Perla di Valletta

Пролог. Мальта. Валлетта. Город, высеченный из самого солнца и застывшего во времени камня. Днем здесь воздух густой, пропитанный терпким йодом, солью Средиземного моря и ароматом цветущих олеандров, чьи лепестки оседают на старинных балконах. Здесь солнце кажется вечным, оно плавит известняк до золотистого сияния, превращая каждый дом в частицу янтаря. Это страна, где камни помнят запах побед и старых богов, а море до самого горизонта сливается с небом, обещая покой. Но когда солнце уходит, Валлетта меняет лицо. Этой ночью город захлебывался в ледяном дожде. Ветер, пропитанный холодом, носился по узким переулкам, словно раненый зверь, срывая с крыш черепицу и разбивая в щепки спокойствие улиц. Ларезо не помнил, как выбежал из дома. В его легких горел обжигающий холод, а в ушах стоял гул — не от ветра, а от криков матери, от стука закрывающихся дверей, от того самого слова, которое выжгло внутри клеймо: «товар». Он чувствовал себя предателем собственного тела, своей природы, которую они вдруг возненавидели. Страх был липким, тягучим, он заставлял ноги подкашиваться, а пальцы — судорожно впиваться в мокрую одежду. Было больно так, будто саму душу вывернули наизнанку, и единственным желанием было сжаться в комок, чтобы никто — ни бог, ни люди — больше не видел его позора. Он остановился у того, что когда-то было храмом. Теперь это был лишь остов, полуразрушенная коробка, от которой осталась лишь гордая вывеска да облупившаяся краска на сводах. Это место напоминало кусок необработанного янтаря: мутное, старое, забытое всеми, но сохранившее внутри застывшую историю. Ларезо опустился на колени прямо в грязную, перемешанную с дождевой водой жижу на дороге. Дождь бил по плечам, холод пробирался под кожу, но он не чувствовал боли — только оцепенение. Он сложил ладони в молитвенном жесте, опуская голову, и слезы, смешиваясь с дождем, стекали по его щекам. — Слышишь? — прошептал он, не зная, к кому обращается. — Забери меня. Он не слышал шагов из-за рева шторма. Осознание пришло лишь тогда, когда холод внезапно перестал жалить плечи. Ларезо поднял взгляд: над ним, отсекая серые струи ливня, раскрылся черный купол зонта. Перед ним стоял мужчина. Ему было около тридцати, с лицом, чья холодная, почти скульптурная красота могла бы заставить прохожих обернуться, но Ларезо было плевать. В глазах незнакомца, смотрящего сверху вниз, промелькнуло что-то похожее на короткое, острое изумление, будто он наткнулся на нечто невероятное посреди этой грязной ночи. Незнакомец замер, словно пораженный самим видом этого существа, молящегося в грязи, а затем произнес своим мягким, тягучим голосом: — Здесь нельзя находиться под дождем, ты простудишься. — Мне все равно, заболею я или умру, — голос Ларезо сорвался, превратившись в хрип. Мужчина замер, продолжая держать зонт над головой Ларезо, отсекая их обоих от яростного мира снаружи. Его глаза, глубокие и спокойные, медленно скользили по лицу Ларезо — мокрому, бледному, с дрожащими губами. На мгновение показалось, что он видит не просто беглеца в грязи, а нечто гораздо более важное. — Нельзя так говорить перед храмом, — тихо проговорил мужчина. Его голос был спокойным, лишенным осуждения, с той самой едва уловимой ноткой иностранного акцента, которая заставляла невольно прислушиваться. — Ты можешь навлечь на себя гнев богов. Ларезо горько усмехнулся, глядя на позолоченное изваяние, которое в полумраке казалось равнодушным к его мукам. — Я не верующий, — прошептал он, и голос его предательски сорвался. — Я просто решил напоследок поклониться. Может, хотя бы сейчас бог услышит меня и избавит от страданий. Незнакомец чуть склонил голову, прищурившись. — Что тебя заставило так отчаяться? — Не твое дело, — ответил Ларезо, чувствуя, как