Холодно и темно

      Кэйа находит несколько вещей, которые считает причинами своего одиночества.       В Кэйе много бессмысленного.       Это Дилюк любит читать между срок и заглядывать в любые уголки, скрытые ложью и притворством, хотя в этом больше, пусть и не особо того желая, преуспевал Кэйа. Он и сам по большей части состоял из таких потайных углов и закоулков, в которые сам смотреть не решался. Дилюку очень не нравилось, когда вещи болтались без дела и смысла, используемые не по назначению. И он всегда старался это исправить. О, и у него получалось. Не зря же на него всегда возлагали огромные надежды. Ему даже удалось сделать нужной повязку Кэйи, ранее закрывающую здоровый видящий глаз. Теперь, вот, даже смысл появился носить её, скрывая страшный уродливый шрам.       Ох, нет, это не совсем то, о чём мы должны говорить. Кэйа, в отличии от Дилюка, совсем не принципиален. Это тот настаивал на том, чтобы новый братишка спал с ним в одной кровати, ведь ему страшно и он пережил огромный стресс, ведь он такой же человек. Интересно, ведь сейчас, сжимая в руке пылающий меч, Дилюк бы ни за что не произнёс такие слова.       Всё тело горит, и огонь усмиряется лишь холодным ливнем. Кэйа рвано дышит, пытаясь зажать раны, и выставляет вперёд руку с мечом. Ещё один удар, и меч с громким лязгом соприкосающегося оружия, прокрутившись пару раз в воздухе, упал в траву. Как и свой хозяин, который зажимал одной рукой глаз, а другой опирался на землю. О, Кэйа готов был уже свалиться без чувств, но какой-то внутренний, извечно сопровождающий его холод всё держал его в сознании. Он видит летящую на него огненную птицу, думает, что раньше атака такой силы ни в коем случае не была бы направлена на него. Как, однако, жизнь непредсказуема.       Кэйа чувствует, как яростное тепло обволакивает всё тело, и понимает, что смертному рыцарю выбраться просто не возможно. Но в чём-то Кэйа оставался удачлив: всю свою жизнь он постоянно мёрз и ненавидел холод, и всегда хотел ощущать побольше тепла. И умирать вот так, в пылающем яростью огне брата, который всегда дарил ему столь желанное нежное тепло, было не совсем ужасно. Иронично скорее.       Но Кэйа не думал, – ох, сколько бы он ни думал, но никогда бы не дошёл до мыслей о таком исходе, – что всё его нутро внезапно обожжёт холодом. На контрасте с пылающим костром смертельный мороз внутри кажется ещё более ярким, чем огненные атаки. Теперь ко всему этому огню во всём теле добавляется холод, что сжирает внутренности, замедляя биение сердце.       Он открывает глаз, но вместо каких-либо очертаний может видеть лишь пронзительный голубой свет. Когда вспышка гаснет, с воздуха опускается крио глаз бога. О, Кэйа узнал бы такое свечение из тысячи: так защищала его мать от обезумевших соратников. Теперь в траве мерцает синеватый огонёк, вокруг которого всполохами переплетаются выбросы энергии.       Ох, Кэйе очень холодно. Хочется обхватить себя руками, но те были такие же ледяные, как и он сам. Хочется попросить брата обнять, ведь у того ладони всегда были обжигающе тёплыми. Вместо этого, он только в изумлении глядит на упаший глаз бога. Кэйа знал, что если бы Дилюк захотел напасть ещё, то смог бы довести начатое до конца, он бы просто не выдержал. Но Дилюк лишь поджимает губы, ударяет по земле остывшим мечом и уходит. Просто уходит.       Когда-то детьми они клялись не уходить. Не уходить хотя бы молча. Сказать, почему другой так его огорчил, или, быть может, почему нужно уйти на другое задание. Дать другому шанс объясниться или что-то изменить. Но смысл этих клятв, если честности никогда не было? Все они растворяются, исчезают в воздухе, оседая пеплом на заиндевевшую траву. Остаётся лишь Кэйа, обнимающий себя руками и чувствующий горечь крови, вины и ошибок. Дилюку бессмысленно объяснять Кэйе, почему он уходит. Он и так это понимает.       Кэйа нечувствителен к боли.       Как физической, так и моральной. Не должен быть чувствителен. Ему так говорит отец. И Кэйа убеждается в этом сам, когда поднимается с дороги, зажимая раны руками, и тоже уходит в сторону города.       Кэйа непринципиален, и проходит мимо винокурни он не из принципов. Одной рукой прикрывает пострадавший глаз, – сквозь пальцы капает тягучая, слишком прохладная для подпаленного глаза, кровь, – а второй рукой сжимает другой, уже совсем ледяной глаз. Оглядывается в сторону горящих окон особняка. Сейчас ему нужно лишь постучаться в эти двери, и испуганная Аделинда проведёт его в дом и срочно отправит письмо собору, чтобы те немедленно помогли её молодому господину. Но Кэйа лишь сильнее стискивает глаз бога в руке и идёт дальше.       Видит впереди склон и бессознательно как-то подмечает, что смог бы добраться по нему, не обходя по тропинкам для смертных. Но снова опускает взгляд в землю и плетётся по дороге.       Кэйа слышит шорохи и топот сотни ног – слух заметно обострился, замечает он, – и без энтузиазма прячется за деревом. Выглядывает и поначалу не понимает, почему не может ничего увидеть. Потом, безрадостно усмехнувшись, меняет сторону и провожает взглядом рыцарей. Поздно, думает Кэйа, если не успел он, то они уж точно не смогут.       Кэйа подволакивает ноги дальше, бессмысленно бредёт в сторону города. И внеазвпно чувствует слабый поток исцеления. Оборачивается и видит знакомое могучее дерево, символ Мондштадта. А перед ним статуя Анемо архонта, бога свободы. От неё тянулся слабый отголосок спасительной силы, но Кэйа щурит глаза и идёт дальше, не давай боли подтупиться. Теперь у него дар – он усмехается, – Семерых и может ощущать эту иллюзию исцеления. Раны сами не затянуться, всё равно приходилось идти к целителям, но это давало мимолётное облегчение. Благословение свободы ему уж точно не нужно. Свою свободу Кэйа сам своими зубами вырвет прямиком из рук отца и взрастившего города. И уйдёт куда-нибудь далеко, чтобы больше не чувствовать груз таких же возложенных на него ожиданий. Просто потеряв смысл.       У ворот в город не стоят стражники, наверняка побежали проверить, как "поживает" винодел Мондштадта. Кэйа качает головой: ужасная работа рыцарей, главной опоры города. И продолжает идти. На улицах нет никого: погода просто ужасная, молнии так и грозятся ударить в неудачно проходящего приёмного сына владельца винокурни – в городе свободы, а не вечности, между прочим! Только на периферии взгляда маячит в зелёных одеждах бард-пьянчуга. Ох, Кэйе стыдно. Этот бард словно оберег города, его непременная составляющая. А за Кэйей ведётся отвратительный след: элементальный, смешанный с вязкой, неестественно тёмной кровью, капающей откуда-то из живота. И очень яркий – созданный родившимся в момент отчаяния глазом бога крио стихии и противостоящей ему пиро стихии, выброшенной на эмоциях и в минуты порыва. Противоположные стихии. Огонь против льда, но не лёд против огня.       Кровавые следы вымывались дождём, но, когда Джинн будет возвращаться с отрядом, наверняка заметит и испугается. Кэйе стало невыносимо стыдно под жалеющим и одновременно понимающим взглядом паренька, и он ещё сильнее вжал голову в плечи. Внезапно его слуха коснулся шёпот, словно провожаемый слишком спокойным и тёплым для такой погоды ветерком:       — Не будь так категоричен. Вот увидишь, ещё столько изменится. Просто подожди.       Кэйа вздрогнул и вскинул голову, но на площади уже никого не было. Он хотел крикнуть, что во всём этом ожидании не было смысла, если Кэйа в чём-то уверен, то оно обязательно изменится, он точно это потеряет. Но он лишь роняет голову и опускается на колени, сгорбленный и сдерживающий слёзы.       