Конверт из Вальденау

1734 год, ноябрь Два года прошло с тех пор, как Илга появилась во дворце. За это время многое изменилось. Илга стала для Софии больше чем подругой — старшей сестрой, которой у неё никогда не было. Они вместе плавали на лодке, вместе встречали рассветы, вместе молчали на скамейке в парке. Илга научила Софию многому — но главное, она научила её ждать. Ждать и верить, что хорошее обязательно придёт. И оно пришло. В тот ноябрь день ветер дул с востока. Холодный, пронизывающий, он нёс с собой запахи, которых София никогда раньше не чувствовала — пряные, сладковатые, чуждые. Море было неспокойным, волны бились о скалы с такой силой, будто хотели их сокрушить. — Странная погода, — сказала Илга, глядя на горизонт. — Так бывает перед бурей. Или перед чем-то необычным. — Перед чем? — спросила София. — Не знаю. Море знает, но молчит. Они стояли на крепостной стене, кутаясь в тёплые плащи. Софии было уже девять лет, и она считала себя совсем взрослой. Она уже не боялась темноты, умела завязывать морские узлы и знала, что молчание иногда важнее слов. — Смотри! — вдруг крикнула Илга и показала рукой вдаль. На горизонте появились паруса. Не такие, как обычно — не знакомые очертания шведских или прусских кораблей, а что-то совсем иное. Корабль был ниже, шире, с странными изогнутыми линиями и тёмно-красными парусами. — Это не европейский корабль, — тихо сказала Илга. — А чей? — Не знаю. Никогда таких не видела. Корабль медленно приближался к гавани. За ним шли ещё два — поменьше, но такие же необычные. Весь порт замер. Рыбаки побросали сети, купцы высыпали из лавок, даже стражники забыли о своих постах и глазели на диковинные суда. София с Илгой спустились вниз и пробрались к самому причалу. Там уже стоял король с советниками, Людвиг и даже Мария с Альбрехтом — та смотрела на приближающиеся корабли с брезгливым любопытством, будто на диковинных зверей в клетке. — Это из Китая, — услышала София чей-то голос. — Из самой империи Цин. — Из Китая? — ахнула какая-то женщина. — Но это же на краю света! — Говорят, они везут невесту для принца Рудольфа. София замерла. Для Рудольфа? Её тихого, книжного брата, который вечно сидит в библиотеке и читает древние манускрипты? Ему привезли невесту из самого Китая? Первый корабль пришвартовался. Опустили трап — широкий, обтянутый красной тканью. И по нему начали сходить люди. Сначала шли слуги в странных одеждах — длинных халатах с широкими рукавами, с чёрными волосами, собранными в пучки. Потом важные чиновники в тёмных шёлковых одеждах, с длинными усами и непроницаемыми лицами. Потом воины в лакированных доспехах и с кривыми мечами на поясах. А потом показалась она. София никогда не видела такой маленькой взрослой женщины. Она была ниже даже её самой, хотя Софии было всего девять. Хрупкая, тонкая, как тростинка, она стояла на трапе и смотрела на берег большими тёмными глазами. На ней было платье из красного шёлка, расшитое золотыми драконами, а в чёрных волосах сверкали заколки с нефритом и жемчугом. Она была прекрасна. Но прекрасна не так, как Мария — холодной, совершенной красотой, а как-то иначе. Хрупко. Беззащитно. Будто фарфоровая статуэтка, которую нечаянно выставили под северный ветер. Девушка сделала шаг по трапу — и вдруг остановилась. Посмотрела на серое небо, на холодное море, на каменные стены Вальденау — и София увидела, как она поёжилась. