Орбита луны

      Эскель держал ее крепко — и захочешь, не вырвешься. Анка прижалась к нему, спряталась, как зверек, под тяжелую, дубленную куртку и даже выглядывать наружу не хотела. Подглядывать через зажмуренные веки.       Эльфов было не так много, десятка два, но они споро рассыпались по прогалине, окружая жертву, беря ее в полукруг.       Вперед вышел один из эльфов — видимо, вожак. Резкие, как будто высеченные из камня черты лица были, однако, вызывающе красивы — миндалевидный разрез глаз и острый, гордо вздернутый подбородок.       Правый глаз у него закрывала карминовая, видавшая виды повязка, а сзади, как вызов всему и всем, лихо торчало залихватское соколье перо. Из-под повязки расходились лучики шрамов — эльф был одноглаз и как он это глаз потерял, Анке представлять совершенно не хотелось.       — Ну-ну! — он щёлкнул языком. — По этой дороге d'hoine ходить не надо. Столько раз говорю — когда ж научитесь?       На лице Эскеля не дрогнул ни один мускул.       — А мы и не d'hoine, — спокойно ответил он.       Одноглазый театральным жестом скрестил руки на груди.       — Ты может быть…Vatt`hern… а вот кто с тобой?       Эскель почесал шрам.       Анка, дрожа и жмурясь, спряталась ему под куртку, как мелкий зверёк. Про свою взрослость она сразу позабыла, и вся стала маленькая и жалкая.       — Вас два десятка. Только из двух десятков шестеро серьёзные противники. Остальные или еле держатся на ногах, либо совсем зелёные ещё. Не советую. — произнес, помедлив, Эскель.       Взгляд единственного глаза красивого эльфа стал прозрачным от ненависти. Но что самое странное — он замолк. Было ясно видно, что кипучая ярость борется в нем с неким подобием здравого смысла.       — Мы заплатим! — конструктивно добавил Эскель, предчувствуя победу разума над чувствами. — Заплатим за проход. 50 крон с носа, ну?       Листва зашелестела еще раз, и на поляну, не спеша и не прячась, вышла статная эльфка с волосами, собранными сзади в замысловатую, состоящую из множества косиц причёску. Эльфка была роскошна странной, ухоженной красотой, (как будто только что из тетушкиного салона — подумала Анка) и это совершенно не подходило к изможденным лицам остальных скоя’таэлей.       Судя по тому, какими взглядами её эльфы наградили, не одной Анке она показалась из ряда вон. В правой руке эльфка держала наливное красное яблоко и его с аппетитом ела.       — Иорвет! — чётко сказала она, обращаясь к вожаку.       Голос у неё звучал звонко, был хорошо поставлен, но Анке, вопреки вообще всякой логике, он показался каким-то заискивающим.       Такими вот голосами обращались в тетушкиной лавочке к своим молодым ухажерам дворцовые, выходившие в тираж красотки, а молодые, неуверенные в себе провинциалки — к покровителям, которых в любой момент могут отбить. Одноглазый Иорвет развернулся к нарядной эльфке всем корпусом и явно, преодолевая себя, изобразил интерес.       — Хочешь забирай из обоих, Мара. А завтра прискачет на коне гребанный Роше. Я сказал — ни один d'hoine этим трактом не пройдёт. Ни один.       Эльфка по имени Мара закатила очи горе и свою стеснительность растеряла. — Мелкая ни хрена не человек. Как я тебе ни хрена не скоя`таэль. Разуй глаза. Давай, поссорился со всеми — чего уж. С волколаками ещё поссорься, нам же неприятностей мало.       Иорвет смачно, с выражением плюнул.       — Твоя взяла.

×××

      Эскель тронул бока коня, и они потихоньку съехали с просеки в лес под ненавидяще-облегчённые взгляды скоя’таэлей. Кони протоптали дорожку через прогалину, поросшую обиженным буком, и спустились в лощину вниз. Идти им пришлось через скоя`таэльский лагерь — вернее лагерем это назвать язык не поворачивался.       Кое-где укрепление навесное, да землянки, лишь пара приличных палаток. Изможденные, вымотанные, явно полуголодные мужчины, женщины и дети были, однако, непонятно, неописуемо красивы — что делало контраст с окружающей действительностью ещё ужаснее. Изящная нечеловеческая красота казалось глупой шуткой природы, насмешкой в этой лесной нищете.       Мара шла слегка впереди, не оборачиваясь, и Анка, осмелев, громким шёпотом спросила у Эскеля, переливая в голосе жалость и презрение.       — И что они, так живут?       Эскель покачал головой.       — А что им остается, малая? Может, в Вызиме им место есть? Или еще где?       Анка поежилась. Она-то всегда бездумно поддерживала разговоры, какие эти лесные эльфы все неблагодарные твари.       Мара бросила на неё жёсткий, пропитанный какой-то веселой злостью взгляд и Анка испугалась, что та все слышала. Но та если и слышала, то виду не подала.       Стоило Анке слезть с лошади, как эльфка бесцеремонным образом схватила её за подбородок, задрала голову Анки вверх и начала бесцеремонно что-то там себе высматривать, поворачивая Анкину голову.       — Ты какая же будешь? — с непонятной Анке ненавистью спросила она. — Вижу, что из наших… но красная или чёрная? Вроде красных немного осталось…       Эскель загородил Анку собой.       — Малая в Вызиме живёт. Тётушка лавку со снадобьями держит. Обернется — и будет у них ваша волшебная слюна. Вот и все — забудь о своих разборках!       Мара выгнула красивые рыжие брови и сплюнула на пол.       — Человеку продалась! А ты я смотрю неплохо осведомлен о наших делах, а?       Эскель глаза не опустил.       Протянул правую руку, сложил пальцы странным, почти немыслимые образом — маленький огненный шар завис над ладонью.       — А еще знаю, — ровно произнес Эскель, — чего вы боитесь больше всего. Малая со мной. Тронешь — убью.       Мара зашипела, как змея, и отпрянула — Анка с ужасом увидела, как верхняя губа поползла, деформируясь, вверх, и зубы у неё по-волчьи заострились.       — Сука ведьмачья! — выплюнула она. — Вот подожди, навещу я в Вызиме потом твой контрактик, ох, навещу!       Эскель на это только пожал плечами.       — Потом это уже будет не мой контракт. А значит — меня не касается.

