносимой, пронзительной, лишающей дара речи. — Ты просто мусор, Натаниэль. Ничтожество. Ты будешь ползать передо мной, и это будет твоим единственным предназначением. Приспустив джинсы с боксерами, Морияма вытащил из кармана заранее припасенный лубрикант. Растягивал он без подготовки, грубо, игнорируя естественное сопротивление мышц, которые отчаянно пытались защитить Нила. Его интересовала только функциональность: войти так, чтобы не испортить процесс для себя. Как только он почувствовал, что проход перестал быть твердым и поддается, брюнет вытер испачканную руку о бедро Джостена. Он приставил головку к растянутому, пульсирующему от напряжения анусу и начал давить, медленно проталкиваясь внутрь. Медленно — не для того, кто корчился под ним, а для того, чтобы не допустить разрыва тканей. Грязная, липкая возня, а не секс. Боль пришла внезапно — резкая, разрывающая, не оставляющая места для мыслей. Абрам впился пальцами в швы между плитками — и провалился. Сознание отключилось. Очнулся он от собственного сдавленного стона. Секунда? Две? Король не был нежен; он использовал свое тело, стремясь причинить как можно больше вреда, наслаждаясь тем, как тело под ним содрогается от невыносимой боли. Он двигался размеренно, с чувством глубочайшего удовлетворения прожимая бедрами каждый толчок, ловя кайф от того, как мышцы жертвы конвульсивно сжимаются вокруг него. Каждый сдержанный всхлип юноши, каждый сдавленный стон, утыкающийся в пол, был для Рико лучшей наградой, это именно то, чего он так хотел добиться. Сквозь звон в ушах пробивался голос из телефона. Эндрю что-то говорил — не ему, Рико. Слова были тихими, но Нил знал этот тон. Миньярд не угрожал. Он обещал. Сознание плыло. Комната превратилась в размытое пятно, и только железная хватка пальцев, вцепившихся в его рыжие волосы и вжимающих лицо в холодный кафель, удерживала Джостена в этом аду, не давая провалиться в темноту. — Ну что, Натаниэль? Добро пожаловать в настоящий мир. Здесь нет твоих никчемных дружков, которые прибегут тебя спасать. Только пол, я и твоя боль. Привыкай. Мы здесь надолго. И вдруг, сквозь пелену агонии и торжествующий смех Мориямы, донесся звук. Тихий, искаженный помехами динамика, но до боли знакомый. — Нил, - голос Эндрю. Он звучал так, будто сидел совсем рядом, в этой проклятой комнате, в нескольких дюймах от его уха, а не за сотни миль. — Нил, слушай меня. Не смотри на него. Не слушай его. Там, за пределами этой комнаты, существовал тот, для кого Нил был не вещью, не мусором, не Натаниэлем. — Бесполезно, Миньярд. — Нил, слушай только мой голос. Считай мои вдохи. Я здесь. Я не отключусь. Ни на секунду. Слышишь? Ни на секунду. Абрам зажмурился, стиснув зубы. Каждое движение Рико было актом насилия, не просто физическим, но и психологическим, попыткой стереть его личность, превратить в пустое место. Брюнет бил его, выламывал руки, стремясь вызвать хоть один членораздельный мольбы о пощаде, хоть один крик, который бы подтвердил его власть. Но с каждым толчком, с каждым ударом, Джостен цеплялся за голос в динамике, как за единственную нить, ведущую из этого ада. Он представлял, как Эндрю сидит там, в Истхейвене, в своей темной комнате, сжимая телефон так, что кости белеют, пальцы впиваются в пластик. Представлял его глаза — злые, живые, полные ярости, но в глубине — отчаянную, всепоглощающую тревогу. Он видел, как Эндрю сдерживает себя, чтобы не сорваться, чтобы не сделать ничего, что могло бы навредить юноше. — Я здесь, - повторял Эндрю. — Я здесь, Нил. Ты не один. Абрам перестал бороться с болью. Он позволил ей течь сквозь себя. Морияма мог рвать его плоть, мог ломать его кости, мог унижать его тело самым омерзительным образом, мог плевать ему в лицо, но он не мог дотянуться до того места, где звучал голос блондина. Рико, чувствуя, что жертва уходит в себя, в отчуждение, свирепел. Его движения стали еще более беспорядочными и жестокими. Он ненавидел эту тишину, эту непоколебимость. Он хотел сломать парня, заставить его умолять, но наткнулся на ледяную стену. В последнем приступе ярости, в отчаянии доказать свое превосходство, он схватил рыжего за горло, его пальцы впились в кожу, перекрывая кислород. Джостен почувствовал, как мир начинает меркнуть, как в глазах темнеет, как в ушах звенит. Король сжимал все сильнее, доводя начатое до конца с такой грубостью, что Нил на мгновение потерял сознание от болевого шока, его тело обмякло в руках брюнета. Последнее, что он услышал перед темнотой, был повышенный тон голоса Эндрю в динамике, заглушенный собственным затухающим сознанием.