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но достаточно, чтобы стало ясно: ей здесь холодно. Очень холодно. — Бедняжка, — прошептала Илга. — Она замёрзнет у нас. К трапу подошёл Рудольф. София смотрела на брата и не узнавала его. Обычно спокойный, даже флегматичный, он сейчас был бледен, глаза его горели, а руки дрожали. Он подошёл к трапу и остановился, не решаясь ступить на красную ткань. Девушка посмотрела на него. Долго, внимательно. А потом улыбнулась — робко, неуверенно, но тепло. Рудольф шагнул вперёд и поклонился. Низко, как перед императором. — Добро пожаловать в Вальданию, — сказал он по-немецки, чётко выговаривая каждое слово. — Меня зовут Рудольф. Я ваш жених. Девушка молчала. Потом повернулась к одному из чиновников, тот что-то быстро сказал ей на ухо. Она кивнула и снова посмотрела на Рудольфа. — Я Линь, — сказала она на ломаном немецком, с трудом выговаривая звуки. — Айсиньгёро Линь. Очень холодно. — Да, — сказал Рудольф и вдруг, к ужасу всех придворных, скинул с плеч свой тёплый плащ и накинул на плечи девушке. — Здесь всегда холодно. Но мы вас согреем. Линь посмотрела на него с удивлением. Потом запахнулась в плащ — он был огромен на ней, почти до земли — и снова улыбнулась. На этот раз увереннее. — Спасибо, — сказала она. И пошла к каретам, держась за плащ обеими руками. Вечером во дворце устроили приём в честь китайской делегации. София никогда не видела таких нарядов, таких тканей, таких драгоценностей. Китайские чиновники были в парчовых халатах, унизанных жемчугом, их жёны — в шёлковых платьях с вышивкой, от которой рябило в глазах. Они говорили на своём языке — певучем, щебечущем, совсем не похожем на грубые европейские наречия. Но сама Линь сидела рядом с Рудольфом и молчала. Она почти не прикасалась к еде, только пила маленькими глотками какой-то напиток из своей чашки — её собственной, привезённой с собой. На ней было уже европейское платье — тёмно-синее, шерстяное, тёплое, но София видела, как неловко она в нём себя чувствует. Будто в чужой коже. Мария, сидевшая напротив, смотрела на Линь с тем же выражением, с каким смотрела на всё чужое — с холодным любопытством, смешанным с презрением. — Какая экзотичная девушка, — сказала она сладким голосом, обращаясь к Альбрехту, но так громко, чтобы слышали все. — Надеюсь, она быстро освоит наши обычаи. Хотя, судя по всему, ей придётся многому учиться. Линь подняла глаза. Посмотрела на Марию долгим, спокойным взглядом. И вдруг сказала на чистом, почти без акцента немецком: — Я учиться быстро. В Китай говорят: мудрый человек учиться у всех. Даже у глупый. За столом повисла тишина. Мария побелела, но сдержалась — только улыбнулась ещё слаще. — Какая прелесть, — процедила она сквозь зубы. А Илга, сидевшая рядом с Софией, тихо фыркнула в кулак. После ужина София подошла к Линь. Та стояла у окна в коридоре и смотрела на улицу — там было темно, только фонари мерцали вдалеке, но она смотрела так, будто видела что-то своё. — Ты замёрзла? — спросила София. Линь обернулась. — Очень, — сказала она просто. — У вас холодно как... — она замялась, подбирая слово. — Как в горах Тибет. Только там сухо, а здесь мокро. Мокрый холод хуже. — Я принесу тебе ещё один плащ, — предложила София. Линь улыбнулась — той же робкой, неуверенной улыбкой, что на трапе. — Ты добрая. Ты сестра Рудольф? — Да. Меня зовут София. — Со-фи-я, — повторила Линь по слогам. — Красиво. В Китай нет таких имён. — А Линь — это что значит? — Линь значит «драгоценный камень». Но у нас много значения у имён. Ещё может значить «дождь», «лес», «нефрит». Смотря как писать. — А ты