Третий лишний

— Да пошел он нахуй, сука! — воскликнул Павел Пестель, когда они с Петром Осиновым остались тет-а-тет в кабинете. Петя, 33-летний адъютант, вздохнул, иронично тряхнул взъерошенной, как у воробушка, темно-русой шевелюрой. — Кого Его Величество изволили трахнуть на этот раз? — Устроил бордель с Бенкендорфом! Оргия на четверых! Как тебе такое?! — возмущался Пестель, нервно постукивая тростью по паркету. Петя усмехнулся, весело блеснул светло-серыми глазами. — Не завидую я тем актрисам, — Петя медленно сделал шаг ближе, смахнул невидимую пылинку с фрака великолепного Пестеля — освободителя крестьян. — Да эти шлюхи наверняка в восторге! Сам небожитель снизошел до них! Сука! — Ну-ну. А я вот не хожу по актрисам, — Петя подмигнул Паше. — И даже по актерам не хожу, —добавил он, начав нежно разминать плечи кумиру. — Не начинай, Петь, — вздохнул Павел Иванович, чуть подуспокоившись и задумчиво добавил.— Я тоже не хожу по актерам, хотя мог бы. — У тебя есть я. Петя обнял Павла, быстро поцеловал в губы, затем поцеловал ещё раз, глубже, распаляя. — Ты всегда знаешь, как меня утешить, воробушек, — млеюще прошептал Павел, провел левой рукой по полам мундира любовника, огладил низ спины. — Любимый, — ответил Петя ему в губы. После занятий любовью мужчины сидели в растегнутых рубашках на диване, курили трубку. Восемь лет назад Петя не любил табак, но после знакомства с Павлом перенял не только мужеложское влечение, но и пагубные привычки бывшего узника Петропавловской крепости. Пестель невероятно соблазнительно курил и совращал мужские души. Петя выдохнул кольцо дыма, любуясь матерым сороколетним Пестелем, который с дивана вытянул ногу на стул. Шрамы на бедре по прошествии восьми лет смотрелись уже не так страшно. Или Петя просто к ним привык. — А когда вы последний раз занимались любовью с Николаем? Может ему твоего хуя не хватает, вот и бесится? — тет-а-тет с Пестелем Петя не стеснялся материться. — На той неделе. Да он вечно занят! Дела, говорит, государственные, а сам… Желающих насадиться на царский хер много, а он один. Да и дескать «скрываться» нам надо, — Пестель иронично выделил слово «скрываться». — Поздно уже скрываться. Тот же Пушкин уже давно строчит про вас эпиграмы. — Что он строчит? — буркнул Павел. — «Республиканские идеи, Друзей сибирских променял На николаевы затеи И жопу хую подставлял!» — бодро продекларировал Петя. — Неправда, Николай мне чаще подставляет! — Господи, — тут Петя расхохатался. — Ебешь империю! — заливистый смех. — Именно, — самодовольно улыбнулся Пестель. — И ради этого ты готов терпеть его измены? — Ну не только ради этого… — И ради его хуя! — Петя, мать твою! — воскликнул Павел, сверкнул взором, но Петя продолжил хохотать. Павел фыркнул, затянулся дымом. — Кстати, а какой у него размер? — Я не буду тебе говорить, — пробурчал Паша. — Большой, — протянул Петя, заметил, как Паша улыбнулся. Петя попробовал представить и указал пальцами примерно 20 см. — Вот такой, да? — нагло спросил Петр. Паша пригрозил ему кулаком, Петя захихикал. Подвинулся к Пестелю поближе и фриврльно положил голову на его плечо. — Что ж нам делать-то? Ты любишь его, я не могу перестать любить тебя. Поверь мне, я пытался. Павел пожал плечами. — Если честно, меня сейчас все устраивает. Ты услада моих глаз, а Николай — терзанье моего сердца. Петр вздохнул. Его это не особо устраивало, но если воспротивится — лишится Павла вовсе. Не уйдёт тот от Николая. Да даже в петле Павел продолжал бы любить этого тирана. — Меня тоже устраивает, — наступив на горло ревности, ответил Петя. — Главное, чтоб сам Николай ничего не узнал. ~~~ Александра Бенкендорфа не устраивала близость Пестеля к императору. Подставлятель жопы, хуесос, пидорас — о, Пестель мастерски сумел запудрить царю мозги, возбудить грязные желания и на сей волне вылезти не только из-под петли, но и на вершину империи. Ну ничего, граф однажды сбросит заносчивого выскочку на дно и втопчет в грязь. На