Катастрофа

Воздух вокруг вязкий, липкий; затекает через рот и нос, склеивает лёгкие изнутри как карамель. Илья задыхается, машет руками в воздухе, упирается в стену. Чужое дыхание касается лба. Взмокшие от пота волосы лезут в глаза, он чувствует их в горле. Дыхание сбивается, сердце замирает, тело выгибается в неестественную дугу. Илье жарко. Жарко, когда стена превращается в чужую грудь; жарко, когда чужие руки сжимают его бёдра до ярких синяков; жарко, когда он опускается на чужой член так мучительно медленно. Он сгорает в лаве вулкана, плавится как металл в печи. Это сладкая пытка. Илья чувствует, как человек под ним дышит — тяжело, быстро, — как сгибает колени и касается его спины, как приподнимает бёдра чуточку сильнее и резче. Илья дрожит, закидывает голову назад, блаженно прикрывает глаза. — Петь, — чужое имя срывается с его губ в полу стоне полу всхлипе, когда член попадает по нужному месту внутри. — Петь, Петь, Петь… Гуменник под ним улыбается, в глазах пляшут черти. Его рука снова тянется к горлу Ильи, длинные пальцы сжимают, и Илья цепляется за них как за своё спасение, не отталкивает. Вдох выходит слабым, в голове плывёт от недостатка кислорода, всё внутри сжимается. Илья стонет ещё и ещё, двигается вниз-вверх под чутким руководством Пети, и чувствует, что он очень близко. — More, more, please, — слова выскальзывают из него против его воли. — Yes, Петь, yes, right there, oh– Илья просыпается от своего же голоса. Резко садится, пытается проморгаться, но в голове туман как после сильнейшей пьянки. Нет, он не пьёт, не любит и не хочет, но что-то ему подсказывает, что лучше бы он выпил. Когда мутные мысли оседают, он осматривает комнату. Солнце только начинает выглядывать из-за горизонта, поэтому вокруг царит приятный полумрак. Илья всматривается в часы — шесть тринадцать. Взгляд опускается на свои ноги, и Илья сдёргивает одеяло в бок. Одет; во вчерашнее, но одежда становится лишним подтверждением, что откровенный сон снова был лишь сном. Он смотрит ещё ниже, где утренняя неожиданность совсем не неожиданность, и один раз сжимает себя рукой. Илье хочется встать, пойти в душ, смыть с себя всё и оставить в голове только свою произвольную, которую катать уже завтра. Но он не двигается. Его тянут за футболку. Несильно, сквозь сон, Петя подтягивает её край к своему лицу, когда переворачивается на бок. Он спит сильно ниже подушки, так, что ноги свисают с кровати. Илья ложится обратно на спину и зажмуривается. В голове проносится как вчера Петя гладил его по волосам, как целовал, как прижимал к себе. Как позволил лечь на себя всем телом, уложить голову на плечо, как начал рассказывать о чём-то, но Илья слушал лишь его голос. Так и уснули. — Fuck, — ругается Илья себе под нос, когда поворачивает голову. Петя спит на боку, держит чужую футболку обеими руками у сердца; у него приоткрыт рот и дрожат ресницы, дыхание такое размеренное и спокойное. Илья медленно, как во сне, протягивает руку и касается тёмных волос, откидывает прядь с лица. Петя ангел, Петя совершенство, Петя искусство. Пальцы подушечками касаются щеки, гладят невесомо, чтобы не проснулся, потому что Илья не готов объяснять своё поведение. Не готов он, в прочем, и к тому, что творится внутри. Живот тянет, и Илья закусывает губу чуть ли не до крови. Член требует внимания тем сильнее, чем дольше взгляд скользит по Пете. Губы причмокивают, растягиваются в полу улыбке; плечи опускаются, открывая шею; рука обнимает самого себя за талию; одеяло скрывает ноги, но Илья видит его голени и стопы. Он возвращается к губам. Переворачивается на живот, обхватывает обе щеки Пети одной рукой, поворачивает голову и припадает к нему, как к святой воде. Внутри всё выжигает огнём, разгорается пожар, который Илья пытается с большим трудом контролировать, и он снова жмурится. Петя спит; Петя не знает и никогда не узнает об этом всём, если Илья не скажет. Петя отвечает на поцелуй сквозь сон. У Ильи глаза лезут на лоб, и он целует ещё и ещё, пока у него не начинает снова кружится голова. — Илюш… — сонно тянет Петя, и Илья отпрыгивает назад. Футболка вырывается из чужой руки, и Петя хмурится. — Ммм… Илья сползает с кровати на пол, становится на колени и наблюдает за Петей как хищник за добычей из кустов. Сжимает пальцами одеяло, чтобы не сжать себя снова; чтобы остановить безумие в своей голове закрывает себе рот и зажмуривает глаза до цветных пятен. Нужно уйти. Нужно оставить Петю одного досыпать пару часов до будильника, нужно вернуться к себе в номер и принять ледяной душ, нужно перестать думать. Но Илья думает. Опускается ещё ниже, так, что из-за кровати выглядывает лишь макушка и горящие глаза, и думает о том, что ему снилось. Совсем не о том Пете, который оставил миллион нежных поцелуев на его лице; не о том, который убаюкал низким голосом в своих объятиях; не о том, который позволил остаться в своей комнате на ночь. Илья думает о чёртиках в глазах Пети из сна — точно таких же, как на фотографии с синяком. Илья абсолютно точно уверен, что нежный и внимательный Петя когда-то пропадает, сменяется той частью его личности, которая слала все двусмысленные снимки. И Илья ловит себя на мысли о том, что отдал бы всё золото, что у него есть, лишь бы с этой частью познакомиться. Желательно, прямо сейчас. — I'd give all my gold for the devils in your eyes, — шепчет Илья почти беззвучно, слова тонут в мягком матрасе, к которому он прижимается горящим лицом. Илья думает о крепких руках Пети, сжимающих его бёдра. Он ощущает фантомные прикосновения и шипит, как кот, накрывает бёдра уже своими ладонями, трёт, но покалывание не прекращаются, лишь распространяются мурашками вдоль позвоночника. Он мелко дрожит, сжимает одеяло в кулаках до побеления костяшек, и не может оторвать взгляд от спящего Пети. Илья думает о члене Пети, выбивающим из него стон за стоном, и залазит обратно на кровать. Кладёт руки на колени, впивается ногтями в кожу, жуёт нижнюю губу, но Пети больше не касается. Солнце пробивается через тюль и красиво подсвечивает Петины волосы; Илья прикрывает глаза и глубоко вдыхает. Он не станет. Когда — не если — у них с Петей что-то будет, он хочет быть уверен, что они оба в здравом уме, что они оба согласны и что оба хотят этого. Илья чувствует себя грязно, но тут же отгоняет эту мысль. Искусство не может быть грязным, а Петя — искусство. Илья встаёт с кровати, ищет на столе бумажку и ручку, пишет кривыми, печатными буквами, потому что русской прописью не писал уже очень много лет. «Приходи после FS. 211. Хочу катать с чистой головой». Долго смотрит, пытается найти ошибки и исправить их до того, как их увидит Петя, и не сдерживается: с улыбкой дорисовывает в конце небольшое сердечко. Оставляет записку на столе и уходит не посмотрев на Петю больше ни разу, потому что если бы посмотрел — не ушёл бы больше никогда. Метка приятно греется весь день.