Опустив взгляд на скопившиеся пятно крови на асфальте, Кэйа спешно поднялся и направился в сторону штаба Ордо Фавоницс. Сейчас ему нужно было дойти до казармы – вечно пустующей комнаты, для одного человека, ведь выделена была специально приёмному сыну влиятельной личности. Пустовала она по причине того, что братья предпочитали спать вместе на винокурне – да, идти было в разы дольше, но переезжать в тесные серые комнатушки не особо хотелось.       Видимо, горничной уже сказали, что здесь никто не живёт и можно не убираться. В прочем, Кэйю это волновало в последнюю очередь. Он бессмысленно лёг на кровать и уставился потолок. Раны ужасно болели, одновременно опаляя, и сразу же остужая внутренности. Он знал: они не затянутся без помощи сестёр. Но ему и не надо. Грязная кровь пропитывала простыни и ему даже стало жаль горничную. Дилюк должен был спалить его раны и свернуть огнём кровь, но, видимо из-за дождя, не мог пользоваться своими силами в полной мере.       Кэйа лежит так день. Матрас пропитался алой кровью, и Кэйа встаёт чтобы зажечь свет. Пора было взяться за себя, привести в порядок комнату и написать письмо с извинениями Дилюку. Но всё начинается с зажжённых свечей, с тусклого огонька в ночи города, который для кого-то станет фонариком. Точно не тогда, когда в узком помещении темно и холодно.       Кэйа берёт огниво и пытается зажечь лампу. Ничего не выходит. Может, сырое? Нет, абсолютно сухая вещица просто не зажигалась. Кэйе нужен был свет, чтобы написать объяснения, а без света он и так ужасно видит. Он не мог понять, почему не получается зажечь маленькое огниво. Потом касается своих рук и вспоминает, что разжиганием костров всегда занимался Дилюк. Руки Кэйи были невыносимо холодными и в простой жизни, а когда мороз съедал изнутри, руки стали совершенно ледяными. Огниво просто мгновенно остужалось.       Кэйа зажмурился и закрыл лицо руками; быстро отдёрнул их, задев истерзанный глаз. Даже здесь он облажал перед предками: те носили маски и скрывали половину лица из-за проклятия, даже его мать за небрежно повязанной тканью скрывала глаз другого цвета; Кэйе отец тоже дал упругую повязку, чтобы тот скрывал свою часть лица. А с этой ночи будет носить повязку, чтобы скрыть шрам, полученный в следствии глупой наивной привязанности и доверия.       Кэйа не мог заставить огниво полыхать, не мог написать письмо, не мог приготовить поесть. Теперь у него даже не получается зажечь огонь. Осветить себе путь к искуплению.       Всевышний дар Дилюк получил в свои десять. А Кэйа, которому ещё не исполнилось восемнадцати, не мог понять, в чём смысл обретения стеклянной безделушки, если взамен приходится отдавать всё.       Кэйа всегда думает.       Кэйе не дозволено предаваться чувствам. Ещё в ту ночь отец пригвоздил: он – последняя надежда своей умирающей нации. Ему нужно шпионить. Нельзя чувствовать боль, нельзя привязываться, нельзя доверять. Это пленящее "нельзя" проследовало Кэйю с раннего детства, напоминаю об истинной цели жизни мальчика в Мондштадте.       Крепус ещё долго изумлялся: как мальчик, который был ровесником его сына, мог так себя вести. Простоял под дождём и грозой, совсем не двигаясь, несколько часов, пока его за руки не дотащили до винокурни; был учтив и старался улыбаться правильно, одними лишь губами; держался стойко, словно его и не оставлял родной отец в чужой стране.       А Кэйа всегда думал. Он просто физически не мог пойти на поводу у эмоций. Ему было обидно, ему было страшно, но не для них. Он видел самые жестокие смерти своими глазами, он просто не был способен повестись на чувства.       Но в этой партии он проиграл. Он свернулся в своей комнате и его плечи вздрагивали от немых всхлипов – он привык плакать тихо и незаметно. Слёзы банально накопились. Этот страх остаться, того, что уже не нужен самому дорогому человеку, который разрывает всё, что связывало. И это уже произошло. Кэйа думает, – и одновременно с этим старается не кричать, ведь слёз невыносимо много, – как бы его не нашли, не позвали бы на ужин или, быть может, не взяли бы собирать виноград. Потом накрывает волна облегчения и благодарности: за то, как мастер Крепус гладит по волосам, пытаясь растопить лёд; за то, как тепло улыбается горничная Аделинде, когда он честно признался, что у неё самые вкусные пироги; за улыбку бегущего на поля светяшек Дилюка, который словно не замечал всего недоверия признанного брата.       И так захотелось отблагодарить их. Улыбнуться мастеру Крепусу, назвать его отцом, принести Аделинда побольше спелых яблок, взять за руку Дилюка и покупаться с ним в озере. И хочется высунуть язык отцу и крикнуть: "Эта страна принесла мне только боль, и я не обязан её терпеть!"       Когда он вышел, то думал, что следы слёз уже пропали. Но Дилюк изумлённо вылупился на него и всё доставал его расспросами, что произошло. Кэйа на это лишь отмахивался. И улыбался. Так, когда уголки рта заостряются, а повязка сминается, вдавленная щекой. О, лицо Дилюка того стоило – он высоко поднял бровки и приоткрыл рот, моргнул два раза, словно пытался понять, сон это или явь, а потом его уши покраснели. Но Кэйа этого не заметил. Он не хотел замечать каждое слово и жест собеседника. Его схватили за ручку и вприпрыжку повели с лестницы пробовать новый рецепт тортов Аделинды.       Когда он вырос, то понял, что постоянно думать – как своеобразный дар, так и проклятье. Кэйе просто хотелось что-то почувствовать: нагрубить кому-то и с эмоций плеснуть в лицо вином, кружится от счастья за повышение, плакать от разбитого сердца. Но Кэйа знал, понимал, что будет. И от этого понимания легче не становилось – вечное давление мыслей и неспособность сосредоточиться на своих чувствах.       Он вернул себе контроль над телом после той ночи. Улыбнулся магистру, принял задание и выполнил его без изъяна. Поймал испуганный взгляд Джинн и тоже улыбнулся. Искренне, но всё ещё не до конца честно. Больше не позволит себе такой роскоши.       Но Кэйа пустил эту свою особенность в очень выгодное русло – стратегия и анализы. Он, само собой, продолжал драться во время заданий, но в основном на него полагались в решении задач, требующих трезвого холодного разума.       Это позволяет завоевать доверие города. Позволяет ухмыляться одними губами, не касаясь улыбкой глаза, в котором плескалось что-то глубже. Хоть что-то ему позволяет.       Однажды, позволив себе чувствовать, Кэйа ранил того, кто всегда был с ним искренним. Он не хочет такого допускать больше. Ему нельзя, чтобы кто-то к нему привязался. Кэйа не хотел снова делать выбор.       Джинн не доверяет Кэйе.       Джинн ему совсем не доверяет. Сначала в плане рыцаря. Как только занимает должность действующего магистра, не даёт ему сложных заданий, закрывает глаза и поручает ему разгадку секты похитителей сокровищ.       Он бы может и хотел ей напомнить, что, вообще-то, капитан кавалерии, вот только лошадей у него больше нет. А их он очень любил, любил и галоп по полю, и фыркающую морду. Должность совсем нет. Дилюк ушёл, ничего не говоря начальству – Варка с жалостью смотрит на очень уж разбитого Кэйю, который занимает пост своего брата, – и теперь напоминал о самой страшной ошибке Кэйи в его мыслях. Капитан кавалерии без кавалерии, смех да и только.       А Джинн морщится, когда они сидят на совместном празднике Ордо. Он ей рассказывает о том, как успешно – не совсем, ведь сначала его изрядно отпинал его враг, – он загнал в угол стража руин. Помахивает бокалом с вином и неожиданно спрашивает:       – Неужели ты мне совсем не доверяешь?       