Забинтованная рука / Bandaged Hand

Арка I: Многому предстоит научиться

Глава 1

Тсуне нравится Италия. Возможно, дело в том, насколько здесь всё отличается от того, к чему он привык, или в том, что он оказался здесь в начале весны, а не в какое-либо другое время года, но это утверждение до сих пор остается верным. Ему здесь действительно нравится. Воздух теперь становится прохладным, а ветер — чуть резче; люди надели свои большие пальто, и нарядные шляпы встречаются чаще, чем раньше. Но всё вокруг по-прежнему очень оживленно. Люди выглядят серьезными, когда он проходит мимо них или видит их в ожидании поезда, но как только они замечают кого-то знакомого, словно щелкает выключатель, и они, в отличие от большинства японцев, становятся шумными, приветствуя друг друга. Это приятно. Особенно сейчас, когда он может это оценить. В конце концов, у него есть две работы, и он получает достаточно денег, чтобы снимать жилье и покупать еду, и даже немного откладывать. Пальто на нем — единственное, что у него есть: темно-синее, с оранжевыми пуговицами и мехом, дешевое, но очень теплое. Он копит на более плотное к зиме, но пока перчаток и шарфа достаточно. — Натсу, твой заказ. Он перестает теребить шарф и поднимает голову. Он мимолетно улыбается, забирая кружку разбавленного кофе и маленький сэндвич, после чего остается один — официант уходит обслуживать других людей внутри бара. Тсуна отходит немного в сторону, но не садится, в отличие от остальных. Запах табачного дыма от сигар — обычное дело в барах, и это, пожалуй, единственное, что ему не нравится в Италии. Вот почему он старается заходить не так часто, предпочитая просыпаться пораньше и готовить завтрак самому, вместо того чтобы стоять как можно ближе к Заиду, бариста, где запах кофе сильнее запаха дыма. Он быстро заканчивает и машет на прощание, обещая увидеться позже во время своей смены, после чего направляется к выходу. Однако его интуиция покалывает, и он задерживается у двери. Он не знает, почему она хочет, чтобы он остался, но он усвоил, что его интуиция стала сильнее, чем раньше, так что это стало своего рода ежедневным явлением: она срабатывает и заставляет его делать вещи, которые, на первый взгляд, не имеют смысла. До тех пор, пока смысл не проявляется. Честно говоря, это немного жутковато. Но пока она ни разу не ошибалась. Он только надеется, что что бы это ни было на этот раз, оно случится быстро, потому что от запаха дыма человека за соседним столом у него кружится голова. Спустя две мучительные минуты ответ приходит в виде маленького мальчика лет четырех или пяти. Его глаза красные и влажные, он постоянно шмыгает носом, подходя к стеклянным дверям. Он заглядывает внутрь с невероятно потерянным и паническим видом, а затем отходит. Тсуна следует за ним. — Ты в порядке, малыш? Улица почти пуста, и он достаточно близко, чтобы ребенок понял, что обращаются именно к нему. Мальчик смотрит на него широко раскрытыми глазами и, кажется, не знает, что делать дальше. Тсуна опускается на колени и, видя, что шея ребенка не защищена, снимает свой шарф и оборачивает его вокруг шеи мальчика. — Меня зовут Натсу, — произносит он осторожно, следя за тем, чтобы его слова не звучали со слишком сильным акцентом и ребенок мог его понять. — Ты потерялся? Этот вопрос, видимо, что-то надламывает внутри ребенка, потому что он едва успевает кивнуть, прежде чем разразиться громким плачем. Тсуна вздрагивает, но быстро утешает малыша. Он не думает, что у этого ребенка при себе спрятана граната, но страх перед детскими слезами у него развит почти автоматически, поэтому он успокаивает его так, как умеет только человек с опытом. Его зовут Матео, и, насколько Тсуна понял, он потерял маму, когда они были на столичном рынке через дорогу. Она сказала ему, что они собираются купить немного еды, поэтому он искал её в магазинах. Тсуне в какой-то степени повезло, что итальянский у ребенка достаточно простой для понимания, даже несмотря на то, что тот невнятно бормочет сквозь слезы. Он берет ребенка за руку и оглядывается по сторонам. Интуиция никуда его не направляет, так что она, вероятно, считает свою работу выполненной, и ему придется действовать трудным путем или же она решит подождать, пока он не окажется рядом с целью, прежде чем беспокоить его указаниями. Со вздохом он возвращается в бар, чтобы взять что-нибудь для ребенка, прежде чем они отправятся на поиски на рынок. Он расспрашивает Матео о школе и его друзьях.