удачу Бенкендорфу, по всему 5-му отделению канцелярии, начальником которой служил Пестель, расползлись слухи, что тот занимается непотребствами со своим адъютантом Осиновым — Хотел я на той неделе отдать Павлу Ивановичу отчет, так кабинет его был заперт, а из него доносились странные порочные звуки, — говорил один из служащих товарищу — шпиону Бенкендорфа. Шпион слово в слово передал сплетни графу. Бенкендорф радостно ухватился за эту возможность, но решил не нести сразу сию весть императору, а обождать и готовить почву. Граф стал регулярно организовывать государю «развлечения» в театре — актрисы на любой вкус и цвет. Николай был в восторге. Поначалу Бенкендорф тактично ждал за дверью, но после Николай любезно позволил ему присоединиться. Граф чувствовал, как все больше растет расположение государя, радовался, ведь, кто ебался рядом, тот уже почти родной, однако и переживал, как бы мужеложские влечения государя не обратились к нему. Подставлять жопу ради карьеры, как Пестель, Бенкендорф, пожалуй, был не готов. Однако все складывалось отлично — государь позабыл о Пестеле, а шпион вновь донес толки о подозрительной связи Пестеля и его адъютанта. Наконец, выждав некоторое время, Бенкендорф приступил ко второй части своего плана. Принеся государю отчеты 3-го отделения, Александр Христофорович заметил между делом: — Я не желал бы марать ваше ухо скрабезными сплетнями, если бы они не касались одного доверенного вам человека. — Кого же? — Начальника 5-го отделения, Павла Пестеля. Николай поднял бровь. — Вы вновь намерены меня убеждать, что он неблагонадежен? — Отнюдь, — осекся Бенкендорф, — ныне в его благонадежности нет сомнений. Меня тревожат порочащие честь слухи насчет него и его адъютанта. — Поясните, — холодный голос императора, на лице непроницаемая маска. — Ходят толки, что они с адъютантом, Петром Осиновым, занимаются непотребствами. Николай не выдал не единой эмоции. — Какого рода непотребствами? — Тет-а-тет, за закрытыми дверьми. Уж боюсь представить, что это может быть. На виске императора забилась жилка. — Мне нет до этого дела, — отчеканил монарх. Поднялся из-за стола, поправил бумаги, чтоб лежали ровно. — Как скажете, Николай Павлович, — пожал плечами Бенкендорф и еле сдержал победоносную улыбку. — Вы свободны, Александр Христофорович, — Николай безэмоционально кивнул ему. Граф отдал честь и удалился, предвкушая скорое низвержение Пестеля. ~~~ На следующий день Осинов был арестован жандармами и доставлен в Петропавловскую крепость. Приказ поступил с самого верха, с пояснением — подозрение в шпионаже. Прознав об этом, Пестель тут же ринулся к Бенкендорфу. — Какого черта, Александр Христофорович?! — Соблюдайте приличия, Павел Иванович, — одёрнул его граф с улыбкой удава. — Какого черта, я вас спрашиваю, вы арестовали моего адъютанта?! — бешеный возглас Пестеля. — Я умываю руки. Приказ оттуда, — Бенкендорф указал наверх. — Его Величество полагает, что господин Осинов — английский шпион. — Английский шпион? Это смешно! — Его Величество очень недовольны, — ухмыльнулся Бенкендорф. — Вокруг Осинова кружатся неприятные слухи. «Нашпионил и донес Николаю! — осознал Пестель. — Ах Бенкендорф мерзавец!» — Жаждете оказаться на моём месте? Так вот я заслужил его потом и кровью! Жизнью своей я его заслужил! «Жопой вы его заслужили» — ехидно подумал Бенкендорф. — Я не преуменьшаю ваши заслуги в отмене крепостного права, но вы по природе своей недостойны стоять рядом с государем. — Осторожнее, Александр Христофорович. Время покажет, кто победит в этой игре. Пестель взмахнул тростью и поспешил прочь, к императору. — Какого черта ты арестовал моего человека? — без обиняков спросил Павел Пестель в кабинете у Николая. Только он и Шарлотта имели право входить к императору без доклада, чем Павел и пользовался чаще дозволенного. Николай сидел, привычно в горе документов, строгий, суровый и деловой, черты его, будто вычерченные по линейке архитектором вселенной, не выражали