Джинн и сама не понимает. Она прекрасно знает, что Кэйа – сильный, достойный своего звания рыцарь. Она просто... Беспокоиться за него. Вдруг тот, явно недоедающий в общей столовой, просто не увернётся от снарядов стража руин. Она доверяет – верит, что сможет решить непосильные, кажется, даже ей головоломки, накажет по заслугам расхрабрившихся похитителей сокровищ или фатуи. Но волнение, просто, дружеское, никуда не уходит.       Недоверие тоже. Кажется, Джинн перестала слепо принимать его слова за чистую монету, когда спустя четыре дня, после дня рождения брата, Кэйа вошёл в кабинет магистра и, улыбаясь – только губами, не трогая глаза, – спрашивает, есть ли у него новое задание. Джинн, только что говоришая с магистром об исчезнувшем капитане кавалерии и друге, в немом изумлении смотрит на Кэйю. Тот, ни разу не появившийся ни на винокурне, – Аделинда, разом потерявшая трёх господинов, просила сразу же сказать ей, куда подевался Кэйа, – ни в соборе или штабе, возвращает ей взгляд,и приходит понимание: он принял своё решение, выбрал делать вид, что ничего не случилось. Выбрал улыбаться. И она качает головой, пряча взгляд где-то в тканях дивана.       Он ощутимо напряжён и не может сгибаться. Наверное, раскроются раны. Джинн всё ещё ищет его взгляд, без слов пытается вразумить. Но находит лишь потухший огонь единственного глаза. Чувствует себя беспомощной, как никогда, но больше не будет ничего не делает. Предлагает сходить к её сестре, – та подаёт огромные надежды в целительском деле, – зовёт в "Хорошего охотника", чтобы тот хоть что-то поел – он заметно похудел, постоянно выглядел болезненно, – но получает вежливые отказы и обращения по должности.       Когда тот сам предпринимает попытки с ней заговорить, не отталкивает. Проверяет каждое слово и смотрит печально в синий глаз. В том лишь понимание и лёгкое напоминание: не стоит лезть туда, откуда будет больно выбираться.       А Кэйа и не требует её веры. Ещё на родине его научили: как аукнется, так и откликнется. С жизнью пришло, что откликнуться может жёстче. Но Кэйа не просил с неё того, чего сам дать не мог. Доверия.       А Кэйа никому не доверяет.       Доверившись однажды, спустя года трогает шершавую кожу вместо глаза, некогда обожжённую огнём. Кажется, уже повзрослевшая и вытянувшаяся Барбара говорит ему, что боги достойны доверия, особенно бог Свободы. Свобода ведь значит честность, доверие освобождает.       Кэйа с ней не согласен, но, лишь ухмыляясь, кивает головой. Спорить с младшей сестрой действующего магистра и по совместительству близкой подруги – насколько это вообще было возможно с его-то уровнем доверия, – не особо хотелось. Боги ему дали глаз бога. В тот момент, когда ему нужно было что угодно, кроме этой стекляшки. Словно, расскажи он свою тайну, они бы посмеялись и плюнули глупому безбожному каэнри'ахцу в лицо, что он предатель. Впрочем, это практически и происходит, только смотрят на него с презрением не семь богов, а названный брат.       Если всё это был больной, очень гнилой юмор, то Селестия шутит смешно. До дрожи в мертвецки холодных пальцах, горечи выпивки на языке и холода алых глаз. У Кэйи даже смех выдавить получается, но выходит плохо, неправильно, будто он не понимает всей комичности, а всё равно что-то выжимет из себя. Может, так оно и есть: над этой шуткой – смешанными иронией и сарказмом, – и одновременно над ним наверняка смеялись семёрка, Селестия, его предки, да все, кто только можно. А Кэйа словно маленький ребёнок, не различает смешок в свою сторону и, чтобы не пасть в глазах издевающихся сверстников, посмеивается с ними. Над собой же.       Алкоголь согревает. Изнутри и тело. Точнее, даёт нежность иллюзии тепла, что убивала пьянчуг на морозе. И возможность чуть-чуть забыться и предаться чувствам.       Кэйа замечает её. И она замечает Кэйю. И он подсаживается именно к ней, вылавливая из десятка голов след элементальной – такой же ледяной и разбитой – энергии и встречая изучающий подозрительный взгляд. Ищет людей, представляющих угрозу, – правда, пока неясно, кому, – готовая разнимать драку или вновь заказывать вино. Кэйа хлопает кружкой о стол и опускается на стул рядом. Она молчит, неодобрительно поднимая глаза в лицо капитану. Но не прогоняет.       Удивительное это, однако, чувство: молча делить боль. Не одну на двоих, не общую, уж точно не латая друг другу раны. Делить так, словно им обоим пихнули нежеланную вещицу, и теперь они видят, что просто не одни. Теперь для них найдётся хотя бы один такой же неудачливый человек.       От Розарии веет холодом и болью. Она тоже чувствует повисшее рядом с ним, впитавшееся в глубину зрачка-звезды отчаяние. Он ей рассказывает почти всё: с той же фальшью в голосе, такой же рабочей улыбкой и захватывающей каждого интонацией. Только слова не пропитаны насквозь ложью, а лишь обобщены и донесены с других сторон.       Розария ничего ему не рассказывает. Сначала. Кидает скучающие вгляды в сторону выпивающего на спор пожилого бармена, прислушивается к песням барда и слёзам лиры. И он не просит рассказывать, за что она Кэйе благодарна. Постепенно и она втягивается в этот омут различных баек и историй из жизни, делиться своими мнением в спорных ситуациях, что-то рассказывает из своей практики. Тащит на спине до казармы, когда тот впервые напивается до беспамятства. Хмурится, когда рыцарь не жалеет себя и ходит вместе с ним на поручения, невзирая на упрёки Барбары.       Чего-то другого ни он, ни она друг от друга не ждут. Им и не надо. Достаточно лишь звонкого стука стеклянных бокалов после шутливого тоста капитана и смешка монахини.       Кэйа не любит и нелюбим.       Последний раз он чувствовал тепло любви и нежность губ от матери. Мамы. Мамочки. Он не помнил, как звал её в тот день, когда отец уводил его всё дальше от руин страны. Женщина – молодая для матери, хрупкая и худощавая, – согнулась над осколками разбитого зеркала и потухшей стекляшки. Не оборачивается и, кажется, просто не может.       Зато прекрасно помнит красивое, искажённое обидой и страхом за ребёнка лицо. Распустившиеся ткани вокруг жёлтого глаза, поджатые, истерзанноые в кровь губы, блеск зрачков, леденящие искры в них и холод отпускающих рук. Женщина напоследок улыбается и, забыв о том, что перед ней её дитя, в отчаянии жмурит глаза. Но Кэйю уже уводит её муж, и мальчик не успевает заметить горечь и страх в глазах взрослого, опоры. Но ему не надо в этом в очередной раз убеждаться: он уже видел сотни и тысячи ужаснувшихся лиц стражников и наставников.       Отцовской любви Кэйа не чувствует и сам мужчину не любит. Мальчишка просто боился остаться один, поэтому судорожно хватается за плащ отца. Если бы он мог, то лёг бы в землю вместе с матерью. Но этот жестокий мужчина уводил его сквозь иссохшие кусты терновника дальше от дома. В дороге они были около двух месяцев – Кэйа совсем не хочет об этом думать. И всё это время он боялся, что отец выкинет его куда-нибудь в логово стражей руин или, быть может, сдаст на растерзание фатуи. Но нет, Кэйа ошибся. Его оставили под дождём мечтательно глазеть на огни наверняка тёплого и светлого особняка.       Он пообещал отцу, что не привяжется здесь ни к кому. Да, только в мыслях, когда тот спросил испуганного, не способного ответить сына. Но потом глупо оправдывался: не сказал вслух – значит, и вовсе не обещал. Правда, потом всегда морщился, вспоминая своё ломкое "да" после всех наставляющих речей отца.       