***

Его распорядок дня не сильно изменился с тех пор, как он составил его через пару недель после приезда в Италию и получения первой работы. Ему не так трудно следовать, как в те первые несколько дней, и теперь он даже находит в нем некое утешение. Утра больше не кажутся слишком тихими, а ночи — слишком одинокими. Исчезло отчаяние и то чувство срочности, которое он раньше носил на себе каждый день, словно плащ. Всегда в поиске. Всегда в странствиях. Так лучше. Ему лучше. Скорее всего, потому что жизнь в Италии суетлива. Кажется, у людей нет свободного времени, пока они работают, чтобы заработать достаточно денег на жизнь и немного сверх того. Они пунктуальны до крайности и соблюдают расписание до мельчайших деталей. Отчасти поэтому его дни всегда полны дел. У него нет времени на то, чтобы мысли блуждали — в конце концов, именно для этого и нужен распорядок. И к тому же, не то чтобы у него была другая альтернатива. Итак, он просыпается в восемь и уходит на работу в девять; единственное, что меняется — это сорт чая на завтрак. Затем он отправляется на работу горничным в отеле, пока не возвращается на обед, чтобы по-быстрому приготовить что-то простое, если только не приготовил это накануне вечером. Его присутствие в баре не требуется до четырех, поэтому он использует это время, чтобы просмотреть вчерашние газеты, которые он забирает из отеля, и скучающим взглядом пробегает по каждой статье, останавливаясь только тогда, когда натыкается на что-то интересное или когда срабатывает его интуиция. Он вырезает статьи и объявления, пряча их в дешевый альбом, который купил из-за японского слова «упорство» (perseverance), написанного на обложке. Применение этому, вероятно, найдется позже. Его интуиция хитра в таких вещах. К тому же, это единственное, чему он позволяет менять свой распорядок. Чаще всего эти изменения минимальны или настолько тонки, что их можно счесть несущественными. В других случаях они слишком велики и запутаны так, как он раньше не сталкивался. Как в тот раз, когда она привела его к его работе в отеле. В тот день интуиция подтолкнула его к парку напротив отеля, а конкретнее — к скамейке, на которой усталый человек разговаривал по большому телефону, обсуждая, что им нужно найти кого-то для мытья посуды до конца дня. В затылке возникло потягивающее ощущение, и после этого ему оставалось лишь немного подождать, пока мужчина закончит разговор, чтобы нерешительно предложить свою помощь. Мужчина согласился быстро, и его, судя по всему, совершенно не волновало, что Тсуне всего пятнадцать. Позже Тсуна узнал, что в тот день в отеле был шведский стол, и это всё объяснило. В любом случае, он отлично справился, и мужчина остался настолько доволен, что предложил ему постоянную работу мойщиком посуды. Понадобилось всего несколько недель, чтобы его перевели на уборку номеров. Вот почему Тсуна не удивляется, когда интуиция заставляет его сказать боссу, что завтра он придет чуть позже, хотя сама просьба кажется странно конкретной. Не удивляется он и тогда, когда она ведет его к далекому магазину, где продают кофейные зерна и все аксессуары для приготовления идеальной чашки. Его лишь немного раздражает, что в итоге денег у него остается только на сэндвич на обед. Его интуиция — та еще сволочь, раз не дала знать, что сегодня нужно взять с собой побольше наличности. Но и вернуться домой он не может — если только не хочет опоздать на следующую смену. Запах кофейных зерен очень сильный, и попытка прикрыть их шарфом ничуть не помогла удержать аромат внутри маленького шкафчика в баре. Этот шарф совсем новый, а теперь он провонял, черт бы всё побрал. Но... но он не собирается идти против своей интуиции. Поэтому он с раздраженной покорностью терпит вызванную кофе головную боль, а добравшись до квартиры, запихивает