никаких эмоций. Он небрежно бросил свой взгляд на Пестеля и продолжил что-то выводить пером. — Вы снова много себе позволяете, господин Пестель, — ровно ответил он Павел стукнул по столу и, поскольку Николай не реагировал, сел напротив, более спокойно, доверительно сказал: — Отпусти Осинова. — Не буду, я не заинтересован в мужеложеском гареме, — и, будто более увлеченный делопроизводством, чем спором с возлюбленным, поставил высочайший рескрипт на бумаге. Паша снова стукнул по столу. — Совсем охренел? — Выбирай выражения, — Николай, наконец, оставил бумаги и посмотрел на возлюбленного прелестными голубыми глазами, спокоен он или злится, было не понять. — Я твой государь, — строго сказал он. Да, пожалуй, все же злится. — Ты мой любимый. — Любимый в гареме? — очень злится. — Ну знаешь, это уже слишком. Гарем у тебя! — У меня нет любовника на стороне! — Но у тебя есть любовницы! — выпалил Павел без обиняков. — Боже, Ники…— с горечью, выпустив пар, продолжил .— Я все понимаю… я понимаю, что император не хранит верность, тем более, такой, как ты. Но все же… У тебя есть Шарлотта, у тебя есть я, какого черта ты по два раза в неделю шляешься с Бенкендорфом в актёрский бордель? — Я не хожу по борделям! — Если вам дают за серёжки и ваш статус, то это бордель! Хватит строить из себя святошу, тебе не надоело? Неужели у тебя настолько зудит между ног, что постоянно кто-то должен теребить твой член!.. Ники, я не думал, что мне будет так больно от того, что ты принадлежишь всем, а не мне одному. — Прекрасное оправдание, Павел, просто прекрасное. — Зачем ты это делаешь, Ники? — Потому что я государь-император всероссийский! — грозно выпалил и сверкнул глазами. — И я не могу принадлежать кому-то одному! Уже достаточно того, что ты владеешь моим сердцем, Павел! Ты не представляешь, каково быть на моем месте… «Опять 25», — подумал Паша. — Я хожу с Бенкендорфом, чтобы держать его в узде! — продолжил Николай. — И сплю с актрисами, потому что государю положено иметь женщин. Чтоб опровергнуть толки о нас с тобой! «Опять накрутил себе ханжескую драму в голове в оправдание своего блядства», — подумал Пестель. — А теперь объясни, почему ты ебешь своего подчинённого? — заключил Никуся. — Потому что я свободен! — выпалил Павел.— Мы же никто друг другу, Ники, — заявил ернически.— Ты император и любишь женщин, я реформатор и люблю мужчин, такая у нас судьба. — Я запрещаю тебе спать с Осиновым, — заявил Николай. — Хорошо, я не буду с ним спать. Теперь отпустишь? — Нет! — категорично заявил император. — Я сошлю его. — Ты и так сослал всех, кого я знал и любил! — гневно воскликнул Павел. — Когда ты подпишешь амнистию декабристам?! — Ты знаешь мой ответ на этот вопрос. — Прошло почти 10 лет! — За их злодеяния они будут сидеть не менее 15 лет! — Сволочь! — Следи за языком! — Да пошел ты нахуй! Знай, что именно Осинов не дал мне сдохнуть в камере! Если б не он, мы бы сейчас с тобой не разговаривали! Пошла к черту твоя «избирательная милость»! Разгневанный Пестель с силой хлопнул за собой дверью, так что даже затряслись картины на стенах. Николай стоял, как оглушенный. «Что? В каком смысле Осинов? Причём тут какой-то адъютант и заточенье Паши?» — Николай задумчиво отошёл к окну, окинул взором окрестный пейзаж — весенние тучи пронзали золотой шпиль Петропавловского собора — задумался: «А кем этот адъютант был тогда? Надо выяснить…» Спустя два дня перед Николаем уже лежал рапорт, собранный на «подозреваемого в шпионаже Петра Анатольевича Осинова». Николай без интереса пробежался по его юности «в 12 лишился отца, обучался в Кадетском корпусе», перешел к годам близким к восстанию: «в 1824 году поступил на службу в Петропавловский бастион в должности плац-адьютанта, служил в Алексеевском равелине». — Вот оно что… Паша умудрился захомутать офицера даже находясь в заключении? Мерзавец, во дает. Пидорасина! Николай закрыл папку, раздражённо побарабанил пальцами по столу. Выходит, Пестель изменял