Воспоминания нахлынули, когда Кэйа выслушивал наставления от другого отца. Мастер Крепус ругал его за то, что тот полез в драку с хилличурлами вместе с братом, не имея глаза бога или достаточной силы. Называть отцом мастера Крепуса Кэйю тоже Дилюк подбил, но у него не особо получалось. И врываться в кабинет без стука. И улыбаться после объятий тоже он научил.       Если его биологический отец умер, то наверняка уже перевернулся с сотню раз в гробу. Хотя, думает Кэйа, если у него, конечно, этот гроб есть. Псина в бегах от своей страны и ответственности со своим 11-ти летним сыном, на которого можно перекинуть эту самую ношу и груз предстоящего выбора и оставить шпионить в чужом мире, вероятно, гниёт в сырой земле, сжираемая династическим проклятием. За то сынишка в этом незнакомом мире счастлив и рядом с хорошими людьми с тёплыми руками.       Видимо, оставшийся после отца осадок не даёт мальчику полностью полюбить и довериться мастеру Крепусу. Зато никак не мешает искренне обнимать названного брата, дарить тому побольше светяшек на дни рождения, – Крепус шутит, что он все в Мондштадте собрал, а Кэйа почему-то не смеётся, – смотреть с улыбкой на то, как мальчишка, сидящий под солнечным лучами, выводит письмо для дальней родственницы. В такие моменты его волосы полыхают огнём и можно даже испугаться, что сейчас они упадут на бумагу, и искреннее трепетное письмо женщине, которую он ни разу не видел, сгорит до тла. Кэйа не помнит, с какого возраста он получил дозволение без спроса их перебирать, но, кажется, в свои двенадцать он уже плёл ему косички когда становилось скучно. Кэйа как-то сказал Дилюку, что не любит, когда темно. Но не уточнил, что ему просто не нравится, что весь огонь его волос меркнет, словно загашенный водой костёр.       И названному брату тоже ничего не мешало обнимать Кэйю, – "ему ведь холодно, потрогайте, как льдышка!" – дарить на дни рождения конверты с пламенными желаниями, и лишь на одно из них, смущаясь, протянуть лилию каала. И ещё постоянно напоминать окружающим как у Кэйи блеском серебра переливались на солнце волосы.       Кэйа осознаёт всё, кажется, к шестнадцати. Он подумал, что угрохать пять лет на осознание своих чувств – так себе повод для гордости, но Кэйа искренне доволен собой, что теперь это не скрывает хотя бы от себя. Дилюк тоже почему-то смотрит на него так. Кэйа угадывает в этом взгляде свой и порой пугается, что выглядит также со стороны. Изучающе, жаждуще. И примерно с того момента между ними натягивается тонкая ниточка. Правда, совершенно хорошая, не дающая им рассориться. Словно последние минуты в печи готовится праздничный торт. Их торт.       Видимо, торт они перепекли. Почувствовали запах горелого и даже доставать не стали – наверняка ведь невкусный и жёсткий бисквит будет царапать горло. Ошибка была Кэйи. Он, видимо, открыл тайну не вовремя, что-то сделал не так, накосячил с "рецептом". В любом случае, это изделие никто из них пробовать не стал.       Кэйа такие аналогии в голову лезут, когда он пьёт вторую бутылку вина спустя где-то полтора года после ухода Дилюка. Кажется, сейчас день рождения Кэйи. Днём он получает нескладные поздравления подчинённых, – он ведь теперь капитан кавалерии, – держит в руках подарок Джинн и треплет по волосам маленькую Кли, которую держит на руках алхимик. Вечером – достаёт бутылку вина из одуванчиков и просто хочет напиться и забыть.       Через пару месяцев, Кэйа его видит. И не жалеет своей головы, резко ударяясь ей об стол. Кэйа сейчас в экспедиции в Сумеру и найти привычный огонь среди зелёных домов города мудрости было явно уж неожиданно. Сначала, Кэйа даже подумал, что кто-то очень неаккуратно пользуется своей стихией, особенно в стране лесов. А потом различил знакомое лицо.       Дилюк что-то обсуждал с торговцем и, видимо, готовился к отъезду. Кэйа обречённо спрятал лицо в ладонях и снова кинул взгляд вниз. И больше эмоции не показывал. Даже если он просто снова хотел насладиться родными, пусть и слегка огрубевшими чертами, то со стороны это выглядело... Опасно. Кэйа холодно и испытующе смотрел на брата, слегка подняв подбородок. Словно давний знакомый, глубоко разочаровавшийся друге, хотя Кэйа и знал, что должно быть наоборот. Но его нельзя было заметить: взгляд терялся среди сотни других.       Кэйа смотрел на Дилюка так же, как смотрел он. Господин из трактира с закрытой частью лица и зрачком-звездой. И смотрел он на капитана из углов. Кэйа бы и не заметил этого, если бы не удивительная чувствительность к чужим взглядам. Особенно таким. Кэйа сначала недоумевающе обернулся, найдя лишь хмурые глаза мужчины в тёмных одеждах. Тогда он выпил в таверне и подумал, что это хозяин заведения, недовольный поведением гостя. Лишь потом заметил отголоски родной страны в причудливой форме глаз. А во второй раз, когда Кэйа уже занимался делами ордена, он оглянулся и окинул его таким же зеркальным взглядом. Мужчина приподнял брови, не меняя выражения лица, и просто ушёл. Кэйа усмехнулся и вернулся к своим делам.       Кэйа тоже уже возвращался, и лишь напоследок заглянул в ресторан, который советовали продавцы и в котором можно было встретить новых знакомых. Можно было найти и одного старого, только сидя на балкончике ресторана и потягивая некрепкий алкоголь. Кэйа очень обрадовался, что решил не брать с собой глаз бога Дилюка. Брат бы наверняка почувствовал энергию своего божественного дара и ушёл бы с концами.       В один из дней пылающая огнём стекляшка затухает. Кэйа смотрит с нечитаемым выражением лица на глаз бога Дилюка, моргает и откладывает в сторону перо. Уже закрадывались сумерки и капитан старался дописать последний отчёт: как только солнце пряталось за горизонтом, он оставался в темноте, не способный зажечь огниво. Он и так знатно портил себе зрение, – казалось бы, куда уж хуже, – добровольно в детстве закрывал глаз, читал и работал практически без света, а если было нужно, освещал своим глазом бога. И кода тёплый свет артефакта богов потух, промазал чернилами мимо строки.       Он старался не думать о том, что сейчас с Дилюком. Первые четыре слова автоматически ставили его в тупик – это у него ни за что не получится. Поэтому Кэйа просто упирает лицо в ладони, закрывает глаз и ждёт. Он не уснул, просидел так несколько часов – ужасно затекли шея и руки, но об этом он позаботится позже – и всё-таки вновь взглянул на глаз бога. На его дне разгорался огонь и Кэйа выдохнул, пытаясь забыть о бьющемся дятлом о грудную клетку сердце.       Дилюк вряд ли полез бы в битву с богами – единственными, кто способен убить обладателей даров Селестии. Наверняка полез на рожон, не жалея себя и меча. А может, на него напали. Но Кэйа не стал бы спрашивать, даже если бы смог.       Кэйа не хотел любить. Потому что если любит, то обязательно теряет. Когда терял, делал больно самому себе. Он не любил боль и не имел права её чувствовать. В какой-то степени он не имел права любить.                    ***       Кэйа недовольно морщит нос, когда читает поручение Джинн. Драконий хребет, сердце Дракона, Альбедо – и наверняка ещё Розария, два человека для недельной экспедиции слишком мало, а уверенный взгляд Джинн не допускает оплошностей. Морщится лишь потому, что Кли обещала – точнее, обещал ей он, – попрыгать с ним со склона в озеро и там покупаться. А хорошая погода в начале сентября – штука эфемерная и легко ускользающая, но Кэйа полагается на свою удачу хотя бы в плане перестающего греть солнца и подписывает согласие.       