***

За дверью палаты послышались шаги. Они были размеренными, но в них чувствовалась какая-то неотвратимая решимость. Джозеф слышал их краем сознания, но не открывал глаз. Главное было там, в динамике телефона, прижатого к уху. Там, где Нил сейчас находился. Шаги приблизились, стали отчетливее и тяжелее. Дверь распахнулась резко, с металлическим лязгом. В проеме возникла фигура санитара, высокая и крепкая. — Миньярд! - голос санитара был резким, профессионально-требовательным. — Немедленно верни телефон. Эндрю не обернулся. Он сидел на самом краю кровати, ноги упирались в холодный линолеум. Он сжимал гаджет так, что костяшки пальцев побелели. В трубке было слышно дыхание Нила — прерывистое, сдавленное, как будто его душили, но живое. Это единственное, что имело значение. — Отойди, - сказал блондин. Негромко. Спокойно. Так, что санитар на мгновение замер. — Это правила, ты знаешь. - послышался второй голос, более мягкий, но не менее настойчивый, приближающийся к двери. — Эндрю, отдай телефон, или мы сделаем это принудительно. Мы не хотим применять силу, но мы должны соблюдать протокол. Миньярд слышал их. Слышал шаги, эхом отдающиеся в пустом коридоре, слышал, как звякнула тележка с препаратами, слышал, как старший санитар вздохнул, глубоко и обреченно, готовясь к крайним мерам. Он чувствовал на себе их взгляды, тяжелые и оценивающие. Но Нил был важнее. Там Рико что-то говорил — глумливое, грязное, а Джостен молчал. Только дыхание. Только изредка — сдавленный, гортанный звук, от которого у Джозефа внутри все сворачивалось в ледяной узел. — Эндрю, последний раз… Рука санитара легла на плечо — дернула, пытаясь развернуть к себе. Блондин не сопротивлялся. Он просто не двигался. Он слышал, как Морияма двигается, слышал, как Нил всхлипнул — коротко, отчаянно. — Отвали. — Не отвали. - мужчина дернул сильнее. — Давай руку сюда, быстро. — Ты слышишь? - спросил Эндрю, медленно поворачивая голову к санитару. Глаза открылись — пустые, страшные, с красными прожилками на белках, от недосыпа и напряжения. — Ты слышишь, что там? Врач замер на секунду, глядя в это лицо. — Мне плевать, что там, - отрезал санитар. — Последний раз говорю: отдай телефон, или я зову старшего и вяжем тебя. Миньярд снова закрыл глаза. — Зови. У Джозефа была минута. Может быть, меньше. Он вжал телефон в ухо так, что заболела голова. Слушал. Считал. Дышал в такт Нилу, пытаясь уловить хоть малейшее изменение в его дыхании, в его состоянии. Каждая секунда казалась вечностью. Он должен был что-то сделать, что-то придумать, пока не стало слишком поздно. Он должен был спасти Джостена. — Эндрю.. - голос Абрама. Почти неслышный, раздавленный, но его. Впервые за весь этот кошмар, юноша позвал его по имени. — Я здесь, - выдохнул он в трубку. — Нил, я здесь. Говори со мной. — …больно. - прошептал Нил, слова едва различимы сквозь помехи. В этом слове была вся его безысходность, вся его уязвимость. — Знаю. - голос Миньярда дрогнул впервые. — Знаю, Нил. Дыши. За дверью снова шаги. Много. Трое, может, четверо. Голоса — старший санитар, медсестра, еще кто-то. Блондин сжал телефон в руке так сильно, что пластик жалобно скрипнул. — Нил, слушай меня, - заговорил он