ему с этим офицеришкой аж 8 лет? И еще смеет что-то вякать про Николая? Ну император ему покажет. Сошлет Осинова на нары — уж нарисовать дело Бенкендорф придумает как! Пестеля Николай отныне будет держать в ежовых рукавицах. А для начала грубо выебет в жопу, чтоб знал, что не стоит злить Государя Императора Всероссийского. ~~~ Петр Осинов странно себя чувствовал, находясь в заключении там же, где когда-то служил. Те же тёмные комнаты, мрачный каземат, полный крыс и тараканов. Его посадили в одиночную камеру, якобы, чтобы не разносил сведения, что нашпионил ради английской разведки. То, что это абсурд, плац-майор, котрому подчинялся когда-то Петя, не желал слушать и сказал, как отрезал: «У меня приказ!» Петя достаточно быстро догадался, что это дело Николая Павловича, так как никаких допросов Петру не проводили. Легко предположить, что «дело» нарисуют и без участия адъютанта. «Вот надо же было Павлу влюбиться в этого тирана. Сначала чуть не казнил его, а теперь меня! Чёрт! Да я сам виноват… нашел бы за столько кого иного… Нет, нет никого лучше Пауля…» — Петя вздохнул, смахнул с койки жирного таракана, поежился. Стылый апрель стучался в забеленное окно дробью дождя. «Полгода просидел здесь Павел Иванович. Еще и в цепях, с больной ногой… Ужас.» — подумал Петр. Вспомнил, как 8 лет назад интерес к необычному узнику — «главному злодею из шайки бунтовщиков» — постепенно перерос во влюблённость. Как плац-адъютант навещал его сначала из жалости, потом — из восхищения. Петр тогда первый заметил, что из-за воспаленной ноги — от давнишних осколков картечи — Павлу становилось все хуже и хуже. В мае узник перестал выходить на прогулки, в июне по большей части лежал на спине с закрытыми глазами. Петя пытался лечить ногу мазями, но ничего не помогало. Тогда он забил тревогу, обратился к плац-майору. Тот махнул рукой, дескать, помрёт и ладно. Осинов, рискуя службой, устроил разнос в его кабинете и настоял на необходимости привести к Пестелю доктора. Плац-майор, в итоге, скрепя сердце, согласился. Но тюремный врач, не особо поправил ситуацию, назначил какие-то мази и грелки, которые никак не улучшили картину. Из-за неправильного лечения Павлу становилось только хуже. Горячка овладевала ослабленным организмом. Петр в итоге с благим матом послал доктора куда подальше. Сам стал бегать по Петербургским больницам, представляться посланником от коменданта Петропавловской крепости и за высокую плату (собственное жалование за 3 месяца) умолять прооперировать узника. Наконец, врач был найден — знаменитый доктор Мандт. Оставалось убедить коменданта перевести преступника из крепости в госпиталь. — Вы понимаете, о каком безумии просите, Петр Анатольевич?! Его Величество с нас всех шкуру сдерет! — Я уверен, что Его Величеству не понравится смерть в тюрьме ключевой фигуры заговора, — твердо стоял на своём Петр. — Безумие! Отчего вы так печетесь об этом Пестеле?! Он вам брат-сват? — Он человек в первую очередь. Я беру расходы на лечение на свой счёт. — Господи… Да за него его родня так не просила, как вы, — комендант смурно покачал головой. — Ладно. Возможно, вы правы, что преждевременная смерть такой важной птицы нам дорого обойдётся. Я отправлю письмо Его Величеству. — Благодарю. В конце июня Пестеля перевезли в госпиталь и даже сняли кандалы. Врач, осмотрев ногу, дал не слишком утешительный прогноз, но обмолвился, что надежда сохранить и жизнь, и ногу все же есть. Петр ходил две недели, как на иголках, каждый вечер после службы в тюрьме навещал Пестеля. Но в один из вечеров его к Павлу Ивановичу не пустили, так как узника навестил император. О чем те говорили тогда, Петя узнал уже позже. Именно в тот вечер, когда Павел Пестель стоял на краю гибели, Николай его простил. Через четыре года после рокового лета Павел рассказывал Пете, как это произошло. Рассказывал, лежа в постели, куря свою трубку, в наглую обдавая табачным запахом смятые простыни, взаимно изменяя Николаю — император с