как пишешь? — Я пишу как «красивый нефрит». Мама назвала. — Твоя мама... она здесь? Линь покачала головой. — Мама далеко. Очень далеко. Я одна. София вдруг поняла, что чувствует эта хрупкая девушка. Она была так же одна, как сама София когда-то. Только София была дома, а Линь — за тысячи миль от дома. — Я понимаю, — сказала София. — Моя мама тоже далеко. Она умерла. Линь посмотрела на неё внимательно. — Ты тоже одна? — У меня есть братья. И Илга. — Илга? — Моя невестка. Шведка. Она хорошая. Линь кивнула. — В Китай говорят: кто имеет друзей, тот имеет корни. Ты имеешь корни? — Имею, — сказала София. — И ты будешь иметь. Я тебе помогу. Линь протянула руку и коснулась щеки Софии. Пальцы у неё были холодные, но прикосновение — нежное, бережное. — Ты хороший человек, Со-фи-я. Я рада знать тебя. С этого дня София взяла шефство над китайской принцессой. Она показывала ей дворец — все закоулки, все тайные лестницы, все любимые места. Водила в библиотеку, где Рудольф часами сидел с Линь, показывая ей книги с картинками. Водила на конюшню — Линь боялась лошадей, но Ганс подобрал для неё самую смирную кобылу, и постепенно страх прошёл. Линь учила Софию китайскому. Это было трудно — слова звучали совсем не так, как европейские, а иероглифы казались непонятными закорючками. Но София старалась, потому что видела, как Линь радуется, когда у неё что-то получается. — Ты говорить как маленький ребёнок, — смеялась Линь. — Но это хорошо. Ребёнок учиться быстро. А Илга учила Линь не мёрзнуть. Это была целая наука. — Надевай сначала шерстяное, потом шёлк, потом сверху ещё шерстяное, — объясняла Илга, показывая, как правильно одеваться зимой. — И обязательно шарф. И шапку. Уши мёрзнут первыми. — У нас в Китай тоже холодно бывает, — возражала Линь. — Но другой холод. Сухой. — Сухой холод лучше, — соглашалась Илга. — Но у нас такой, какой есть. Привыкнешь. — Ты тоже привыкала? — Я с севера. Для меня это тепло. — Ты сумасшедший, — качала головой Линь. Илга только смеялась — своим тихим, редким смехом. Линь привыкала медленно. Она всё время мёрзла, даже летом, и постоянно куталась в шали и плащи. Она почти не выходила на улицу в ветреную погоду и научилась определять, когда будет дождь, по ломоте в костях. — У меня теперь свой барометр, — шутила она. — Кости ноют — дождь будет. Но было и другое. Линь привезла с собой кусочек Китая — и постепенно делилась им с новыми подругами. Она научила Софию заваривать чай по-настоящему. Не так, как это делали в Европе — залить кипятком и настоять, — а по всем правилам. Сначала прогреть чайник, потом засыпать листья, потом залить водой нужной температуры, подождать ровно столько, сколько нужно, и разливать по маленьким чашкам, вдыхая аромат. — Чай надо пить медленно, — говорила Линь. — Как будто время остановилось. Тогда чувствуешь вкус. Она показывала Софии свои сокровища — шкатулки с нефритом, веера с росписью, шёлковые платки с вышитыми драконами. Рассказывала о Китае — таком далёком и таком непохожем, что София не всегда могла поверить, что такая страна вообще существует. — Там император живёт в Запретном городе, — рассказывала Линь. — Туда никто не может войти без разрешения. Даже министры. Даже родственники. — А ты была там? — Была. Я там родилась. Моя мама была фрейлина императрицы. — А почему ты уехала? Линь помолчала. — Император сказал: надо ехать. Надо укреплять связи с дальними странами. Я — подарок. Дипломатический подарок. — Ты — подарок? — София возмутилась. — Ты же человек! — В