внутри поднимается защитный холод. Мужчина помолчал, слушая шум ливня, бьющего по натянутому куполу зонта, а затем его взгляд стал пугающе пронзительным. — Я вижу, ты тоже гибрид, как и я. Ларезо вздрогнул, вскинув голову. В этом признании не было угрозы, но оно прозвучало как приговор. — Что? — выдохнул он. Мужчина чуть подался вперед, опускаясь на одно колено прямо в мокрый, грязный гравий, чтобы быть на одном уровне с ним. Он не убирал зонт, продолжая укрывать их двоих. В этот момент между ними словно натянулась невидимая струна. — Знаешь, — произнес он, и в его голосе проскользнула странная, едва уловимая дрожь, — у меня такое чувство, будто я встречал тебя уже тысячи раз, но не помню когда. Будто ты — тот самый, кого я искал всю эту бесконечную жизнь. Он помолчал, глядя на Ларезо с каким-то затаенным восхищением, прежде чем снова заговорить: — Позволь хоть узнать твое имя? Парень заторможенно сглотнул, чувствуя, как ледяная броня его отчаяния начинает трескаться от этого спокойного, почти гипнотического взгляда. — Ларезо, — тихо ответил он. Мужчина повторил это имя, словно пробуя его на вкус, наслаждаясь каждым звуком: — Ларезо… очень красивое имя. А я — Джафур. Ларезо лишь коротко кивнул, не зная, что ответить. В голове было пусто, только шум дождя и странное, почти пугающее чувство, что этот человек видит его насквозь. — Мгм, — едва слышно отозвался он. Джафур внимательно посмотрел на него, замечая, как сильно дрожат его руки, и как бледны губы от холода. — Ты не голоден? — спросил он мягко, почти заботливо. — Давай я тебя накормлю? Джафур поднялся с колен так же плавно, как и опустился, не выпуская из рук черный зонт. Он сделал едва заметный жест, приглашая Ларезо следовать за собой. Тот заколебался, его колючий взгляд метался от лица незнакомца к темному проему храма, но внутри — там, где еще минуту назад была только ледяная пустота — затеплилось крохотное, несмелое доверие. Джафур не требовал объяснений, он просто предлагал тепло. Они шли по Валлетте, когда город уже окончательно сдался стихии. Старые переулки превратились в узкие темные каньоны, по которым метались потоки воды. Джафур держал зонт так, чтобы Ларезо, всё еще дрожащий от нервной дрожи, оставался в сухости. Вскоре они остановились перед тяжелой дубовой дверью, скрытой в нише дома, стены которого были покрыты густым плющом. Здесь не было вывесок, только латунная ручка в виде львиной головы.  Джафур постучал — ритмично, с какой-то особенной уверенностью. Прошло мгновение, замок щелкнул, и дверь приоткрылась, явив тусклый, янтарный свет внутри и аромат свежевыпеченного хлеба с тонкими нотками трав. На пороге стоял мужчина в фартуке, чей сонный взгляд мгновенно прояснился, стоило ему увидеть Джафура. — Ты пришел в очень поздний час, мой друг, — голос владельца был низким и радушным. Его взгляд скользнул по промокшему Ларезо, замер на мгновение, но ни единым жестом, ни словом он не выдал удивления. — Проходите. Вам нужно согреться. Внутри было тихо, пахло старым деревом, вином и уютом, который казался Ларезо чем-то чуждым, почти нереальным. Джафур указал ему на столик в самом дальнем углу, скрытом от входа, и Ларезо послушно сел, чувствуя, как тепло начинает постепенно проникать под кожу, заставляя его колючки — эту защитную броню, которую он носил весь вечер — болезненно сжиматься. Владелец ресторана молча ушел на кухню. Джафур же сел напротив, сложив руки на столе. Он выглядел так, будто в этом шуме ливня за окнами не было ничего, кроме их двоих. — Здесь готовят так, как нигде на острове, — Джафур произнес это тихим, убаюкивающим тоном, пытаясь разрядить напряжение, исходящее от Ларезо. Ларезо отвел взгляд, рассматривая свои сжатые в кулаки руки, на которых до сих пор оставались следы грязи от храмовой