зерна в пустую жестяную банку из-под печенья и старается о них забыть. Он надеется, что если оставить шарф проветриваться в ванной с открытым окном, запах уйдет. (Не ушел). Следующий день начинается с того, что он в очередной раз задается вопросом: не сошла ли его интуиция с ума? Или она садистка? А может, и то, и другое сразу. Может, долгое пребывание среди безумных садистов сделало её такой? В конце концов, это единственная причина, по которой он выбрал ту маленькую квартирку, где сейчас живет. И он говорит об этом вовсе не из-за не самых приятных соседей, с которыми ему приходится сталкиваться ежедневно. По крайней мере, он уже привык к звукам выстрелов и характерному шуму того, как кому-то надирают задницу. Наверное, стоит радоваться, что задницу надирают не ему. «Кофе», — велит ему интуиция в той манере, которая подразумевает, что его нужно именно варить, а не пытаться уснуть. В конце концов, пить кофе в три часа ночи — это же именно то, чем занимаются нормальные люди. Он продолжает пялиться в темный потолок долгие минуты, пока гул в голове нарастает, обдумывая это. Когда игнорировать зов становится невозможно, он вздыхает. Тсуна слишком устал, чтобы не подчиняться приказам, решает он, поднимаясь с кровати. К тому же, мысль о кофе звучит заманчиво в такую рань— (Позже он пожалеет, что включил лампу в разгар того, что явно было перестрелкой). — Но, конечно, это еще не всё. Его интуиция не хочет дешевого растворимого кофе. Она явно подталкивает его к тому, что он купил для приготовления настоящего итальянского напитка. Он всё же пытается дотянуться до дешевого порошка, но интуиция шипит, как злая кошка, и между глаз начинает пульсировать головная боль. Жизнь не была бы его жизнью, если бы интуиция не становилась всё более привередливой по мере того, как росла её сила. Так что он берется за зерна. Он не эксперт. Не умеет готовить разные виды кофейных напитков, как бариста, но — и это важно — он может сварить действительно хороший эспрессо. Его научили готовить его для одного конкретного и очень капризного человека, и он гордится тем, что его садист-репетитор назвал его кофе «приемлемым». «Приемлемый» для него — это то, что обычный человек назвал бы «божественным эспрессо». Он почти закончил, когда выстрелы прекратились. Криков больше не слышно, за исключением чьего-то сердитого бормотания, так что тот, кто разозлил живущего неподалеку новоявленного наркобарона, вероятно, уже мертв. Тсуне совестно за то, что тишина заставляет его почти вздохнуть с облегчением. Правда, длится это недолго. В дверь стучат. Дважды. Резко и решительно. Тсуна наклоняет голову, но интуиция странно молчит. И по какой-то причине она полна нетерпения. Это сбивает с толку, но раз интуиция не поднимает шум, Тсуна полагает, что может проверить, кто там снаружи. Замки простые, но со своей задачей справятся, если кто-то попытается вломиться. Хотя он не ждет беды, иначе интуиция дала бы знать. Впрочем, он, видимо, забыл, какой занозой становится его интуиция, так как он совсем не ожидал встретить дуло пистолета, едва открыв дверь. Сердитое бормотание за дверью стало чуть громче, но он игнорирует его ради очень большого, очень настоящего пистолета, направленного ему в лицо. Проходит долгая секунда, пока он просто пялится на черный, блестящий и слегка влажный объект. — Открой дверь, — произносит глубокий голос, пугая его так сильно, что он издает звук, похожий на «иип», вспоминая, что к пистолету обычно прилагается человек. В конце концов, роботы в наше время не так уж распространены. По крайней мере, в эту эпоху. Тсуна вскидывает взгляд, встречает взор темных глаз под спутанными влажными волосами и открывает дверь достаточно, чтобы незнакомец вошел. Сделав это, он отступает, давая мужчине в костюме место. Тсуна наблюдает, как