дамочками, Паша с адъютантом — переплетая ноги со своим безумно влюбленным любовником. — А ведь я должен был повиснуть на Кронверке, Петь. Ты спишь с дважды рожденным. — И вдвойне его люблю, — Осинов ластился, но Павел чуть отстранил его. — Ники тогда пришел ко мне, и я заявил ему прямо, зная, что мне уже нечего терять: «Я умру свободным и счастливым». Счастливым, что сам, назло самодержавию, а не в петле, — Павел затянулся пряным дымом. — На самом деле, я был безмерно рад увидеть Ники перед смертью. Я любил его даже там, в своем аду. — Даже, когда совратил меня и покорил мой зад прямо в каземате? — Даже тогда, — честно ответил Павел, но чмокнул Петю в щеку. — Не обижайся, воробушек. Николай спросил, сожалею ли я. Я ответил, что сожалею. Я сожалел, что все закончилось именно так, что у меня не получилось преобразовать Россию, сделать ее лучше для всех и для него тоже. Мы ведь могли бы быть вместе в новом свободном мире. Я попросил у Николая прощение, что не сберег наше с ним счастье. — А что он? Паша выдохнул дым и с насмешкой заметил. — Если у Ники просить прощение, то диалог идет значительно легче, — и тут же задумчиво продолжил. — Николай остался тогда и провел со мной всю ночь. Нога безумно болела, Петь. Я полагал, что умру, но ты не представляешь, насколько сильна воля к жизни, когда знаешь, что любимый тебя любит… Раньше срока умирают недолюбленные. На утро мне стало легче. Доктор сказал, что случилось чудо… Николай молился всю ночь, держа руку любимого Паши в своей. Все обиды отступили пред ликом смерти пока еще живого, такого дорого и любимого человека, половинки его души. Николай просил Бога простить их общий грех и грех своего гнева, дать им шанс начать все сначала. Николай дал обет освободить узника, если тот доживет до утра. — Ваше Величество, — сказал доктор Мандт, пришедший утром, — я никогда не видел, чтобы господь являл такое чудо. — Скажите, он выздоровет? — волнительно спросил Николай. — Если дать больному тепло и необходимый уход, я полагаю, да, — врач развел руками, будто его навыки залечивания оказались бессильны перед целебной рукой господа. — Я передумал умирать, — философски заметил Паша. — Ваше Величество, вы ведь не возражаете? Николай вспомнил сейчас на прогулке тот хитрый блеснувший взгляд изможденных павловых глаз, вспомнил, посмотрев на острый шпиль Петропавловской крепости — куда не иди, она будто ходит за тобой, звеня кандалами. Вспомнил Николай, как исполнил свой обет. Снял все обвинения: «Александр Христофорович, Пестелю полагается амнистия. Павел Иванович не участвовал в мятеже, самолично сдался и сотрудничал со следствием». Приблизил Пашу к себе, назначил на высокую должность, только гражданскую. Конечно, спорили они потом немало — Паша как был вольнодумцем, так им и остался, — не раз повторял Николай, но оба помнили, какой ценой им достался блаженный мир, и любили друг друга, несмотря ни на что. Вот и сейчас балтийский ветер остудил злость Никуши. Не будет он наказывать Павла, что же касается этого адъютанта… Надо сначала поговорить с Осиновым лично, узнать всю подноготную их с Павлом отношений, а после принимать решение. ~~~ Ранее Петя уже видел Николая вживую, но мельком, а говорить тет-а-тет, подавно, не доводилось. Петра привели в Зимний дворец в «допросную», усадили на стул напротив монарха. Петя отметил ледяного цвета глаза, безупречную выправку, красивые золотистые кудри, хоть и несколько отступившие от высокого лба. Усы монарх не носил, лишь аккуратные бакенбарды. 