дороги. Он всё еще был на взводе, готовый в любую секунду вскочить и бежать, если почувствует ложь. — Зачем тебе это? — спросил он, не глядя на собеседника. — Ты меня не знаешь. Я — никто. Сбежавший кусок «товара». Джафур лишь едва заметно улыбнулся — это была мягкая, едва уловимая улыбка человека, который знает о мире нечто, недоступное другим. — Ты — Ларезо, — ответил он, и в его голосе прозвучало нечто, что заставило сердце Ларезо пропустить удар. — И этого достаточно, чтобы я захотел убедиться, что ты больше не замерзнешь. В этот момент владелец вернулся с подносом. На нем дымились две тарелки с чем-то невероятно ароматным — блюдом, которое невозможно было найти в меню для обычных посетителей. Ларезо сглотнул, чувствуя, как внутри всё скрутилось от голода, о котором он забыл, пока бежал. В помещении было почти темно, лишь янтарный свет от старой керосиновой лампы на столе мягко очерчивал их лица. Владелец ресторана поставил перед ними ужин, от которого исходил пар, и тихо удалился, словно растворившись в тенях. Ларезо с сомнением посмотрел на вилку, но голод взял свое. Первый же кусочек — такой нежный, что казался почти невесомым — отозвался теплом во всем теле. Джафур не ел. Он смотрел на Ларезо с той самой пугающей мягкостью, от которой у того внутри всё дрожало, но уже не от страха, а от странного узнавания. — Ты не боишься, что я могу оказаться таким же, как те, от кого ты бежал? — тихо спросил Джафур, не сводя с него глаз. Ларезо замер, поднял взгляд и в упор посмотрел на мужчину. Его дар — дар распознавания лжи — всегда был проклятием, но сейчас, глядя на Джафура, он не почувствовал ни грамма фальши. Только абсолютную, кристальную правду. — Мой дар… — Ларезо помедлил, подбирая слова. — Я вижу правду. Я чувствую фальшь, как острый нож под ребрами. Ты не врешь, Джафур. Мужчина едва заметно кивнул, признавая это. Он сделал глубокий вдох, будто собираясь сбросить с плеч тяжелый плащ, который носил десятилетиями. — Я не просто «гибрид», — начал он, и его голос стал глубже. — Я — лабораторный эксперимент. Меня создавали как нечто уникальное, редкое. В моих венах течет кровь ирбиса, снежного барса. Я — тот, кто должен был стать идеальным оружием в руках мафии, но стал лишь тенью в этом городе. Ларезо почувствовал, как в груди разливается странное чувство. Ирбис. Одинокий, гордый зверь, чья стихия — холодные вершины, а не шумные улицы Валлетты. — Я тоже… — выдохнул Ларезо, откладывая приборы. Он решился. — Я из семейства кошачьих. Барс. Но мой дар другой. Я не просто вижу ложь, Джафур. Когда я касаюсь взглядом кого-то вроде тебя… я вижу его, как открытую книгу. Все страхи, все шрамы, все воспоминания, которые человек хочет сжечь. Джафур подался вперед, его взгляд на мгновение вспыхнул тем самым хищным, золотистым блеском, который бывает у зверя, нашедшего свою стаю. — Значит, теперь ты видишь меня? — спросил он, почти шепотом. — Видишь, что я не хочу тебя использовать? Что я просто хочу, чтобы ты… перестал дрожать? В этом маленьком, скрытом от всего мира ресторанчике, между ними больше не было стен. Только двое существ, которые всю жизнь чувствовали себя «неправильными», «позорными», «товаром», а сейчас поняли, что они — зеркальное отражение друг друга. Ларезо смотрел на Джафура, и впервые за долгое время его колючая броня осыпалась, как старая штукатурка. Он видел в Джафуре не мафиозную угрозу, а глубокую, бесконечную усталость и то же самое желание быть понятым. — Я вижу, — подтвердил Ларезо, и его голос впервые прозвучал без тени защиты, — что ты единственный, кто смотрит на меня не как на вещь. Джафур протянул руку через стол, не касаясь, но оставляя ладонь открытой — жест полного доверия. — Ты больше не вещь, Ларезо. В этом городе мы будем теми, кто сами пишут правила.