быстро, четко, вбивая каждое слово в трубку. — Слушай только меня. Что бы ни случилось, ты слышишь только меня. Я не брошу тебя. Я найду тебя. Что бы ни случилось — я найду. Я обещаю. — Миньярд, убирай телефон живо. Эндрю не обернулся. Он смотрел в стену перед собой, но видел только темноту за закрытыми веками и голос в динамике. — Я найду тебя, - повторил он. — Где бы ты ни был. Даже если… Чьи-то руки вцепились в его запястье — резко выкручивая. Парень дернулся, пытаясь удержать телефон, но пальцы уже разжимались — против воли, под давлением чужой силы. — Нет. - он рванулся, впервые подав голос. — Не трогай! Второй санитар зашел слева, перехватывая локоть. Третий — сзади, заламывая плечо, заставляя его согнуться. Джозеф боролся — молча, отчаянно, не разжимая зубов, — но их было слишком много. Телефон выскользнул из пальцев. Эндрю рванулся за ним, пытаясь поймать, но чьи-то руки уже держали, прижимали к койке, не давая встать. Телефон упал на пол — глухой стук пластика о линолеум. Экран погас. — Нил! - голос сорвался на хрип. Он бился в чужих руках, не видя ничего, кроме темного прямоугольного телефона на полу. Там, на линии оставался Джостен. Там было его прерывистое дыхание. Его голос, хриплый от боли, но такой родной. Его жизнь, ускользающая сквозь пальцы. — Отпустите. - Эндрю выкрикнул это, но его слова утонули в больничном матрасе, когда голову с силой прижали в койку. Старшая медсестра — женщина с равнодушным лицом — наклонилась и подняла телефон. Блондин смотрел, как ее пальцы сжимаются на аппарате, и внутри все умирало. — Укольчик ему сделайте, - бросила она через плечо, не глядя на Миньярда. В ее голосе не было ни сочувствия, ни раздражения, лишь усталая отстраненность. — И смирительную рубашку, раз сам не хочет по-хорошему. — Там Нил. Вы не понимаете. Он умирает, он.. - Джозеф рванулся так, что двое санитаров едва удержали его. Кулак ударил под дых — выбивая воздух из легких. Эндрю согнулся, ловя ртом пустоту. В ушах зазвенело. Он почувствовал, как по спине пробегает ледяной пот. — Язык придержи. Думаешь, ты первый, у кого там голоса в трубке? Завтра сам поймешь, что показалось. — Доктор Пруст завтра разберется, откуда у тебя связь. - отрезала медсестра, пряча телефон в глубокий карман халата. Ее взгляд был холоден и непроницаем. — Нил. - выдохнул Миньярд одними губами. Игла вошла в шею — резко, холодно, без предупреждения. Юноша дернулся, но руки уже держали крепко. Холодная жидкость растеклась по вене — жгучая, вязкая, забирающая мысли, забирающая силу, забирающая возможность бороться. — Не надо. - голос заплетался, превращаясь в невнятное бормотание. — Я должен, он там. Санитары выдохнули, ослабляя хватку. Эндрю больше не сопротивлялся — тело переставало слушаться, веки тяжелели, мир вокруг таял. Парень проваливался. Но перед тем, как тьма сомкнулась полностью, в самой глубокой точке сознания, куда не доставали санитары, он все еще слышал. Голос Рико, далекий, приглушенный, из другого мира: «— Эй… Натаниэль?» И тишина. Тишина в ответ. Эндрю падал в черноту, и последнее, что он чувствовал — пальцы, сжимающие пустоту там, где минуту назад был телефон. И имя, застрявшее в горле, которое он так и не смог крикнуть: Нил.