Остался только вопрос, на кого оставить малышку: братец и капитан уходят, Мона в отъезде, у Джинн довольно давно дёргается глаз, а Лиза сама замучает девчонку. Можно было, конечно, оставить её на Сахарозу, но, переглянувшись друг с другом, они одновременно улыбаются: Кэйа, сощурив один глаз в блеске предвкушения шалости, и Джинн, с укоризной заглядывая в блестящий зрачок друга, но поджимающая губы в согласном смешке.       Дилюк скрещивает руки на груди, не обращая внимание на возмущённый взгляд рыцаря Искорки, и смотрит на помахивающего рукой на прощание капитана. Алхимик тоже прыскает в кулак и под взглядом винодела поправляется, кашлянув пару раз. Зато Розария, – она и вправду пошла с ними, не обманув ожиданий магистра, – не стесяняясь пугающего скрежета зубов Дилюка, скалится в издевательской усмешке и идёт вслед за друзьями. Кли и в самом деле была бомбой – и уж явно не замедленного действия. Но винодела побаивалась и слегка недолюбливала, насколько это позволяло наивное детское сердце. Вероятно, всё-таки его хмурость отталкивала девочку. А может, то, что у братика Кэйи дрогнет улыбка, если Дилюк заведёт наверное очень нелюбимую обоими тему.       Теперь, после молчаливого и тяжелого примирения, Кэйе безумно хочется вернуться во времена слепого – и всегда оправданного – доверия и заплетённых косичек друг у друга. Ох, нет, это было слишком давно. Хочет вернуться в то время, когда они прикрывали друг другу спины и полагались на атаки друг друга. Правда, это тоже было очень давно. Но Кэйа уже тогда, – ещё тогда, когда были доверие и косички, – понял, что мечтать не вредно, а воплотить в жизнь все свои хотелки – штука невыполнимая. Его устраивало и то, что теперь его не поливают оскорблениями за отлынивание от работы, не травят виноградным соком и не смотрят холоднее, чем сам Кэйа на ощупь (о, а то, насколько в буквальном смысле холоден капитан кавалерии знают, наверное, все в Тэйвате).       Опопмнившись, Кэйа обернулся и снова встретился взглядом с Дилюком. Тот, улыбнувшись уголками губ, помахал рукой и кивнул:       — Берегите себя. — спасительное от смущения "те" пришло вместе с вернувшимся контролем чувств и слов.       Но не брать в экспедицию с собой Эмбер или ту же Кли, что обладают стихией огня, было ошибкой. Сгодился бы ещё Дилюк, но он вряд ли бы согласился идти с Ордо Фавониус на Драконий хребет, оставляя город на безнадёжных рыцарей.       Кэйа, потирая плечи, протянул Розарии накидку, на что так скептически выгнула бровь. Капитан создавал впечатление, словно оделся купаться жарким летом, а не шёл в смертельно холодный горный хребет. Она покачала головой и Кэйа снова накинул мех – совсем не греющий, для работы в тёплое время, но удивительно мягкий, – себе на плечи. Альбедо попытался разжечь огонь по дороге, но списки не загорелись под морозным ветром, и они пошли дальше, по пути до лагеря оставаясь только у обогревающих механизмов. Зато в лагере их ждали улыбчивые искатели приключений, уже привыкшие к вечно низкой температуре замёрзшего участка, горячее мясное рагу и согревающие, слегка колючие пледы.       Нет, серьёзно, направлять на задание двух владельцев крио и одного гео глаза бога было ошибкой. Изначально, шанс того, что в последний день, уже возвращаясь с экспедиции, по дороге они встретят ледяного митачурла с крио магом бездны и ещё парочкой шамачурлов, был невелик. Но расчитывать всегда стоило на худшее, и Кэйа вместе с Розарией очень недоброжелательно смотрели на крио броню монстров. Они зыркнули на Альбедо, который скривил лицо в странной рожице, представляя себе сражение с этими махинами. Потому что от его спутников в этом сражении совершенно точно смысла не будет, как, в прочем, и в львиной доле их миссии, ведь в основном надо было собирать элементальные следы и изучать подозрительные материалы, а эти двое внюхивались с тёплый глейнтвейн и потирали ладони при виде греющего душу коньяка.       Но атаки всех монстров, само собой, не были направленны на одного лишь алхимика. И во время их парной попытки за счёт физической силы разломить их щиты, никто и не заметил, как они удалились от согревающих точек. Разницы Кэйа особо не почувствовал – всегда был холоден ещё и изнутри. Но сбивающееся дыхание не только от нескончаемых ударов митачурла, но и от ледяного кома в горле, всё-таки ослабило Кэйю. Колени подогнулись и он пропустил удар, второй. И, переглянувшись с Альбедо, рванул из последних сил к стене, а тот в это время отвлёк внимание монстра на себя. Розария перевернулась в воздухе, взмахнул ногой... И, не удержав равновесие, рухнула, опираясь на локоть. Альбедо, спешно добивший последних шамачурлов, подбежал к ней, закинул на плечо, положил рядом с Кэйей и вернулся к магу бездны.       Кэйа, неспособный даже нормально сфокусировать взгляд, повернул голову и посмотрел на Розарию. Она тоже, сощурившись от боли, глядела на него. Они одновременно посмеялись – сухо и болезненно, – и снова отвернулись друг от друга. Розария уставилась куда-то в пол, а капитан бездумно следил за битвой один на один Альбедо и мага бездны. В ушах звенело и Кэйа понимал, что ему становилось хуже от холода и потери крови. Вздохнув, он пожелал Альбедо удачи хотя бы на моральном уровне и закрыл глаза.       В соборе ничего со временем не меняется. Всё те же белые комнаты второго больничного этажа, большие витражные окна и снующие по коридорам сёстры и целительницы. Рыцари Ордо Фавониус были постоянными гостями этих стен – всё время получали ранения как и обычные рядовые солдаты и патрульные, так и владельцы глаза бога. Медсёстры лишь вздыхали и качали головами, постукивая по шприцам, когда видели насупившуюся девушку рядом с парящим вороном – заражение неизвестными ядовитыми плодами; встряхивали бинты и раскрывали пластыри, когда мальчишка с пиро глазом бога потирал затылок здоровой рукой – перелом; неуверенно сжимали в руках подолы платьев, когда Барбара поднималась на цыпочки, чтобы всё равно глядеть на Розарию исподлобья, и ругала ту за неосторожность и очередной прогул молитвы – ножевые ранения, полученные в сражении с похитителями сокровищ.       Кэйю здесь видели редко. С того момента, как он стал капитаном, лечили в соборе его меньше половины десятка раз. Редко, но метко.       В первый раз он пришёл, – принесён в почти что бессознательном состоянии на плечах алхимика Ордо, – когда в своей экспедиции надышался смертоносным газом. Смертоносным для обычного человека, но не для обладателя глаза бога. Этот самый глаз бога врачи вложили в руки Альбедо, но тот отдёрнул руку и выронил его. Артефакт оказался удивительно холодным – такой же, как руки Кэйи, если к ним прикоснуться без перчаток. Глаз бога неестественно поблёскивал, потревоженный нестабильным состоянием хозяина. В норму капитан кавалерии пришёл только спустя два дня, что было не удивительно для стойкого здоровьем мужчины, но медработников изумило другое: тело его покрывали многочисленные, явно ничем необработанные вовремя шрамы и ожоги. Эти раны уже давно, само собой, затянулись, но видеть их на теле скорее стратега и разума Мондштадта было странно.       В остальные разы Кэйя приходил чуть не протянутый насквозь. Серьёзно, после особо тяжёлых заданий, если он всё-таки наведывался в собор для лечения, то приходил со вспоротым насквозь животом. Словно в безвольную куклу ножи кидали, а те проходили через плюшевое тельце.       