***

Детство Ларезо пахло не сладостями и уютом, как у обычных мальчишек, а пылью, дешевым чистящим средством и страхом. Валлетта снаружи была золотой — город-музей, где каждое утро солнце окрашивало известняк в цвет топленого молока, а море приносило прохладу, смешанную с ароматом цветущих олеандров. Но для Ларезо этот город заканчивался за порогом их дома.  Внутри комнаты были тесными, вечно полумрачными, а родители — люди, которые смотрели на собственного сына не с любовью, а с нарастающим беспокойством, переходящим в тихую ненависть. Он был «другим». Это осознание пришло не сразу, а постепенно, как налет соли на окнах. Когда Ларезо исполнилось семь, он впервые понял, что его чувства работают иначе. Он чувствовал ложь, как физическую боль. Когда отец говорил: «Мы любим тебя, сынок», Ларезо видел, как это слово — «любовь» — чернеет и гниет на языке мужчины, словно отравленная ягода. Он чувствовал, как правда дрожит в воздухе, тонкая и острая, как натянутая струна. — Почему ты смотришь на меня так? — рявкал отец, когда Ларезо невольно морщился от его слов. — Потому что это неправда, — тихо отвечал мальчик, сжимаясь в углу. Мать в такие моменты просто отворачивалась, глядя в окно на оживленные улицы, где люди смеялись, пили вино и не знали, что в паре метров от них растет «ошибка природы». Она называла его «барс» в минуты редких вспышек ярости — не как красивое прозвище, а как ругательство. Она боялась того, что он может слышать, как у них бьются сердца, как они врут сами себе, пытаясь казаться «нормальными». Он рос в тишине. Научился скрывать свои глаза, которые в моменты сильных эмоций приобретали странный, хищный оттенок. Он научился быть тенью в собственном доме, питаясь остатками того, что было позволено, и слушая разговоры родителей за закрытой дверью. Именно тогда он впервые услышал страшное слово: «мафия». Это было в одну из тех душных ночей, когда воздух Валлетты казался свинцовым. Ларезо прижался ухом к дереву двери. Его дар — слышать правду — в ту ночь едва не разорвал его сознание от количества лжи, которую отец скармливал кому-то по телефону. Но потом, когда разговор зашел о деньгах, отец сказал правду. Холодную, липкую правду. «Он товар, — говорил отец, и голос его был пугающе спокойным. — Редкий гибрид. Они заплатят столько, что нам хватит до конца жизни, чтобы забыть, что у нас был этот... выродок». В ту секунду детство для Ларезо закончилось. Золотой город Валлетта, который он видел лишь из окна, перестал быть местом мечты. Он стал клеткой. Ларезо понял, что он здесь — не сын, не ребенок. Он — инвестиция. Вещь, которую бережно хранили, чтобы однажды выгодно продать. Он не плакал. Барсы не плачут — они замирают перед прыжком. Ларезо просто лежал на своей узкой кровати, глядя на потолок, и учился тому, как запереть всё внутри себя. Он начал строить свою броню — колючую, непробиваемую, веселую и вызывающую, чтобы никто, даже родители, не могли дотянуться до того, что у него внутри. Он ждал момента. И этот момент настал спустя годы, той самой ночью, когда небо над Валлеттой рухнуло ливнем, а он наконец решился переступить порог, за которым была только неизвестность. Жизнь в доме Джафура была похожа на затянувшуюся передышку перед бурей. Он забрал Ларезо с той грязной улицы, не задавая лишних вопросов, и окружил его тишиной, которой парню так не хватало. Но Валлетта не отпускала своих детей просто так. В один из дней, когда солнце нещадно палило известняк, они отправились на центральный рынок — шумное, пестрое место, где