38-летний монарх находился в расцвете сил. — Оставьте нас, — приказал император. Солдат мгновение помедлил, так как на Петре не было кандалов — не опасно ли оставлять преступника так, — но решил просто подчиниться приказу и чеканно покинул комнату. Николай пристально осматривал конкурента-претендента на любовь Павла Пестеля. Петру Осинову было 33 года, стройный, как осина, взъерошенные темно-русые волосы. Глаза серые, как тучи Петербурга. Петя не боялся смотреть императору в глаза. «Смазливый мерзавец», — раздражённо подумал Николай. «И что Павел мог в нём найти? Чем Николай лучше меня? — ревниво размышлял Петя. — Кроме короны…и 20 сантиметров». Николай кашлянул, приступил к делу: — Вы понимаете, за что были задержаны? — Полагаю, потому что я английский шпион, — Петя дерзко сложил руки на груди. — Правда, мне больше нравится Франция, Ваше Величество. Я бы больше предпочёл шпионить для них, — съерничал Осинов. — Не дерзите. Ваше положение тяжелое. Расскажите подробно о ваших взаимоотношениях с Павлом Ивановичем Пестелем. С самого начала. С 1826 года. — Вы думаете, он тоже шпион, Ваше Величество? — иронично хмыкнул Осинов. — Отвечайте! — пророкотал Николай, сверкнув взором. — Что ж… В 1826 году я служил в Петропавловской крепости… Петя кратко прошелся по тюремным будням. — Что вас сподвигло так заботиться о Павле Ивановиче? — Я никогда не встречал столь благородного и мужественного человека, как он. «Знай, что именно Осинов не дал мне сдохнуть в камере! Если б не он, мы бы сейчас с тобой не разговаривали!» — вспомнил Николай возглас Павла. — Вы… Это вы добились того, что его ногу стали лечить? — Да. В отличие от всех, я не желал его смерти. Николай почувствовал здесь подкол, сжал кулаки от подступающей злости. Но силой воли смог сдержать себя и продолжил более спокойно. — Что было дальше? — Дальше… — Петя поднял глаза к потолку и погрузился в воспоминания. После помилования Пестеля Петя решил тут же уволиться из тюрьмы и навсегда покинуть ужасающее место страданий и скорби. Комендант написал ему рекомендательное письмо, и Петра Осинова быстро приняли в Преображенский полк. Пете нравилась новая служба, но пробыл он там всего год, пока вновь судьба не свела его с Павлом Ивановичем. Они случайно встретились в трактире на Мойке и Петя даже не сразу узнал Пестеля. Оживший, набравшийся сил, помытый и с аккуратными бакенбардами, Павел Иванович предстал перед Петром в темно-бордовом фраке с цилиндром. Пестель прихрамывал на правую ногу, носил трость, на рукояте которой был выгравирован сокол. При встрече Павел Иванович благодарно пожал Петру руку, а после предложил поступить на службу к нему в только что основанное 5-е отделение канцелярии, что занималось подготовкой земельного реформы. «Присоединяйтесь ко мне. Вместе мы спасем Россию от гнета крепостного права», — произнес тогда Павел Иванович до боли знакомым завораживабщим сипловатым голосом, и вдохновленный Петя никак не мог ему отказать. Правда, их любовные отношения Пестель был продолжать не намерен, что сразу дал понять Осинову. «Моим сердцем владеет государь-император» — заключил тогда Павел Иванович. Постепенно, спустя 3 года, Петя смирился с участью отставного воздыхателя и даже решил наладить свою личную жизнь. Чтоб и маменька перестала причитать, как её сыночка-корзиночка непристроен, да и самому остепениться — пора обзавестись семьей. Вот возьмет Петя и женится на своей троюродной сестре. Или на соседке по фамильному имению в Отрадном, милейшая барышня на выдание. Однако всего один вечер на корню перерубил матушкины мечты вместе с Петиным желанием свататься. Павел пришел на службу злой, как собака. Рявкнул, что никто ни черта не делает, и так хлопнул дверью, что рухнула с полки статуя Александра Македонского с чертами Николая, заказанная в кабинет лично Павлом Пестелем в знак особой любви к императору. Петя рискнул спросить у своего патрона: — Что случилось, Павел Иванович? — Ничего, — процедил тот сквозь зубы и тут же, бросив горящий взгляд темно-серых глаз, попросил Осинова остаться. Оба они неловко молчали какое-то время, но Осинов чувствовал, что Павлу нужно выговориться. — Вы можете доверять мне, — ласково сказал Петя. — Что вас тревожит? Дела государства? Земельная реформа? Или…— по взгляду было видно, что речь пойдет о чем-то более личном. — Я никому не скажу. — Я рогоносец, — процедил Пестель.