Теперь же Кэйю – всего-то четвёртый раз за службу! – снова притащил на себе Альбедо, у которого самого с уголков губ текла кровь, но в этот раз в другой руке алхимика бесчувственной тушкой болталась Розария. Рядом испуганно озиралась Сахароза, провожавшая наставника и служа ему носильщиком всех личных вещей пострадавших. Из её сумки вывалились подписанные бумаги с результатами исследования, собранные в пути важные материалы и компоненты и тускло мерцающие два ледяных стёклышка. Божественные артефакты, дар Всевышних. Сам Альбедо вздохнул и всё-таки согласился подлататься самому после долгих уговоров ученицы.       Кэйа очнулся на следующий день, проиграв в этом Розарии, которая уже час гуляла по городу, еле отбившаяся от причитающих медсестёр. Кэйа, пару раз моргнув, присел в кровати. Почувствов, как натянулись бинты со спины, завернул туда руку, но снова дёрнулся от боли: эта рука тоже была ранена и, резким движением, вновь просочилась кровь. На тумбочке рядом стоял стакан с водой, фрукты, его повязка и глаз бога. Тот внутри был наполнен туманом, но, как только Кэйа потянулся к нему рукой, вновь замерцал серебристым светом. Капитан покачал головой, надел повязку, перевёл руку на стакан и отпил воды. Изначально она была наверняка комнатной температуры, но шалящая крио энергия в теле Кэйи сильно остудила её.       Кэйа накинул широкую рубашку, застегнул высокие штаны и, подтянув одно колено, снова сел на матрас. Услышал стук маленькиз каблучков и приветливо улыбнулся вбежавшей Барбаре. Та, слегка завышая тон, нежным голосом произнесла:       — Капитан Кэйа, вам стоило бы быть осторожнее...       — Сестра Барбара, вам не стоит беспокоиться, такого больше не повторится. – прервал Кэйа и, наклонив голову в бок, посмотрел в ожидании следующего, главного вопроса.       Барбара, в прочем, долго ждать не заставила.       — Я только что вернулась после дежурства в лагере по дороге к Ли Юэ и мне сообщили, что сестра Розария тоже пострадала. Вы не знаете...       — Нет, я не застал, куда и когда она уходила.       И, словно издеваясь над его словами, за спиной у Барбары медленно шла Розария. Барбара, заметив его взгляд, обернулась. Розария же в это время поджала губы и кинула на Кэйю такой взгляд, будто бы он её предал. Он усмехнулся и демонстративно прикрыл глаз, отворачиваясь от того, что произойдёт через доли секунды.       — Сестра Розария, ты снова ушла, никому не сказав, а вернулась – хотя нет, прости, тебя вернули, – раненная везде, где только можно!       — Я знаю, что пропустила две молитвы и отпевание, как-нибудь отработаю.       Кэйа не мог долго держаться и всё-таки оглянулся. Барбара, растеряв весь свой страх перед грозной монахиней, поднялась на носочки и блеснула глазами.       — Ну как же ты не понимаешь, что не в молитвах дело! — и, вздохнув, подалась вперёд, крепко зажимая в объятиях Розарию. — Тебе же больно.       Поймав взгляд Розарии, – такой до невозможности изумлённый и счастливый, пусть и незаметный сразу, – он кивнул головой, подгоняя её ответить на объятия. Она неловко обвила руками девочку в ответ, поглаживая по голове, а Кэйа тепло улыбнулся. Той улыбкой, в которой крылось всё его тепло, которая была совсем не ровной. На щеках показались ямочки, – детская особенность, на которую любил указывать братец, – а глаз сощурился. Розария тоже улыбалась и благодарно смотрела на капитана. Внезапно, она одними губами, чтобы услышать – скорее, прочитать, – мог только он, прошептала: "тебя тоже будут ждать"       Они присели на подоконник у витражного окна, сквозь которое слегка искажёнными цветами проглядывал закат. На Розарии было только лёгкое больничное платье, она не надела скрывающий короткие волосы платок или перчатки. В костлявых длинных пальцах покачивался маленький ножик. Без перчаток их руки больше походили на энциклопедию о различных увечиях и ошибках: удар похитителя сокровищей, разряд тока разгневанной Лизы, неудачное падение на что-то острое, ожоги. Перчатки уже были как вторая кожа – на работу они без них не выходили. Но целители, само собой, для лечения снимали с них мешающую одежду, а идти за ней приходилось в другой корпус. Кэйа откинул голову на витражи и глубоко вздохнул.       — Почему ты так скрываешь всё о себе?       Кэйа даже вздрогнул от вкрадчивого тихого голоса Розарии. А потом снова недоверчиво повёл плечом от смысла вопроса.       — Сестра Розария, не думаю, что именно вы должны задавать мне подобный вопрос.       — Не увиливай от ответа. Я просто не рассказываю, а ты – скрываешь.       Розария ткнула рукоятью ножа в грудь Кэйе и с прищуром заглянула в его глаза. Тот вздёрнул брови, но, не способный никак оспорить её слова, ухмыльнулся и опустил взгляд. Розария вновь откинулась назад и направила взгляд сквозь словно что-то искала внизу, всматриваясь сквозь цветное стекло в идущих по площади людей.       — Потому что сам себя я, оказывается, не знаю.       О, Кэйа допустил ошибку. И Розария обязательно скажет ему о ней.       — "Оказывается"? Значит, кто-то знает о тебе больше, чем ты сам?       — Почему ты интересуешься? — не желая отвечать, спросил Кэйа. — Хочешь знать, кто я? Или любопытно, почему не доверяю?       — На первое ответ не интересует, а второе меня не касается. Но я вижу, что ты хочешь рассказать и доверить все свои тайны. Ты ведь хочешь показать кому-нибудь своих внутренних бесов и раскупорить душу, не так ли?       Он скептически глянул на неё, и она поправилась:       — Не мне, не нужны мне твои скелеты из шкафа, и так забот хватает.       Кэйа скользнул усталым взглядом по ярким стёклышкам, растеряв привычный задор.       — Один мужчина рассказал мне, кто я. Ты, может быть, видела его. Светловолосый такой, в длинном тёмно-синем плаще и с маской на половину лица.       — Видела, – кивнула Розария, наклоняя голову и вглядываясь в дорогу к собору, — он выпивал в смену мастера Дилюка.       — Правда? Тогда и мне, стало быть, стоит с ним выпить.       Монахиня покачала головой, обернулась на него и свела к переносице брови. Кэйа, возмущённый такой реакцией, возразил:       — О, не стоит меня недооценивать, сестра Розария. Почему это мне не надо пить с ним?       — Проиграешь. — отрезала Розария и вернулась к рассматриванию прохожих.       — С чего ты это взяла? — Кэйа театрально обиделся.       — Он стойко выдержал две бутылки вина из одуванчиков, заплатил, встал и вышел.       Розария поджала губы и, вздохнув, продолжила:       — Он играет ради ощущений и вкуса победы, а ты из-за желания забыть, что происходит за пределами стола. А если проиграешь, отыгрываться не станешь.       Кэйа признал для себя: Розария права.       — А ты? — без интереса спросил он, сверкнув холодом глаза. — Ты бы выпила с ним?       — Выпила. — не сомневаясь ни секунды, согласилась она.       — Проиграть не боишься?       — Нет, — и, закинув ногу на ногу, добавила: — Я бы с ним и не играла. Я если бы взялась, то, в отличии от тебя, не рвалась бы ва-банк, а поставила бы лишь свою трезвость и очередной прогул молитвы.       Внизу она словно что-то – или кого-то –заметила, спрыгнула с подоконника и ушла в сторону временно своей комнаты. Не оборачиваясь, помахала рукой на прощание и бросила:       — Не закрывайся от близких людей, особенно если хочешь открыться. Так недалеко и замучать себя до смерти. Уж кому, как не тебе, знать о последствиях.       Кэйа снова искренне улыбнулся, но уже скорее печально, и отвёл взгляд на витраж. Он не понимал, к чему готовила его Розария, но без толку она на его памяти никогда не говорила.       