запах свежего улова смешивался с ароматом восточных специй и жареного мяса. Джафур шел рядом, его высокая фигура в светлом льняном пиджаке казалась слишком правильной для этой рыночной суеты. Он двигался плавно, едва касаясь плечами прохожих, но те инстинктивно расступались. Ларезо шел чуть впереди, разглядывая прилавки. Его «кошачья» натура сегодня была на взводе: слишком много людей, слишком много запахов и слишком много чужой, липкой лжи, витавшей над торговыми рядами. — Тебе стоит попробовать эти плоды, — Джафур указал на корзину с инжиром. Его голос был ровным, как морская гладь в штиль. — Говорят, они лечат усталость сердца. Ларезо хотел съязвить, что его сердце не лечится фруктами, но замер. В толпе, прямо напротив лавки с тканями, стоял мужчина. Весь в черном, несмотря на жару, он казался провалом в пространстве. Его взгляд — желтый, острый, как лезвие — врезался в Ларезо с такой силой, что у того перехватило дыхание. — Зиан?.. — одними губами выдохнул Ларезо. Старый друг. Тот, с кем они вместе делили корку хлеба в подворотнях, когда Ларезо только сбежал. Тот, кто исчез три года назад, оставив после себя лишь запах гари и шрамы на памяти. Зиан сделал шаг вперед, и в этот момент Ларезо почувствовал, как воздух вокруг Джафура изменился. Мягкое спокойствие Ирбиса мгновенно сменилось ледяным, смертоносным напряжением. Джафур не шелохнулся, но его взгляд стал таким прозрачным, что казалось, в нем застыла вечная мерзлота. — Давно не виделись, Ларезо, — голос Зиана был низким, с хрипотцой, от которой у Ларезо по спине пробежали мурашки. — Вижу, ты нашел себе новую клетку. Подороже прежней? Зиан перевел взгляд на Джафура, и в этом столкновении двух хищников Ларезо почувствовал себя так, будто оказался между двумя литосферными плитами. — Ирбис, — процедил Зиан, и в его голосе прозвучало первобытное рычание. — Я чую твою «лабораторную» чистоту за версту. Джафур лишь едва заметно приподнял подбородок. — Пантерам нечего делать на моем пути, — холодно ответил он. — Тем более тем, кто не умеет ценить чужую свободу. Ларезо стоял между ними, чувствуя, как его собственный дар распознавания правды буквально разрывает голову. Он видел правду обоих: ярость и обиду Зиана и ледяное покровительство Джафура. Это было слишком. Его переутомление достигло пика, в глазах на мгновение потемнело. — Прекратите... — выдохнул Ларезо, сжимая виски. — Оба. Напряжение на рынке стало почти осязаемым — прохожие инстинктивно обходили их стороной, чувствуя, что воздух между тремя мужчинами буквально наэлектризован. Зиан не сводил яростного взгляда с Джафура, а тот стоял неподвижно, как ледяная статуя, и только едва заметное движение желваков выдавало его бешенство. Ларезо чувствовал, как у него начинает гудеть в затылке. Его дар сейчас работал против него: он кожей ощущал искры, летящие от обоих. — Так, всё, хватит! — Ларезо резко шагнул между ними, упираясь ладонями в грудь Джафура (которая была твердой как камень) и чуть отталкивая Зиана. — Вы сейчас или перегрызете друг другу глотки прямо на глазах у всего города, или пойдете со мной есть. Я чертовски проголодался, и если я сейчас не сяду, я просто упаду здесь. Джафур мгновенно перевел взгляд на Ларезо. Ледяная маска чуть треснула — в глазах промелькнуло беспокойство. — Ты побледнел, — тихо заметил он, игнорируя присутствие Зиана. — Конечно, побледнел! — огрызнулся Ларезо, включая свою привычную «колючую» манеру, чтобы скрыть усталость. — Когда два огромных кота меряются хвостами у меня над ухом, аппетит