тот еще раз проверяет коридор, прежде чем закрыть дверь и оглядеть квартиру; его взгляд ненадолго задерживается на закипающей воде, прежде чем он завершает оценку. Закончив, он берет подушку с его дивана-кровати и снимает с неё наволочку. Он накидывает её на лампу. Свет сильно приглушается, но не гаснет совсем, как если бы он его выключил. Именно в эти короткие секунды Тсуна замечает, как рука, не занятая пистолетом, плотно прижата к боку мужчины. Его одежда мокрая, а костюм слишком темный, чтобы что-то разглядеть, но Тсуна почти уверен, что под ним кровь. — Эм, в-вы не х-хотите н-немного бинтов? Он вскрикивает, как только этот взгляд снова возвращается к нему, и вскидывает руки в универсальном жесте капитуляции. Не то чтобы в своих тапочках-львятах он мог выглядеть еще слабее. Внимание мужчины задерживается на бинтах, закрывающих правую руку Тсуны, прежде чем он спрашивает: — У тебя есть аптечка? Тсуна не то чтобы выдыхает с облегчением, когда кивает, но его поникшие плечи при виде опустившегося пистолета говорят сами за себя. Он слегка улыбается, натянуто и застенчиво, указывая на нижний ящик шкафа. Мужчина направляется к нему и заглядывает внутрь, его свободная рука обследует содержимое, и в то же время он следит за тем, чтобы Тсуна не двигался. Тсуна не знает, как ему это удается, когда он практически стоит к нему спиной, но это более чем жутко. — Ты хорошо подготовился, — говорит мужчина, проверяя маленькую сумку с принадлежностями. — Я очень, ну, неуклюжий? — Неуклюжий мальчик, живущий один в плохом районе. Похоже на начало хоррора. «Надеюсь только, что я не тот персонаж, который умирает в самом начале фильма», — думает он, на мгновение поражаясь тому, как мужчина умудряется снимать пиджак всего одной рукой, сохраняя при этом изящество. Это так несправедливо. Он ведь даже ранен! Погодите-ка. Тсуна переводит взгляд с пиджака, который снимает мужчина, на рану, которую тот больше не прижимает, и делает шаг вперед. В комнате раздается тихий щелчок — звук снятого предохранителя. Это заставляет его вспомнить, что пистолет всё еще направлен на него. Он замирает, руки всё еще подняты. — Я, э-э, я мог бы вам помочь. В смысле! Я-я имею в виду, что вам нужна помощь, верно? Вы же не справитесь одной рукой... так ведь? На самом деле, он не до конца в этом уверен. Что-то подсказывает ему, что мужчина вполне способен и на это, и на многое другое. Мужчина даже выглядит оскорбленным. Ладно, нет. Его лицо ничего не выражает — никаких эмоций, но интуиция твердит ему именно об этом, а интуиция никогда не ошибается. Возможно, поэтому он уже готов извиниться. Японские слова переводятся в мозгу на итальянский быстрее обычного благодаря адреналину. Он открывает рот, но «mi dispiace» (мне жаль) застревает в горле, когда он слышит свист чайника. Словно ведомый кукловодом, Тсуна идет на кухню и выключает плиту. И только поднимая чайник, он осознает, что проигнорировал человека с чертовым пистолетом в своей квартире. Он винит в этом тренировки, через которые ему пришлось пройти, чтобы научиться готовить приличную чашку кофе. Он медленно поворачивает голову к мужчине: — Эм, не хотите ли кофе? Мужчина не фыркает — возможно, это ниже его достоинства — но мысль такая у него явно промелькнула. — Давай, — говорит он; его рубашка уже расстегнута, а руки проверяют пару странного вида ножниц, которые Тсуна не помнит, чтобы покупал. Это не важно. Тсуна отворачивается, стараясь игнорировать хлюпающие звуки за спиной, и наливает воду в кофе, как его учили. Воронка новая, но он надеется, что из-за этого вкус не будет слишком уж странным. Приготовление занимает три минуты — минуты, которые он использует, чтобы набраться смелости и обернуться, посмотрев, как дела у человека, который держит его на мушке, одновременно вытаскивая