×××

      Мара оставила их одних на пологом, поросшим обиженным буком и сочной, мясистой травой, которую кони сразу принялись жадно объедать. Шум эльфского лагеря за спиной постепенно раздражать перестал — часть эльфов куда-то ушла, а часть никакого внимания на путников не обращала.       Минуты зависали в воздухе часами. Циничное замечание Эскеля не задело Анку нисколько — даже наоборот, придало ей уверенности. Такой образ мыслей был правильным и знакомым.       Ведьмак, уселся на траву по-офирски, терпеливо и методично чистил меч.       — А что там за красные с чёрными? — решилась, наконец, и спросила Анка. Эскель, не отрываясь от своего занятия, невнятно пожал плечами.       — Два Клана воюют друг с другом насмерть. Как и у людей, — он почесал шрам и сплюнул, — как и у всех вообще.       Анка подсела к нему поближе.       — А почему их так называют?       Эскель хмыкнул.       — А вот тут, малая, загадки нет. Из-за меха.       Это было крайне интересно. Получается, что откровенно рыжая Мара точно должна была быть…       — А Мара — красная выходит? А я…чёрная?       Эскель криво улыбнулся.       — А вот и нет. То, как волколак выглядит в другой ипостаси, вообще ничего общего не имеет с тем, красный он или чёрный. Мара — вообще во второй ипостаси не человек, а эльф, если ты не заметила.       Это было как-то слишком.       — А ты их во всех ипостасях видел?       Эскель продолжал точить меч.       — Приходилось. Один раз проходил мимо деревни, которую чёрные вырезали.       Он посмотрел на Анку как-то слишком внимательно, как будто припоминая что-то. Анка вздохнула, а потом сделала чисто подростковый вывод.       — Ну и хрен с ними! Все равно из этой истории с превращением ни хрена не выйдет! Посидим сейчас ещё, да обратно в Вызиму отправимся. Эскель кивнул ей с согласным безразличие.       — Значит, отправимся. Но ночь переждем — как с хозяйкой с твоей и договаривались. И не дергайся ты так, никакой эльф тебя не тронет, иди вон действительно поищи цветочки свои, чтобы тетушкe все по чести доложили.       Предложение Эскеля звучало более чем логично, и Анка споро вскочила на ноги. Углубиться в это поле сочной травы, побродить в ней, добросовестно поискать то, чего никак не найдёшь, надо было обязательно. Вот-вот — она тетушке в деталях расскажет, как мясистые, вязкие стебли хлестали её по ногам и как она искала-искала, но ничегошеньки не нашла.       С того места, где сидел Эскель, поросшая папоротником лощина была видна как на ладони — если что, придет на помощь.       Поле сочной травы и папоротниковых листьев простиралось вольготно, неяркие лучи закатного солнца игриво проглядывали сквозь ажурные папоротниковые листы, подсвечивали их вязь. Зеленое море плескалось, насколько хватало глаз, и Анка невольно засмотрелась — в вызимской жизни такую красоту видеть не приходилось. Она легко вскочила и со всех ног побежала в лесную красоту, Эскель же сказал — волноваться не о чем.       Дневные краски постепенно стирались, и ночь мягкой поступью вступала в лес, принеся вместо дневной жары долгожданную свежесть.       Анка бежала сквозь пружинистую траву, не понимая и не задумываясь, почему чувством лёгкости наполняется все тело. Казалось, подпрыгни повыше, и полетишь. Все Анкины беспокойства, вся борьба, все желания растворились в этом беге, перестали быть значимыми.       Сначала робко, а потом все смелее на потемневшем небосводе проклевывалась одна звезда за другой. А потом взошла и желтая, похожая на кусок жирного масляного круга луна. По-хозяйски выкатилась и, сотрясши купол неба, пошла по своей положенной орбите.       Анка засмеялась от переполняющего её счастья — так все было хорошо и правильно. Забыв обо всем и обо всех, она бежала и бежала, перепрыгивала через мягкие кочки, и стебли папоротника хлестали её по ногам — фигура Эскеля на пригорке стала совсем крошечной, кажется, он вскочил на ноги и махал ей рукою, что-то крича.       Анка на бегу обернулась и увидела, что фигура, такая же, как и она, быстрая и лёгкая, бежит ей вслед. Ярко-рыжие, практически красные волосы взметнулись в темной траве, и Анка поняла — Мара.       