Китай принцессы — как подарки. Мы не обижаемся. Это наша судьба. — А ты счастлива? Линь посмотрела на неё долгим взглядом. — Я не знаю ещё, что такое счастье. Но Рудольф... он добрый. Он не смотрит на меня как на подарок. Он смотрит как на человека. Это уже много. Рудольф и правда смотрел на Линь как на чудо. Он днями просиживал с ней в библиотеке, показывая книги, объясняя европейские обычаи, уча немецкому. Он выучил несколько фраз по-китайски — и Линь каждый раз смеялась, когда он их коверкал. — Ты говорить как больной верблюд, — хохотала она. — А верблюды в Китае есть? — обижался Рудольф. — Есть. Они тоже коверкают язык. Он приносил ей цветы — не такие, как в Китае, но всё равно красивые. Дарил тёплые платки, когда видел, что она мёрзнет. Читал ей вслух стихи — немецкие, английские, даже пытался переводить латинских поэтов. — Зачем ты так стараешься? — спросила Линь однажды. — Чтобы ты была счастлива, — просто ответил он. Линь долго смотрела на него, а потом вдруг заплакала. Рудольф испугался, бросился утешать, но она отмахнулась. — Я не от горя, — сказала она. — Я от того, что не знала, что так бывает. Что кто-то может просто так, без выгоды, хотеть, чтобы я была счастлива. — Так всегда бывает, — сказал Рудольф. — Когда любишь. Линь посмотрела на него и улыбнулась сквозь слёзы. — Ты научи меня этой любви, — попросила она. — Я не умею. В Китай нас не учат любить. Нас учат быть полезными. — Научу, — пообещал Рудольф. — Всему научу. София, наблюдавшая эту сцену из-за книжного шкафа, вытерла глаза и тихонько выскользнула из библиотеки. Она вдруг поняла, что настоящая любовь — она вот такая. Тихая. Без криков и клятв. Просто когда человек хочет, чтобы другой был счастлив. — Ты чего плачешь? — спросила Илга, встретив её в коридоре. — Я не плачу. Это просто... глаза мокрые от счастья. Илга посмотрела на неё понимающе и ничего не сказала. Только обняла. Прошёл месяц. Линь постепенно привыкала к новой жизни. Она уже не вздрагивала при каждом порыве ветра, научилась есть европейскую еду (хотя всё равно тосковала по рису и палочкам) и даже начала улыбаться чаще. Но с Марией отношения не складывались. Мария не упускала случая уколоть Линь. То спросит, едят ли в Китае собак (Линь побелела, но сдержалась). То поинтересуется, правда ли, что у китаянок ноги маленькие с детства их уродуют (Линь ответила, что это варварский обычай, который давно запрещён, но Мария только ухмыльнулась). То заметит, что платье на Линь сидит не по фигуре. — Она меня ненавидит, — сказала Линь однажды Софии. — Я не понимаю почему. — Она всех ненавидит, — ответила София. — Кроме себя. — За что? — Не знаю. Может, она несчастная. — Несчастные люди хотят делать других несчастными, — задумчиво сказала Линь. — В Китай мы таких называем «пустые внутри». Они как барабаны — громкие, а внутри пусто. — Тут тоже такие есть. — Но у тебя есть Илга, — Линь улыбнулась. — И я теперь есть. И другие будут. Ты не одна. — И у тебя есть мы, — сказала София. — Ты тоже не одна. Линь обняла её. Крепко, по-настоящему. — Я первый раз в жизни не одна, — прошептала она. — Спасибо. Зимой Линь заболела. Это случилось внезапно. Она простудилась на прогулке — ветер был сильнее, чем она думала, а она забыла надеть тёплый плащ. К вечеру у неё поднялся жар, она кашляла и не могла согреться. Рудольф не отходил от её постели. Он сидел рядом, менял холодные компрессы на лбу, поил травяными отварами, которые принесла Марта. Он не спал трое суток, и когда Линь открыла