пулю из какой-то части своего торса. Судя по всему, у него всё в порядке. Его поза на стуле расслабленная, почти ленивая. Если бы не кровь, пачкающая рубашку, Тсуна бы и не догадался, что в него стреляли. Тсуна берет две крошечные чашечки (к своему удивлению, он нашел вчера оранжевые вместо обычных белых) и наливает кофе. Ему не хочется сидеть за одним столом с этим человеком, поэтому он пьет стоя. Напиток горький, как обычно, но вкус знакомый, и это приятно. Он уже чувствует себя немного бодрее. Мужчина кладет пистолет на стол рядом с собой и делает глоток, увидев, как Тсуна отпивает первым. Тсуна расценивает приподнятую бровь на лице мужчины как приятное удивление. И хотя в обычной ситуации Тсуна бы прямо-таки засиял от гордости, лежащий рядом пистолет мешает этому чувству. — Как тебя зовут? Тсуна почти подпрыгивает. — Что? Мужчина не повторяет вопрос, но его взгляд становится почти пронзительным. Тсуна секунду раздумывает, что ответить. Его интуиция, как ни странно, не считает этого человека угрозой, но всё же велит не называть настоящего имени. И это не мягкий намек, как большинство её советов, а скорее сильный толчок. Это его удивляет. Пожалуй, даже слишком сильно. В голове не всплывает ни одного имени, кроме «Натсу», которое он уже использует на работе и при знакомствах. Вероятно, ему нужно еще одно специально для таких людей. В памяти всплывает сон. Навязчивое воспоминание, полное отчаяния и— — Стань Небом, которое изменит всё, маленький Оозора. — Э-э, Оозора? — Ты меня спрашиваешь? — Нет? — Содрогаясь внутри от вопросительного тона, которым прозвучал его ответ, он чуть не пропускает момент, когда другой с улыбкой указывает на свою пустую чашку. Ну, не совсем с улыбкой. Это крошечное движение, едва заметное дрожание губ, но по какой-то причине оно всё равно наполняет Тсуну волной ностальгии. Ему хочется потянуться к предмету, спрятанному в левом кармане брюк, и крепко его сжать. Но он этого не делает. — Тогда наполни её снова, Оозора. Тсуна вскрикивает и вскидывает взгляд. Мужчина стоит рядом, ставя чашку поблизости, пока сам идет вымыть окровавленную руку. Тсуна делает то, о чем его просили, и возвращает ему чашку — эспрессо налит до краев. Затем он молча изучает его, пока мужчина поглядывает в окно, которое больше напоминает дверь, чем что-либо другое. Тсуна сам пытается заглянуть в него, но ничего не видит. Выстрелы стихли, как и сердитое бормотание, и обычно Тсуна просто пожал бы плечами, решив, что всё кончено, но мужчина прищуривается, глядя в одну точку, а интуиция велит Тсуне не подходить ближе, если он не хочет быть замеченным. Также интуиция указывает ему на ванную комнату. Ах, точно. — Эм, в ванной есть окно. — Мужчина не оборачивается, но Тсуна чувствует его внимание на себе так отчетливо, словно тот смотрит на него в упор. — Я как-то раз через него залез внутрь, потому что забыл ключи, — добавляет он, просто чтобы прервать гнетущую тишину. — Хотя вы всё еще ранены, так что я не знаю, сможете ли вы... эм, ну, я уверен, вы вполне способны на... я имею в виду, вы можете им воспользоваться. Если захотите. Хотя, наверное, вы могли бы еще немного остаться и отдохнуть. Мужчина оборачивается посреди его бессвязного лепета и пристально наблюдает за ним. Тсуне хочется опустить взгляд. Очень сильно хочется. Еще сильнее — когда он заканчивает говорить. Однако воспоминаний о зеленый маллет (молотке) достаточно, чтобы удержать его от этого. Он лишь слегка склоняет голову. — С твоей стороны было разумно не называть своего настоящего имени. Но предлагать свой дом — нет. — Оу. — Тсуна чешет щеку. Для того, кто его не знает, это и впрямь звучит глупо, но он не может толком объяснить, что интуиция твердит ему: этот человек не... ну. Он не знает, как это объяснить, кроме как: — В-вы просто не