Но это не имело значения. Тихие голоса, поющие из травы, звали Анку все дальше и дальше. Папоротник заволновался, зеленое море пошло новой волной и внутри него вспыхнули звезды, как отражение тех звёзд, что светили сверху. Анка ахнула.       Тётушка Аззи была права — папоротник действительно цвел.       Папоротниковые цветы запели и Анка, с ужасом, смешанным с безмерным удивлением, осознала, что слова этой песни про неё.       — Обернись, вернись, вернись… маленький волчок… — звали цветы, — вспомни, кто ты…       Анка с разбегу рухнула в зеленое море, раскинула руки и ноги, пытаясь слиться с этой зеленой благодатью, цветы потрясли на манер колокольчиков головами и пыльца с них, резко и дурно пахнущая, забралась Анке в ноздри.       Он вскинула голову и вздохнула пыльцу полной грудью, погружаясь в этот блаженный дурман. Анке вдруг показалась, что вокруг не трава, а бревенчатая, пахнущая свежим деревом изба — совершеннo непохожая на их вызимский дом.       Ощущение было такое, будто видишь в полудреме лёгкий сон, от которого в любой момент можешь очнуться. Вокруг двигались фигуры, слышались голоса, нереальные, однако ясные. Вот белокурая улыбчивая женщина, при взгляде на которую Анке вдруг непонятно и нестерпимо захотелось плакать, что-то, улыбаясь, говорила высокому широкоплечему мужчине, стоящему на пороге.       — …ах, вот спасибо вам, мастер ведьмак… и переночевать проблемы тоже не составит…       Мужчина был одет в знакомую шипастую красную куртку, и Анка подалась вперёд, пытаясь рассмотреть, и уже почти узнала, кто же это, как вдруг её внимание привлекло нечто иное.       На руках у женщины с белокурыми волосами сидела…она сама… Анка проморгалась…       Уж слишком часто она рассматривала эту физиономию с чуть раскосыми глазами, с щербинкой между двух передних зубов, чтоб не узнать. Чтобы не узнать, даже в трехлетнем ребенке.       Нет, не может быть.       Дверь за спиной туманной белокурой женщины вылетела с петель, и черные скалящиеся пасти оказались внутри, чёрная мгла и черная смерть. Мужчина выхватил меч, а белокурая женщина закричала и с нечеловеческой силой дернула здорового мужика за плечо, да так сильно, что тот почти к лавке отлетел.       — Спаси её, — и голос её перешел в рык.       Анка закричала и очнулась. Она билась в конвульсиях на мягкой папоротниковой траве и все её тело выворачивало наизнанку. Каждая мышца и каждый нерв вопили о боли, но что-то внутри подсказывало, что эта боль была правильной и нужной. Молчаливые звезды бесстрастно взирали на корчившуюся Анку.       Масляный блин жёлтой луны нерешительно задрожал, качнулся и поплыл совсем по другой орбите.       Анкина тонкая рука выгнулась, пальцы превратились в когти, и она с ужасом, смешанным с восхищением увидела, как обрастает смуглая кожа огненной густой шерстью. Ее тонкий, даже ещё не девичий стан рвался, ломался, деформировался в мощное, накачанное мыщцами звериное тело. Тысячи запахов, неясных раньше, вскружили ей голову, и она вздохнула новыми мощными лёгкими, открыла пасть с огромными зубами и облизнулась.       — Тварь, тварь, — услышала Анка сзади истерично женский визг. — Красная-таки тварь!       А потом звуки борьбы — и два тяжёлых тела упали рядом с ней на траву.       — Чёртов ведьмачина! Огонь убери!              Но Анка больше не боялась, она знала, что легко перекусит их всех надвое, если понадобится, их, вздумавших драться и шуметь.       Огромный волк, с шерстью такой красной, что, казалось, его лизали языки пламени, медленно поднялся с травы, тяжело опираясь на мощные лапы.       Рядом бесновалась Мара, которую железной хваткой удерживал сзади мужчина в красной шипастой куртке из Анкиного видения. С пригорка подбежали эльфы и тот самый Иорвет что-то сказал резко и громко, после чего Мара, зашипев, затихла. Но Эскель её не отпустил.       Потом Иорвет подошёл на два шага к красному волку поближе и хищно, одобрительно улыбнулся.       Волколак, раза в два превосходивший нормального волка по размерам, смотрел на него исподлобья и скалил острые зубы.       Иорвет довольно кивнул сам себе:       — Действительно, не человек!