Чёткий стук каблуков Розарии сменился глухим и размеренным. Кто-то тихо здоровался с медсёстрами, явно незаинтересованный разговорами с ними. Кэйа потянулся, – снова задел раны, но затёкшие мышцы требовали лёгкой разминки – спрыгнул с подоконника и, заложив руки за голову и прикрыв глаз, поплёлся в сторону комнаты, насвистывая придуманную Кли песенку. Пока не столкнулся с кем-то, кто стоял, явно ожидая стычки. Капитан встряхнул головой и возмущённо взглянул на человека и только зародившийся запал сказать, что нужно смотреть по сторонам, пропал. Он упёрся в пылающие огнём волосы и встретился взглядом с алыми глазами.       — Дилюк? А ты что тут делаешь?       Тот, видимо, порывшись в голове, ответ не нашёл и отвёл взгляд. Потом, прокашлявшись, сказал:       — Волновался. — и потом, посмотрев в глаз Кэйе, добавил: — И Кли просила взять у тебя материалы, которые оставила.       Кэйа, уже успевший улететь в бездну от первого слова, моргнул пару раз и встряхнулся.       — И правда, обещал пойти с ней делать не поджигающие бомбочки, а тут экспедиция... Пошли со мной, передашь ей.       Капитан быстрым шагом, почт что в припрыжку, вышел на улицу. Конечно, преодолеть препядствие в виде дежурного медбрата, было проще простого: подуставшего к вечеру дежурного легко было заговорить и, сверкнув парой улыбок, отмахнуться наличием глаза бога и зажившими ранами. На улице дул прохладный ветерок, неприятно закрадывавшийся под хлопковую рубашку. Но пробежаться разгорячённым до квартиры было такой желанной одышкой, что этот холод попросту терялся.       За короткое время пути до казармы небо слегка потемнело. Когда Кэйа, не с первой попытки открыв ключами квартиру, распахнул дверь, то понял, что не захватить накидку было ошибкой. Стылый воздух ударил в лицо и незащищённую кожу холодом: здесь он не появлялся около половины месяца. В прочем, в его квартире всегда было холодно. Он не разжигал на кухне небольшую печь для готовки еды, пользовался маленькой керосиновой лампой, – которая уже давно сырая, но обновлять её у капитана не доходили руки, – а огонь разжечь не мог даже для освещения.       Кэйа по привычке потянулся к бедру, там, где всегда болтался глаз бога, чтобы хоть слегка осветить помещение, понял, что оставил его в соборе и тихо выругался. Прошмыгнул в свой кабинет и в темноте, со стороны выколотого глаза, зацепился за дверную ручку. Снова выругался, но уже громче, и понял, что эмоции за меньше чем минуту накаляются. Капитан всё же смог отыскать в ящике светлую марлю, опилки и порох. Наконец, облегчённо выдохнув, он протянул эти вещи на вытянутых руках словно великий дар Дилюку и даже устало склонил голову, напоминая чем-то уважительный поклон. Сам Дилюк стоял с каменным выражением лица, и со стороны было непонятно, раздражён он, разочарован или весел.       — Почему тут так... Холодно? — не забирая материалы, вздёрнул бровь винодел.       Кэйа, за доли секунды успевший привыкнуть к холоду своей стихии, – которая также играла роль в несвойственно низкой температуре помещения, ведь успевала пропитать воздух за минуты и оставаться в нём на долгие дни, – взглянул на Дилюка и слегка усмехнулся. Тот, обладая глазом бога огня, наверняка почувствовал сильный контраст по сравнению с тёплым воздухом улицы и собственным разгорячённым телом. Кэйа улыбнулся свои мыслям и настойчиво пихнул ладонями в грудь Дилюка.       — Пф, привереда какой, а я тут живу вообще-то. Забирай, сейчас пойдёшь, отдашь, а я хоть за Глазом Бога в собор сбегаю.       Внезапно, свечи на люстре вспыхнули и в комнате стало светло. Кэйа удивлённо раскрыл глаз, почувствовав к тому же и лёгкий жар печи, и уставился на наконец принявшего "дары" Дилюка.       — Так хоть светлее, когда вернёшься прогреется окончательно.       Светлее и вправду стало: волосы Дилюа зажглись огнём, а в глазах шаловливыми тенями плясало пламя свечей. Он наклонился чуть ближе к лицу Кэйи, посмотрел в его глаз, резко отстранился и направился к выходу.       — Пошли, Кли тоже хочет увидеть тебя.       Кэйа глупо моргает. И всё-же мотает головой и бежит вслед за Дилюком. Рыцарь Искорка и правда ждёт Кэйю у алхимического станка. Обнимает за ноги и быстро-быстро тараторит:       — Братик Кэйа, ты обещал, я испугалась, братик Альбедо тоже поранился, и я испугалась, и...       — Ну ладно, ладно, Кли. — он треплет её по голове и присаживается, — Мы пойдём завтра сделаем тебе неопасного Додоко, хорошо?       Малышка, кажется, хочет заплакать и смотрит на Кэйю словно тот младше и глупее неё, но всё равно кивает и идёт за Сахарозой.       Кэйа улыбается ей вслед, поднимает голову и встречается взглядом с Дилюком. Неловко поднимается и спешно уходит в сторону собора.       — Я заберу свои вещи, а завтра к тебе в таверну, подготовьте мне что-нибудь!       Машет на прощание рукой и чувствует провожающие его красные глаза, словно те всё ещё чего-то ждут.       Выпить завтра не удаётся. У Ордо снова какая-то невообразимо важная встреча – читать как "просто приехали какие-то шишки из другого региона, которые напьются до беспамятства в первый же час" – и всех заставили напялить орденскую одежду. До этого все ходили как попало, забыв о строгих пиджаках и белых рубашках: Лиза потягиаала чай в библиотеке в довольно открытой удобной одежде, Джинн выбрала себе что-то более практичное, а Кэйа надевал на себя что в голову взбредёт. Поэтому он минут пять рассматривал себя в зеркале – к слову, и вправду прогревшейся – комнаты. Пиджак был самую малость маловат, – когда он был нужен Кэйе в последний раз, тот был ниже на пару сантиметров, – на удивление удобные штаны сели неплохо. Кэйа выглядел непривычно меньше, но при этом выше: обычно объемный мех и накидка делали его более грозным. А сейчас он видит перед собой вытянутого не по годам мальчишку, который слишком ответственно решил отнестись к форме. Кэйю выдавал разве что взрослый серьёзный взгляд.       Сейчас неутихающие на площади торговцы уже потихоньку разбредались, важные люди как и ожидалось уже уснули за барными стойками, хотя солнце только заходило. Кэйа скучал в отдельной комнатке библиотеки рядом с уснувшей в кресле Кли и вместе с одетой в женскую форму Ордо – Кэйе страшно представить, как её вообще заставила Джинн это напялить, — Лизой пил чай, изредка возвращаясь к начатой книге и поглядывая в окно. Кли оставили на них, и пока девочка не уснула, они разговаривали о должниках библиотеки – Кэйа незаметно повёл ладонью, — и делах в городе. В комнате приятно пахло чёрным чаем, кофе и шоколадными конфетами, а само помещение служило библиотекарю не то кабинетом, не то своей квартирой с мягкими диванами.       Кэйа потянулся, почувствовав легкое натяжение в ранах, и снова растекся на диване. Пить сегодня не хотелось: день выдался отличным, слегка ленивым и чутка прохладным и свежим. И конфеты у Лизы, оказывается, с коньяком. А Дилюка Кэйа и так найдет. Попросит, чтобы тот зажёг сменённые горничной свечи, или, может быть, печь, ведь настроение приготовить себе – или, может, если кое-кто задержится у него в квартире, не только, – шашлычков.       День подходил к концу, Кли можно было вернуть Альбедо и наконец переодеться во что-нибудь посвободнее. Кэйа поблагодарил библиотекаря за чай, – Лиза, по крайней мере как надеялся Кэйа, кажется, прекрасно поняла, что по большей части именно за конфеты, – попрощался и, бережно закинув девочку на спину, направился к Альбедо. Просто так ребёнка не разбудишь и, передав всё ещё спящую Кли алхимику, Кэйа направился в сторону таверны.       