кажетесь плохим человеком. Опасным — да, конечно, но не... плохим. И он говорит это искренне. Мужчина носит опасность так же естественно, как свой сшитый на заказ костюм. Тсуна обычно сказал бы «как вторую кожу», но по какой-то причине это кажется неуместным. И хотя его присутствие пугающе тяжелое, почти физически ощутимое, он не чувствует в нем злобы. Он просто пугающий. И Тсуна уверен, что этот человек может снять эту устрашающую ауру, как бы хорошо она ему ни подходила и как бы он ею ни гордился. Прямо как тот костюм, что на нем. (Тсуна не удивился бы, если бы у этого человека была пижама в виде костюма. Что-то подсказывает ему, что он обожает костюмы именно до такой степени.) Его глаза холодные, но не мертвые. Не жестокие и... «И я пялюсь», — осознает Тсуна. Резким движением он тянется к своему едва теплому кофе и выпивает его залпом. Он надеется, что его глаза остались карими, пока горький вкус пробуждает его от раздумий. Со стороны мужчины доносится почти неслышный смешок, и Тсуна боковым зрением видит, как тот направляется к ванной. Значит, всё-таки окно. Тсуна выжидает пару секунд, прежде чем пойти за ним. Его встречает пустая комната. Окно слегка приоткрыто, внутрь просачивается холодный воздух. В помещении слабо пахнет кофе, но причина не в пустой оранжевой чашке рядом с раковиной. Тсуна бросает взгляд вверх, туда, где всё еще проветривается его шарф. Затем он закрывает окно, даже не пытаясь выглянуть наружу, и забирает чашку. Обычно он бы вздохнул с облегчением, но интуиция подсказывает ему, что он встретит этого человека снова. Вместо этого он вздыхает с покорностью судьбе.

***

«Снова», судя по всему, наступило на следующий день после полудня. Потому что именно тогда мужчина появился вновь: он сидел на одном из двух его стульев и требовал еще чашку кофе. Он буквально просто возник из ниоткуда. В один момент Тсуна ищет на кухне ножницы, чтобы вырезать статьи, которые читал; в следующий — возвращается в свою гостиную-спальню и находит его там. Мужчина просматривает газеты на столе с таким видом, будто в этом нет ничего странного. На нем такой же темный костюм, как и вчера. Только на этот раз на нем нет крови и он не промок; на голове — федора, тень от которой скрывает глаза от Тсуны. Тсуна, разумеется, вскрикивает от испуга, и ножницы падают на пол. — Что вы здесь... Как вы воо... — он снова обрывает себя и бежит в ванную. Окно закрыто, как и было утром, когда он уходил на работу. Нет никаких признаков взлома, но если его интуиция права (а она всегда права), мужчина вошел именно через него. — Ты не собираешься налить мне кофе, Оозора? Я гость. — Вы не гость! — кричит он, но тут же дуло пистолета вновь оказывается у его лба — почти бессознательная привычка. Тсуна настолько привык к направленному на него оружию, что это его не беспокоит. Поэтому он ворчит и идет наполнять чайник водой. Достает кофемолку из шкафа и пакет пахучих кофейных зерен из жестянки из-под печенья. Воронка и бумажные фильтры, к счастью, под рукой со вчерашнего дня. Через пару минут он подает чашку кофе незнакомцу. Он оставляет кофейник на столе (не путать с чайником для воды с забавным тонким носиком), прежде чем вернуться к вырезанию нужных статей. Он мог бы спросить, зачем тот вернулся, но что-то подсказывает ему: дело и впрямь в его кофе. И, возможно, в некотором любопытстве. Тсуна уже знает «как», поэтому не считает нужным обсуждать это. Тем более что у него мало времени на статьи — скоро нужно собираться на вторую работу. Он поверить не может, что на самом деле скучает по школе. — Ты на удивление спокоен для человека, в чьей квартире пьет кофе мужчина, который еще вчера держал тебя на мушке. Тсуна поднимает взгляд от листа бумаги, который складывает; его глаза совершенно игнорируют пистолет на столе. «Резонный