глаза, он сидел в кресле и смотрел на неё красными от бессонницы глазами. — Ты здесь? — прошептала Линь. — Я здесь. — Всё время? — Всё время. — Зачем? — Чтобы ты знала: ты не одна. Линь заплакала. Слабая, больная, но счастливая. — Я никогда не болела, чтобы кто-то сидел рядом, — сказала она. — В Китай, если болеешь, тебя лечат слуги. Родные приходят только попрощаться. — У нас по-другому, — сказал Рудольф. — У нас родные лечат. — Ты мой родной? — Буду. Если захочешь. — Хочу, — прошептала Линь. — Очень хочу. В тот день, глядя на них, София вдруг поняла, что такое настоящая семья. Это не просто люди, которые живут под одной крышей. Это те, кто сидит у твоей постели, когда ты болеешь. Кто не спит ночами, чтобы ты была спокойна. Кто говорит: «Ты не одна». И она подумала о Марии. Интересно, если бы Мария заболела, сидел бы кто-нибудь у её постели? Альбрехт — да, наверное. Но Мария бы этого не оценила. Она бы считала, что так и должно быть. А Линь удивлялась. Потому что не привыкла к любви. — Мы её отогреем, — сказала Илга, когда они с Софией вышли от Линь. — Она как та свечка — чуть погасла, но мы зажжём снова. — А Марию можно отогреть? Илга помолчала. — Не знаю. Может, внутри у неё вообще нет огня. Свадьбу Линь и Рудольфа сыграли весной. Линь настояла на том, чтобы надеть китайское платье — красное, расшитое золотыми драконами, с тяжёлым головным убором, унизанным жемчугом. Рядом с ней Рудольф в европейском костюме выглядел немного нелепо, но ему было всё равно. Он смотрел на неё так, будто она была самым прекрасным созданием на земле. — Ты уверена? — спросил он перед церемонией. — Может, наденешь европейское? Чтобы все не глазели. — Пусть глазеют, — ответила Линь. — Я хочу, чтобы ты видел меня настоящую. — Я и так вижу. — Тогда пусть все видят, кто я. И они поженились. Под китайские обряды и европейские молитвы, под смех и слёзы гостей, под одобрительные кивки китайских чиновников и удивлённые взгляды европейских аристократов. Вечером, когда праздник закончился, София сидела на скамейке в парке и смотрела на звёзды. Рядом села Илга. — Ты чего не спишь? — Думаю. — О чём? — О том, что у нас теперь есть китаянка. И она наша. — Наша, — согласилась Илга. — И ещё будут. — Кто? — Не знаю. Француженка, наверное. Англичанка. Может, ещё кто. — А Мария? Она наша? Илга долго молчала. — Мария сама по себе, — сказала она наконец. — Она не хочет быть нашей. И мы не можем её заставить. — Это грустно. — Это жизнь, София. Не все хотят в семью. Некоторые хотят только брать. Но мы не обязаны им давать, если они не дают взамен. София кивнула. Она ещё не всё понимала, но одно знала точно: Линь теперь её сестра. Такая же, как Илга. Может, даже ближе — потому что она была такой беззащитной, такой чужой в этом холодном мире. На следующий день Линь позвала Софию к себе. В её покоях пахло сандалом и чаем, на стенах висели китайские свитки, на столе стояла нефритовая шкатулка. — Это тебе, — сказала Линь, протягивая шкатулку. — Подарок. София открыла. Внутри лежал маленький нефритовый дракончик на шёлковом шнурке. — Это амулет, — объяснила Линь. — В Китай дракон — символ силы и удачи. Пусть он тебя защищает. — Спасибо, — прошептала София, вешая шнурок на шею. — Ты моя первая подруга здесь, — сказала Линь. — Первая, кто не смотрел на меня как на диковинку. Я никогда не забуду. — Ты тоже моя подруга, — ответила София. — И сестра. Они обнялись. И в этот момент София почувствовала, что мир стал чуточку теплее. Даже в холодной Вальдании.