пропадает, но желудок требует своего. Пошли. Живо. Кафе было маленьким, спрятанным в тенистом дворике, заросшем виноградной лозой. Они сели за круглый кованый стол. Ларезо — посередине, Джафур и Зиан — друг напротив друга. Если бы взгляды могли убивать, стол бы уже превратился в пепел. Зиан по-хозяйски откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его черная кожаная куртка, несмотря на жару, казалась его второй кожей. — И как долго ты собираешься играть в «доброго самаритянина», Ирбис? — процедил Зиан, обращаясь к Джафуру. — Ты ведь даже не знаешь, через что он прошел. Ты для него — просто очередная золотая клетка. Джафур медленно, с аристократическим изяществом, поправил манжет рубашки. Его голос был обманчиво мягким: — Я знаю о нем достаточно, чтобы не оставлять его в подворотнях, где «друзья» вроде тебя позволяют ему голодать. — Ах ты... — Зиан подался вперед, его зрачки сузились до узких щелок. — Заткнитесь! Оба! — Ларезо с грохотом опустил меню на стол. — Зиан, он помог мне, когда мне было некуда идти. Джафур, он мой друг, почти брат, и он единственный, кто не бросил меня в самом начале. Если вы не можете просто посидеть молча десять минут, я уйду и оставлю вас здесь одних. Джафур сжал пальцы на скатерти так, что ткань затрещала. Ревность жгла его изнутри — он ненавидел то, с какой теплотой Ларезо защищал этого «уличного кота». Он хотел быть для Ларезо всем: и защитой, и домом, и прошлым, и будущим. — Прости, — коротко бросил Джафур, не глядя на Зиана. — Мы закажем тебе всё, что ты захочешь. Зиан лишь фыркнул и отвернулся к окну, но Ларезо видел, как его плечи чуть расслабились. Он всё еще не доверял Джафуру, но ради Ларезо готов был временно спрятать когти.

***

В зале с высокими потолками, где стены были затянуты тяжелым бордовым бархатом, царила мертвенная тишина. Лишь звук шагов по мрамору нарушал покой этого места. Люцифер — или Сонхун, как его называли те немногие, кто осмеливался смотреть ему в глаза, — медленно подошел к массивному столу. Его бледное лицо в свете канделябров казалось высеченным из чистейшего льда. В кресле с высокой спинкой, спиной к окну, сидел Джузеппе. На вид — двадцатилетний юноша с тонкими чертами лица и вечно скучающим взглядом. Но в его глазах, которым было уже больше ста пятидесяти лет, застыла бездонная тьма. Он вертел в пальцах бокал с густой красной жидкостью, наблюдая за бликами на стекле. — Ты нашел его? — голос Джузеппе был тихим, но в нем слышалась мощь, способная заставить замолчать любого. — След свежий, господин, — Сонхун склонил голову, и его голос прозвучал как шелест клинка, вынимаемого из ножен. — Наш «товар», Ларезо, обнаружился на центральном рынке. Но есть новости поинтереснее. Джузеппе медленно повернул голову. Его интерес было трудно заслужить, но Люцифер знал, за какие ниточки дергать. — Он не один, — продолжал Сонхун, и на его губах появилась едва заметная, хищная усмешка. — За ним увязался сбежавший лабораторный экземпляр. Редчайший гибрид ирбиса, которого считали утерянным при перевозке два года назад. Джафур. Бокал в руке Джузеппе замер. Глава мафии медленно поднялся, и по комнате словно прошел ледяной сквозняк. — Ирбис? Тот самый проект «Снежная вершина»? — Джузеппе подошел к окну, глядя на огни города. — Значит, два самых ценных экспоната острова решили объединиться... Какая трогательная ирония. Прирожденный дар Ларезо и сила лабораторного ирбиса. — Это двойной улов, Джузеппе, — Сонхун встал рядом, поправляя перчатки. — Один даст нам правду, другой — власть над