— Моим рогам скоро понадобится отдельный вход в Зимний. — Что? На самом деле, Петя предполагал, конечно, что женатый император, который таскался в период великокняженья, вряд ли будет хранить верность своему запретному любовнику, да и слухи ходили. Неужели Павел Иванович думал, что теперь, на пике славы и могущества, Николай наденет пояс верности? — Я все понимаю, но не так откровенно, — будто предваряя вопросы, пожаловался Пестель.— Тигрицу встретил во дворце, знаешь такую? — Нет. — Да сестру оленя. Князя Трубецкого, — пояснил Павел, глядя в недоуменные глаза Пети. — «Павел Иванович, — спросила она, — Паша передразнивал в своей манере сиплым голосом. — Вы вниз? А я наверх». И совершенно наглым образом поднялась по ступеням в кабинет моего Ники. Мерзкая бабища! Смотрю на нее и вижу оленя нашего! То же выражение милого лица. Фу! — Так может, они чисто побеседовать? — попытался утешить Осинов. — Петь, ну не делай из меня идиота! Я им три года побыл. Оказывается, все при дворе знают, что Ники ее потрахивает, каждый тигриный приезд из Москвы аудиенция. С тех пор, как просила за своего трусливого брата! И кстати, на Трубецкого Никусь изволил злиться гораздо меньше, чем на меня, заметь! — Павел в обиде стукнул ногой об ножку стола, за которым сидел, и опустил голову. — Теперь я смотрю на всех его фрейлин и понимаю, что Николай их трахает по очереди. Смирнова-Россет, Хилкова, Урусова… — Вы обсуждали вопрос верности? — Он давал мне обещание не спать с мужчинами. Я просто не думал, что все будет так явно. А ведь я был ему верен. Ни на одного корнета не посмотрел, на Сенную дорогу забыл! «Павел Иванович, вы вниз?» — вновь передразнил Павел. На секунду Пете показалось, что обожаемый Пестель сейчас расплачется, но он вдруг собрался, посмотрел так страстно на своего слушателя и заявил: — Расстегни пуговицу на штанах. Я хочу посмотреть на красоту. Петя аж вздрогнул от такой неожиданности. — Боже… Мне неловко. — Воробушек, — ласковый шепот, — пожалуйста. Мне это нужно. Я просто посмотрю… Смотрением, конечно же, дело не ограничилось… Петя пал в объятия своего кумира, мучительно и бесповоротно. Утешил дважды за раз, а потом… Передумал жениться. Сказал маменьке, что всего себя посвятит службе. Так и сложилось у них с Павлом — когда Ники изменяет со своими бабочками, Павел летит в объятия влюблённого по уши Пети. ~~~ Петя улыбнулся от воспоминаний, хитро посмотрел на Николая. Приготовился ответить, но дверь резко распахнулась. — Я имею право посещать государя, когда угодно, неуч! — огрызнулся Пестель на молодого гвардейца, который пытался остановить тайного советника. — Господи… Ваше Величество, я прошу прощения, Павел Иванович настаивал, я не смог… Боже, простите… — юноша 20 лет чуть не плакал от отчаяния. — Вольно, пусть войдёт. Ступайте, — примирительно махнул рукой Николай. Пестель самодовольно фыркнул, а гвардеец сумбурно отдал честь и закрыл массивную дубовую дверь. — Бонжур, Ваше Величество, — Пестель слегка поклонился государю. — Петр Анатольевич, как вы? — Павел внимательнее осмотрел узника, наклонился и шепнул на ухо. — Молчи, я разберусь. Петя коротко кивнул. Николай недобро разил взглядом. — Объясните цель вашего визита, Павел Иванович. Вы мешаете допросу! — Николай, нам пора обсудить все спокойно и полюбовно. Оставь присущую тебе вспыльчивость, пока она не довела до беды. Павел смело подошёл к столу, где сидел Николай, и погладил его по голове. Император тут же одернул его руку. — Что вы себе позволяете?! — из последних сил играл роль монарх. — Он знает о нас, Ники. Взгляд Николая остекленел, тело замерло, напряглось, как у хищника перед прыжком. — Как ты мог?! Мерзавец! — прорычал государь.