***

Когда все закончилось, в пустой комнате воцарилась тишина. Рико наконец отстранился, поднимаясь на ноги, чувствуя, как ноют колени от долгого напряжения. Он бросил быстрый, торжествующий взгляд на тело под собой, ожидая увидеть хоть что-то: тихие рыдания, искру ненависти в расширенных зрачках, судорожную попытку прикрыться, хоть какое-то проявление жизни, сопротивления. Он жаждал реакции, подтверждения своей власти. Но Абрам не шевелился. Рико нахмурился, его губы скривились в раздраженном презрении. Секунду назад тот еще дышал — Морияма чувствовал, как под ним вздымалась грудь, слышал эти сдавленные всхлипы. А теперь — ничего. Даже мелкая, изматывающая дрожь, которая отпускала Джостена все это время, словно его тело не могло унять внутренний страх, прекратилась. — Эй, - парень лениво пнул его в плечо. — Хватит притворяться. Тело даже не качнулось как надо — просто безвольно перекатилось на бок, подчиняясь инерции, и замерло в нелепой, неестественной позе. Рука безжизненно скользнула по кафелю, пальцы расслабились, раскрылись. Король присел на корточки, всматриваясь в лицо. Бледное, как мел, без единого румянца. Никакого напряжения в чертах. Никакой боли, в застывшей гримасе. Никакой жизни, отраженной в пустых, затуманенных глазах. — Эй, — повторил он громче, почти резко. — Натаниэль. Рука метнулась к шее, нашаривая пульс. Пальцы давили, скользили по липкой коже, искали, шарили вслепую, не желая верить. Он прижимал пальцы сильнее, надеясь почувствовать хоть малейшее колебание, но находил лишь мертвую, неподатливую плоть. Рико отдернул руку, будто обжегся. Секунду он сидел неподвижно, глядя на собственные пальцы, которые только что касались мертвеца. Потом перевел взгляд на лицо Нила — спокойное, почти умиротворенное, такое, каким оно не было никогда при жизни. Морияма медленно поднялся, отступая на шаг. Потом еще на один. В глазах заметалось что-то, похожее на растерянность — эмоция, которую он не испытывал годами. Он чувствовал, как в горле пересохло, как сердце забилось быстрее, словно пытаясь вырваться из груди. — Встань, — приказал он вдруг, и голос его дрогнул, сорвавшись на хрип. — Натаниэль. Встань, я сказал. Говорить было нечего. И не с кем. Он развернулся и пошел к двери, стараясь не смотреть на тело, лежащее на полу. Не оглядываясь. Не прощаясь. Дверь открылась с тихим скрипом, в коридоре Рико заметил два силуэта, застывших в полумраке. Жан стоял, прислонившись плечом к обшарпанной стене, руки скрещены на груди, а рядом с ним, чуть поодаль, переминался с ноги на ногу Зейн. В глазах Моро читалось беспокойство, Ричер же, напротив, старательно прятал взгляд, уставившись в пол. Брюнет вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь с тихим, но отчетливым щелчком. Он остановился в двух шагах от них, медленно переводя взгляд с одного на другого. Тишина давила, становилась почти осязаемой. — Зейн, - голос короля прозвучал обманчиво спокойно. — Что ты слышал? Юноша вздрогнул, будто его ударили. Он поднял голову, и на лице его застыла маска испуга. — Ничего, - выдохнул он слишком быстро. — Я ничего не слышал. Морияма сделал шаг к нему, и Ричер непроизвольно вжался в стену. — Ты уверен? — Да. Да, клянусь. Я ничего не слышал. Мы только.. — Хорошо, - перебил Рико, и в его голосе появилась та вкрадчивая нотка, от которой у людей подкашивались колени. — Потому что если я узнаю, что ты кому-то рассказал, - он замолчал, давая словам провалиться в тишину. — Ты, - брюнет мотнул головой в сторону Зейна. — Вали отсюда. Парень не стал спорить, не задал ни одного вопроса — просто развернулся и быстро зашагал прочь, и вскоре его шаги стихли в глубине коридора. Король проводил его взглядом, затем повернулся к Жану. Посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Моро выдержал — как всегда. — Там, - сказал Морияма. Голос ровный, будто он сообщал о погоде. — Убери. — Все? — Все, - ответил Рико. — Чтобы ни следа. Никто никогда не должен найти. Юноша кивнул и шагнул к двери. — Жан. Тот замер, не оборачиваясь. Его спина напряглась. — Уберись сам. Не зови никого. Я не хочу, чтобы кто-то еще знал. — Я понял. Через несколько секунд Моро оказался в комнате, склонившись над телом Джостена. В комнате стоял тошнотворный запах, еще хуже, чем был прежде. Он смотрел на спокойное, застывшее лицо Нила несколько секунд. Потом аккуратно, почти бережно, подхватил его на руки. — Прости.

***

Триста миль — это слишком много. Особенно когда последний вдох умещается в 47 минут телефонного разговора, который ты не сможешь переслушать никогда.