вопрос», — думает он. Может быть, даже слишком резонный. В другое время он бы пришел в отчаяние от того, насколько странной стала его жизнь, раз присутствие киллеров, которые ему угрожали, больше не кажется его мозгу чем-то тревожным. Наверное, он еще помучается этим вопросом ночью, под защитой своего одеяла. Но сейчас... что ж, он устал. Один из парней сказался больным, так что уборкой занимались всего трое, а сегодня по какой-то причине ожидался наплыв клиентов. Всё утро ему приходилось готовить почти все пустые номера к их приему. Так что да, он Устал. (Ирония того, что он работает уборщиком, хотя никогда не был аккуратным человеком, не ускользнула от него.) — Тяжелый день на работе, — таков его ответ. Затем он чешет шею с виноватой улыбкой, поймав на себе вопросительно приподнятую бровь. — Думаю, я тоже начинаю привыкать к странностям. Почему-то от этих слов он чувствует себя еще более изнуренным. Он роняет голову на стол и сокрушается о том безумии, в которое превратилась его жизнь. Он бормочет что-то о дефибрилляторах по утрам, отравленной еде на обед и взрывах по ночам. В конце, возможно, прозвучал жалобный стон «почему-у», прежде чем он возвращается к вырезанию. Мужчина выглядит слишком уж забавленным его отчаянием для нормального человека. Он накручивает на палец странного вида бакенбарду, и Тсуна долгий, неловкий момент не может оторвать от этого взгляд. Щелчок снятого предохранителя заставляет его прийти в себя. — Какие-то проблемы с моими бакенбардами? «Они от природы такие кудрявые?» — хочет спросить он, но, конечно, слишком ценит свою жизнь, чтобы сделать это. Вместо этого он бормочет, что они в каком-то смысле «очаровательные», что ничуть не лучше. Мужчина, видимо, думает так же, потому что стреляет в него — ровно настолько, чтобы пуля задела щеку. Обычно Тсуна был бы в ужасе, но это действие настолько знакомое, что он лишь тупо смотрит на него. Теперь, когда с него больше не течет вода, Тсуна изучает его. Сначала он отмечает костюм и федору. Затем — невозмутимый взгляд, и, наконец, кудрявые бакенбарды. О боже мой. Он только что встретил папашу Реборна! Его ошарашенное лицо, должно быть, слишком раздражает, потому что мужчина стреляет в него снова. И да, теперь он хотя бы знает, в кого Реборн такой. Тсуна очень надеется, что он не магнит для садистов. Ему и так хватает того, что он магнит для неприятностей.

***

Незнакомец, которого он подозревает в том, что тот является отцом Реборна, как и следовало ожидать, становится чем-то вроде постоянного элемента в его повседневной жизни. Ну, за исключением тех долгих дней, когда он пропадает. Однако он всегда возвращается. Иногда он даже привозит из своих поездок газеты из других частей Италии (и других стран Европы). Тсуна мог бы подумать, что это его способ платить за кофе, но поскольку он и так сам покупает кофейные зерна, то он так не думает. От мысли, что тот делает это по доброте душевной, по спине пробегает мороз, поэтому он всегда с силой выметает эту мысль из головы еще до того, как она окончательно сформируется. Еще одна странность в нем заключается в том, что он никогда не называет своего имени. Тсуна дошел даже до того, что вежливо спросил его об этом. Мужчина ответил, что он может называть его как угодно, но сделал это таким тоном, который недвусмысленно намекал на грядущую боль, если имя ему не понравится. Тсуна называет его Незнакомец-сан. Незнакомец-сан называет его лишенным воображения.

***

— Это поможет? Если мы все объединимся... это поможет? — Возможно. А возможно, и нет. Между ними нет связи. Неважно, какое количество энергии ты сможешь собрать или... — Как же тогда?! Разве нет другого варианта? — Это зависит от того, чем ты готов пожертвовать. — Только не моими друзьями. — Тогда как насчет тебя самого? — ...Да.