— Сколько лет ты мне с ним изменял, кобель?! — Мы оба с тобой хороши, ты это прекрасно знаешь, — спокойно произнёс Павел. — Не быть нам верными друг другу, как Александру и Гефестиону. — Но это не даёт тебе право ебаться с любовником и разбалтывать о нас, кому попало! — Прости меня, Ники. — Что? — Николай сначала подумал, что ему послышалось. Павел отложил трость, взял Николая за руки в белых перчатках и упал перед ним на колени. — Прости меня, мой ангел, — Павел прижал изящные пальцы Ники к щеке. — Я только тебя одного люблю, — твердо произнес он. —Никого никогда не любил так всепоглащающе, как тебя! — в тишине слышалось тяжёлое дыхание самодержца. — Но мне очень больно, когда ты не со мной, а с какими-то актрисками и фрейлинами. С Петей я лишь находил утешение, только и всего. Не губи его из-за меня, прошу. Петя, слушая это, понуро опустил голову. Обида и ревность съедали его изнутри. Быть запасным конем на конюшне — не то, о чем мечтал Осинов, да и участвовать в королевских играх с заведомым финалом не хотелось бы. Но, кажется, поздно совершить путь назад, ведь забыть поцелуи Павла Ивановича невозможно. — Ты обещаешь мне прекратить измены с Осиновым? — строго, но уже более спокойным тоном спросил Николай — Да, — Павел поднял на Николая честнейшие глаза. — Пообещай и ты прекратить измены с дамами. Не считая Шарлотты. Мужчины смотрели друг другу в глаза, как два ангела. Так смотрят друг на друга проворовавшиеся чиновники, уверяющие, что этот раз последний. Так пьяницы клянутся бросить пить. — Хорошо, — пообещали они друг другу, но на Библии отчего-то клясться не решились. Павел поднялся и не преминул тут же чувственно прильнуть к губам Николая. Петр удивленно, но все же заворожено следил за этой картиной: двое красивых мужчин нежно целуются. Николай сначала, конечно, из соблюдения приличия, хотел оттолкнуть своего возлюбленного, но быстро сдался и отдался Паше. Павел сел к нему на колени, вплел ладонь в кудряшки, упоенно целовал. «Чёрт, это красиво, — подумал Петя. — Им не нужен третий?» К щекам от шальных мыслей прильнула краска, адъютант смущенно отвел взор. — Кхм, Ваше Величество, я свободен? — спросил Осинов, решив убраться отсюда от греха подальше. Николай оторвался от губ Паши, кивнул. Вполоборота написал пером на арестном листе: «Снять все обвинения. Николай I» — Берите бумагу и уходите. Пока я не передумал. Осинов подхватил лист, а Паша благодарно гладил Ники по золотистым кудрям. Уже у двери Петя обернулся на эту идиллическую картину, хмыкнул сам себе. Поймал себя на мысли, что настолько любит Павла, что ему радостно видеть своего кумира счастливым, даже если тот счастлив с Николаем. Петя оставил их тет-а-тет. Павел сидел на коленях у Николая, льнул к нему, игрался, пусть редеющими, но такими родными и прекрасными кудрями, упирался носом в эполет. — Пашка мой, — ласково произнес Его Величество. — Паш… Я хочу с тобой уехать туда, где никто нам не помешает. — На необитаемый остров? — Почти, — Ники подставлялся, позволял себя гладить как гулявшего, но вернувшегося домой кота. — На юг. Павел оторвался от своих нежностей, внимательно посмотрел на Николая. — Надлежит укреплять наши южные границы, ты знаешь, наши новые территории сулят новые возможности. Слышал о турецкой крепости под названием Анапа? — Хочешь взять меня с собой? — будто не веря, уточнил Пестель. — Да, мы собирались ехать с Александром Христофоровичем, но ты мне дороже. Бенкендорф останется здесь. — Выкуси, хитрожопая гнида! — вырвалось у Павла.— Пардон. Вот уж не подумал бы, Никусь, признателен за честь. — Паша, ты неисправим, — рассмеялся Николай выходке Павла. — И что же нам сулит путешествие? — как ни в чем не бывало, спросил Пестель. — Турки очень не хотя сдали сию благословенную крепость. Там дивный воздух. И море. Представляешь, теперь наше море там, где следы битв еще не остыли. И летом всегда тепло. — Так надлежит сделать курорт, раз море, тепло и воздух. — Я думаю о том, но без тебя мне не справится, мой Пашечка. — Погоди, не то ли это благословенное место, где некогда хозяйничали мои любимые древние греки? — Возможно. — Если так, то я в деле. Такой курорт сделаем, что не выгонишь потом всех окрестных жителей. — Значит, поедешь со мной, мон амур? — А куда я денусь, любовь всей моей жизни.