***

— Ты где ночевал? Я вчера заходил часов в одиннадцать, ты дверь не открыл, — спрашивает отец, наблюдая за тем, как Илья завязывает коньки. — Я был у… У Пети, — с паузой отвечает Илья. Смотреть на отца не хочется, не хочется знать как он отреагирует на то, что Илья на чемпионате мира ночует у своего соперника. Но сверху слышится смешок: — Надеюсь, победу ты ему не собираешься подарить? За то, что у вас там было. — У нас ничего не было! Папа! — щёки Ильи вспыхивают, и он подрывается с места. Когда папа шутил о фанатках и девочках, можно было посмеяться, но это? Илья выезжает на лёд не оглядываясь. Пару кругов для разминки успокаивают, мысли начинают плыть медленно и размеренно. Илья делает тройной флип, потом аксель, потом пару четверных. Заканчивает на сальто и видит, как отец машет рукой — сигнал, что пора прогнать произвольную полностью. Программа красивая, живая, основанная на нежном мифе древней Греции. Илья отыгрывает скульптора Пигмалиона, влюбившегося в созданную им же статую, и видит, чувствует, как под конец музыки Галатея оживает в его руках. Илья невольно думает о Пете, представляет его, когда под последние аккорды кружится по льду словно в парном танце. Он ведь сказал тогда правду; катать показательные одному было классно, купаться в аплодисментах и восторженных криках всегда приятно, но показательное с Петей? Илья был бы не против разделить с Петей не только овации, но и всю остальную жизнь. Даже в мыслях это звучит как сон, и Илья чуть не врезается в бортик, вспоминая, какие сны снятся ему последнее время. — Молодец, чисто едешь, — отец хлопает его по плечу, возвращая в реальность. — Чуть-чуть больше спину выгибай на вращении, и ты какой-то потерянный немного. Всё в порядке? — Yeah, I'm good, — Илья отпивает из бутылки, но со льда не уходит. Закусывает губу: — Пап, моё показательное… I dance in a pair with other skater as a part of my performance, — отец кивает. — A girl, usually. This time, can it be a… Boy? Just this one championship! — Хочешь позвать Петра? — отец усмехается, сразу смекая в чём дело. Илья опускает взгляд в пол. — Рискованно, Илья, особенно учитывая тему ему программы. Могут поползти разные слухи. — Пусть! Пусть ползут, — он чувствует, как метка ввинчивается в его кожу, разрезает, щиплет как рана от дефицитной в Америке зелёнки. — They'll know anyway. Он мой soulmate, мы никогда не прекратим общаться, мы… — слово «влюблены» застревает в горле. Илья сглатывает и опускает голову на руки. — Папа, ты же понимаешь. Ты же с мамой тоже на льду познакомился. — У нас мало времени до показательных, — Илья сжимает губы в тонкую полоску — отец откажет, скажет, что это повредит репутации. И охает, когда отец продолжает: — Поговори с Петей, напиши ему. Пусть приходит на твою тренировку после произвольной. Если его тоже позовут на показательные, нужно будет вовремя подать заявку на совместный номер. Илья чувствует, как внутри него что-то взрывается, растекается холодной полноводной рекой, тушит все его пожары. Он подаётся вперёд и обнимает, вешается отцу на шею прямо через бортик. Шепчет тихое «спасибо» и чуть не плачет. Показательное! С Петей! Илья снова выезжает на лёд и кладёт руку на метку. Сегодня — тренировка; завтра — произвольная; а после… После надежда остаётся только на Петю и его чёртиков в глазах.