По дороге он всё-таки зашёл к себе в квартиру – уходящее тепло предательски закатали под тканью и напоминало о недавнем визите гостя, – и сменил форменную одежду на тёмную водолазку и свободную шёлковую рубашку, оставив только удобные штаны. Кэйа лишь попросит Дилюка вновь зажечь свечи, угостит шашлычками, откроет купленную с Сумеру бутылку дорогого вина, и...       Розария согласилась пройтись с Барбарой в целях "профилактики", Венти сочиняет очередную песнь в "Кошкином хвосте", а Далия добросовестно отпевает вечернюю молитву, так что Кэйа остался без верных друзей-собутыльников и не может провести время в баре как обычно. Мысль о том, что, если он завалится в таверну со словами: "привет, зажги мне, пожалуйста, печку, а то я никогда просто не мог огонь развести, и останься со мной покушать", он будет выглядеть глупо, настигает Кэйю где-то на полпути к "Доле ангелов". Солнце уже давно село за горизонт, а снова огибать половину города из-за нелепости своих желаний особо не хочется, и Кэйа просто сбавляет шаг. О том, что сказать хозяину таверны он подумает позже – хотя навязчивые мысли заглушить получается только воспоминаниям о терпкости конфет у Лизы, – а пока заказывает бокал вина у Чарльза в окружении пьяных тел рыцарей и искателей приключений и поднимается к балкону.       Кэйа вполне ожидал увидеть ссутулившуюся спину в чёрной рубашке, по которой струились яркие волосы, в темноте отливающие фиолетовым. Он присел рядом, стараясь сохранить алкоголь в бокале целым, свесил ноги между перил и заглянул в глаза Дилюку.       — Что скучаешь?       Тот, словно совершенно не удивлённый его приходу, скучающе провожал взглядом прохожих.       — Я рассчитывал, что ты придешь.       Дилюк перевёл взгляд на него и, склонив голову, без интереса спросил:       — Было что-то новое?       — Что ты, — рассмеялся Кэйа, покачивая бокалом, — я и не встречал этих гостей. Твой прием клиентов и то будет позанимательнее проведённого в библиотеке дня.       Дилюк сощурился и покачал ладонью.       — То есть, я правильно понимаю, что всем как обычно занималась Джинн?       Кэйа закатил глаза, но кивнул, отпивая вино. Горечь осела на языке, и он посмотрел на бледную луну в небе. На этот балкон мало кто заходил, разве что сами работники да Кэйа со своими знакомыми, признавший об уединенном месте ещё в подростковые годы.       Избежать неминуемое Кэйа всё-же не смог, и разговор с предложением погостить у него в квартире – Кэйа был близок к собственному рекорду в наименьшем отсутствии в своём же кабинете, — прокалывал на кончиках пальцев. Сам Дилюк, кажется, совершенно не заботился о затянувшейся паузе и лишь ждал когда Кэйа что-нибудь предложит.       — Слушай, — хитрый чёрт, и вправду заставил его говорить первым, — может, зайдем ко мне, я стащил пару сладостей у Лизы, в честь визита я могу приготовить чего вкусного, тебе только нужно печь зажечь...       — Зачем в таком случае нужен я?       Дилюк всё ещё без особых эмоций смотрел на Кэйю, но теперь, кажется, правда удивился. Сам Кэйа устало выдохнул.       — Ну, как же, не одному же мне выпивать дорогое вино, – точнее, одному, но хотя бы в твоей компании, – и готовить что-то интересное не для себя же...       — Я не об этом. Я думал, что у тебя уже все готово, но, если нет, то мы могли бы пойти на винокурню. В любом случае, если ты чего-то хочешь, то я могу это сделать.       — Почему ты так уверен, что я непременно позову тебя к ужину? — Дилюк в ответ просто прикрыл глаза, качнув головой, и Кэйа провёл рукой по волосам и шее, пытаясь сосредоточиться – вино было на удивление крепкое, — В моей квартире все готово, и вино уже есть, и она не такая уж и холодная теперь, после того как ты зажёг свечи. Можешь снова согреть её, если тебе так будет комфортнее.       — Разве тебе самому не хочется, чтобы было тепло?       — Это, конечно, само собой, — Кэйа хмыкнул, пожимая плечами, — но наши желания должны соответствовать нашим возможностям.       — Подожди. — Дилюк, кажется, не на шутку удивлися, — Ты не можешь разжечь огонь?       Он спрашивал это так, будто Кэйа сказал, что не знает того, насколько халатно порой рыцари относятся к работе, – хотя, наверное, был прав, – но он всё равно раздражённо поджал губы.       — Любое огниво гаснет в моих руках, а в свой же квартире я за всё рабочее время появлялся от силы с десяток раз, так что смысла топить печь или зажигать свечи всего-навсего не было. Поэтому я предпочитаю заполнять все бумаги в кабинете в Ордо – там хотя бы диван мягче, – или днём.       Дилюк где-то на середине объяснения неверяще покачал годовой, а затем просто посмотрел на него. Как-то слишком уж внимательно и трепетно. Кэйа от этого взгляда удивительно взбодрился — словно выпил к празднику шампанского в компании Альбедо и Кли. Замолчал, не понимая, чем может разбавить молчание, и тоже посмотрел в ответ. Так, как умел – а он уверен, что, чтобы смотреть так же, как Дилюк, нужно учиться.       — Так почему ты хотел меня пригласил к себе?       Кэйа, притупленный долгим рассматриванием чужих глаз, моргнул и воскликнул первое, что пришло на ум:       — Не хочу, чтобы было холодно и темно.       Произнеся это на одном дыхании, Кэйа, осознав, что и кому конкретно он сказал, закрыл глаза руками, грубо проводя ими дальше по голове.       — Ну, точнее, ты вчера так... Ты говорил что волновался... — он запинался, тараторил и растягивал слова, бормотал что-то неразборчивое, и не мог видеть, что Дилюк просто смотрит на него.       Его глаза просто бегали по всему капитану, цепляясь за ладони, закрывающие глаза. Дилюк, наверное, улыбался, расслабляя всё своё тело и не скрывая эмоций – ведь Кэйа тоже сейчас полностью честен с ним.       —... С тобой всегда тепло и светло. Хорошо.       Теперь он просто уставился на него. Хорошо? С Дилюком?       — Если так был уверен, что приглашу, то чего удивляешься? Пошли. — Кэйа, пытаясь скрыть лицо, оперся на руки и хотел уже встать, но Дилюк остановил его.       Правда?       О, Кэйа зря не смотрел все это время на Дилюка. Тот не удивлялся приглашению, смущению после слов, нет. Дилюк не ожидал, даже подумать не мог, что Кэйа правда мог сказать такое без притворства. И что это правда так.       Наверное, то, что Кэйа сразу смог различить немые вопросы на лице друга, модно причислить к умению понимать эмоции окружающих и быть внимательным к их действиям. И сейчас, приблизившись с глупым выражением лица, Кэйа мог только поставить на то, что Дилюк не растерял сноровку и тоже понимал. Понимал, что Кэйа всегда мерзнет, что не любит, когда темно. Поймёт и что Кэйя сейчас чувствует, и что хочет не только горящих свечей и распитую не в одиночестве бутылку вина.       О, а Дилюк всегда оправдывал надежды близких, просто из принципов.       Дилюк поджигает свечи – не только те, что на люстре, но и те, что в причудливых подсвечниках на столе; следит за тем, как Кэйа накрывает на стол – две порции шашлычков и конфеты со стола Лизы; приносит бокалы и наливает ему вина – Кэйа и так пьян, из-за чего к алкоголю не притрагивается...       Розария изумлённо поднимает взгляд на свет из всегда тёмного окна, – Кэйа наверняка бы ночевал сегодня в кабинете, и это могут быть воры, – и провожает взглядом силуэты двух явно близких друг другу людей. Розария предпочитает думать, что это именно грабители решили поцеловаться в не очень-то романтичной квартире друга. И, чем дальше наблюдать за этой картиной, всё ближе приближаясь к настоящей разгадке двух людей по ту сторону окна, Розария выбирает идти за подгоняющей её Барбарой.