будущим. — Ларезо — хрупкий, он может сломаться от грубой силы, — задумчиво произнес Джузеппе, и в его взгляде вспыхнул азарт хищника, нашедшего свою любимую игрушку. — А вот ирбиса придется усмирить. Люцифер, подготовь группу. Мы не просто вернем «товар». Мы устроим им встречу, которую они не забудут. Он отпил из бокала и добавил, глядя на луну: — Валлетта слишком мала для двух таких редких кошек и одной стаи вампиров. Пора напомнить им, кто здесь настоящий хозяин ночи. Береговая линия Валлетты ночью всегда шептала, но сегодня этот шепот был тревожным. В одной из пещер у подножия бастионов, где вода с тихим плеском билась о скользкие камни, сидели двое. Лукас замер, прижав ладонь к мокрой стене. Его мощная фигура в тусклом свете казалась частью скалы. Рядом, прикрыв глаза, сидел Элиас — более тонкий, изящный, с почти прозрачной кожей. Его ушные раковины едва заметно подергивались, ловя звуки, которые обычный человек принял бы за шум ветра. — Слышишь? — голос Элиаса был похож на перебор струн арфы. — Воздух в палаццо вампиров стал холодным. Джузеппе отдал приказ. Лукас открыл глаза, и в них блеснула морская синева. Его слух был не таким тонким, как у брата, но он чувствовал вибрации — топот кованых сапог, щелчки затворов и тот самый запах озона, который всегда предвещал охоту. — Они идут за котами, — буркнул Лукас. — Ирбис и тот мелкий барс слишком громко «фонят» своей силой на рынке. Даже Зиан со своим рычанием им не помог. Элиас медленно поднялся, и его одежда — мокрая, облепившая тело — начала на глазах менять текстуру, превращаясь в обычную сухую ткань. Его глаза стали человеческими, карими, но в глубине всё равно остался этот холодный блеск бездны. — Мы должны их предупредить, брат. Если вампиры заберут Ирбиса, равновесие в городе рухнет. К тому же... — Элиас лукаво улыбнулся, — мне нравится этот мелкий, Ларезо. Он видит ложь, а мы поем правду. Мы в чем-то похожи. Лукас вздохнул, его плечи развернулись, и он тоже принял человеческий облик — крепкого парня, похожего на грузчика из порта. — Ладно. На рассвете пойдем в город. Прикинемся заезжими торговцами жемчугом. У котов сейчас передышка в кафе, но к утру след остынет, надо перехватить их до того, как Люцифер вышлет своих ищеек.

***

Город еще только просыпался. Джафур, Зиан и Ларезо вышли из кафе, когда небо стало нежно-розовым. Ларезо выглядел изможденным: ночь, проведенная между ревностью Джафура и напором Зиана, выпила из него все солы. Его дар «фонил» — он чувствовал подозрительность каждого встречного. Вдруг дорогу им преградили двое парней. Один — коренастый и широкоплечий, с цепким взглядом, другой — помладше, с хитрой улыбкой и необычно мелодичным голосом. — Доброго утра, господа, — Элиас подошел ближе, и Ларезо вздрогнул. Его дар молчал. Никакой лжи. Но от этих двоих пахло солью и глубиной, а не пылью города. — Мы не покупаем жемчуг, — холодно отрезал Джафур, инстинктивно закрывая Ларезо плечом. Лукас сделал шаг вперед, и его голос прозвучал как рокот прибоя: — Мы не продаем. Мы раздаем советы. Бесплатно. Но только тем, кто умеет слушать. Элиас наклонился к самому уху Ларезо и прошептал так, что услышали все трое: — Тени в бархатном палаццо уже точат клыки. Люцифер знает про Ирбиса. Если не исчезнете с улиц в ближайший час — Валлетта станет вашей гробницей. Ларезо замер. Он посмотрел на Элиаса, пытаясь «прочитать» его, но увидел лишь бесконечную синюю воду. — Кто вы? — выдохнул он. — Те, кто не любит вкус крови в море, — улыбнулся Элиас. — Бегите. И лучше — к старым верфям. Там запах соли собьет след вампиров. Зиан смерил братьев-сирен презрительным взглядом, сплюнул под ноги и демонстративно развернулся. — «Тени в бархате», «клыки»... вы чего, ребята, перегрелись на солнце? — он грубо хохотнул, поправляя воротник куртки. — Идите свою рыбу пугайте, сказочники. Джафур, однако, не спешил уходить. Он продолжал смотреть на Элиаса, и его зрачки-щелки едва заметно расширились. Он, как лабораторный гибрид, привык чувствовать опасность кожей, и сейчас от этих двоих исходила волна такой первобытной силы, что его инстинкты буквально кричали. — Зиан, стой, — негромко произнес Джафур. — Да брось ты, — отмахнулся Зиан, хватая Ларезо за локоть. — Пошли, Лари. Вечно в этой Валлетте всякие сумасшедшие пытаются выудить пару монет за «страшные предсказания». Они отошли всего на три квартала, углубляясь в лабиринт узких, как щели, улиц. Ларезо шел молча, но его дар начал вибрировать. Это не было ложью — это было ощущение чужого присутствия. Холодного, лишенного всякого тепла. Влажного. — Зиан... — Ларезо резко остановился. — Они не врали. — О чем ты? — Сзади. За нами хвост. И это не люди, — Ларезо обернулся. На крыше одного из домов, на фоне серого утреннего неба, на мгновение мелькнула тонкая, неестественно быстрая фигура в черном. — Черт, — процедил Зиан, мгновенно меняясь в лице. Его когти непроизвольно царапнули ладони. — Бежим! Они сорвались с места. Валлетта превратилась в полосу препятствий: крутые лестницы, бельевые веревки, мусорные баки. Но вампиры были быстрее. Люцифер не посылал обычных ищеек — он отправил тех, кто мог двигаться по вертикальным стенам. Загнав себя в один из тупиковых двориков, где выход преграждала высокая кованая решетка, троица замерла. Пути назад не было — из тени арки уже выходили двое в черном, их глаза тускло светились алым. — Приплыли, — выдохнул Ларезо, прижимаясь спиной к холодному камню. Джафур и Зиан встали перед ним, закрывая собой, их тела напряглись, готовясь к последнему, самоубийственному брошку. В этот момент дверь одного из домов, совершенно неприметная и заросшая сухим плющом, со скрипом приоткрылась. — Сюда, котята, если не хотите стать десертом для кровососов, — раздался резкий, властный женский голос. На пороге стояла девушка с невероятно пронзительным взглядом — Манру. В ее руках был зажат какой-то странный амулет из кости, а воздух вокруг нее словно слегка подрагивал от статического электричества. Из-за ее плеча выглядывала другая — Минни. У нее были необычные, чуть раскосые глаза, и Ларезо на секунду показалось, что за ее спиной на мгновение промелькнула тень нескольких пушистых хвостов. — Быстрее! — крикнула Минни, и ее голос звучал непривычно для этих мест, с мягким, инородным акцентом. — У Манру завеса долго не продержится! Джафур, не раздумывая ни секунды, втолкнул Ларезо в дверной проем. Зиан, рыкнув на прощание в сторону застывших вампиров, нырнул следом. Как только дверь захлопнулась, Манру провела ладонью по косяку, и снаружи дом словно растворился в утреннем тумане — вампиры просто прошли мимо, не видя преграды. Внутри пахло сушеными травами, старой бумагой и чем-то сладким, как липовый мед. — Ну и ну, — Минни с любопытством обошла Ларезо, принюхиваясь. — Настоящий барс. И... — она замерла перед Джафуром, прищурившись, — ирбис из пробирки. Какая странная компания собралась в нашем скромном приюте. Манру устало опустилась на стул, ее пальцы всё еще искрили. — Меньше болтай, Минни. Люцифер не дурак, он поймет, что их спрятали магией. У нас есть час, не больше.