Слияние

Золотой жемчуг извивался, ослепляя искрами, что отражались от её светлых волос, словно сама богиня Хатор спустилась на землю Кемет, приняв облик смертной женщины. Но богини Египта не танцуют так, как танцевала она.

В небесно-голубых глазах читалось нечто странное, не подвластное письменам Дома Жизни. Не иероглифы мудрости Тота, не священные знаки на стенах храмов — что-то иное, древнее и запретное, словно сама Исида шепнула ей тайны, которые не доверяют папирусу.

Тончайший льняной калазирис, почти прозрачный, облегал её тело, как вода обнимает тело пловца в водах Хапи. Сквозь ткань угадывалось всё: высокая грудь с розоватыми кругами сосцов, что вздрагивали и перекатывались в такт движениям, плоский живот с пупком, подобным чашечке лотоса, и крутые изгибы бёдер, на которые так и просилась мужская ладонь. Талия её была тонка — перехватить такой двумя ладонями, сжать, притянуть к себе...

Она двигалась не как египтянка, скованная правилами предков. В её танце жила дикая нубийская страсть, смешанная с чем-то чуждым. Она извивалась, как змея Урей на короне фараона — опасная, ядовитая, но безумно желанная. Пальцы с раскрашенными хной ногтями скользили по собственной коже, оставляя на бледых бёдрах призрачные следы.

Вдруг танец её прервался, замерло дыхание.

Медленно, с кошачьей грацией, она потянула тонкими пальцами за край одеяния у плеча. Ткань дрогнула, соскользнула на локоть, открывая взору гладкую кожу ключицы, поросшую мелкой испариной. Ещё мгновение, и льняная преграда упала к её ногам, собравшись у щиколоток прозрачной лужицей.

Девушка осталась стоять нагая, вся, от влажных от пота светлых волос до изящных ступней, касающихся прохладного камня. Она не прикрывалась, не стыдилась. Напротив, в небесно-голубых глазах вспыхнул вызов, тот самый древний огонь, что зажигал сердца мужчин ещё во времена первых фараонов.

Она кружилась в последний раз — медленно, томно, словно прощаясь. Золотой жемчуг на её бёдрах звенел тише, затихая, как затихает ветер пустыни перед закатом.

Она потянулась рукой вперёд, пальцы её коснулись пустоты и начали растворяться первыми, превращаясь в золотую пыль, похожую на песок, что ветер уносит в бескрайнюю пустыню.

Тело её истончалось, как тает утренний туман над водами Нила, когда Ра поднимается из-за горизонта.

Только золотая пыльца медленно оседала на каменный пол, и жемчуг, скатившись с невидимых бёдер, покатился в темноту, звеня всё тише... тише...

Каменный пол хранил прохладу. Жемчуг исчез. Осталась только тоска по той, что явилась из ниоткуда и ушла в никуда, оставив в сердце жар, который не остудит даже вечный холод ночной пустыни.

*** Сладкие ароматы цветов и лечебных трав, мешаясь с кислыми и горьковатыми отдушками, струились тонкими невидимыми нитями, обволакивая каменные стоды комнаты. Сквозь высокие, полукруглые окна, прорезанные в толще камня подобно глазам самого Гора, струился золотой свет великого Ра. Он просачивался горячими лучами, заставляя невольно щуриться, но даря жизнь каждому стеблю и каждому цветку, разложенному на грубых каменных плитах. У пуфика из тростника, стоящего у низкого столика, сидела девушка. Тонкая, как стебель папируса, в простом льняном калазирисе, что спускался с худого плеча, открывая смуглую, пахнущую миррой и солнцем кожу. Движения её длинных пальцев были точны и неторопливы — она измельчала в каменной ступке лепестки синего лотоса, погружаясь в работу целиком. Нану. Таково было её имя. Её волосы — не закрытые париком, как у знатных горожанок, — струились по спине тяжёлой волной. Они были чернее безлунной ночи в час, когда Апоп угрожает ладье Ра, чернее ила, что остаётся на полях после разлива Хапи. Густые, блестящие, они пахли кедровым маслом и были заплетены в десятки тугих косичек, которые мягко покачивались при каждом её движении, открывая взору изящную линию шеи. Когда она склонялась ниже, солнечный свет падал на её лицо, и становились видны глаза. Большие, миндалевидные, они казались двумя драгоценными камнями, вправленными в смуглую оправу век. Цвета разлива Великой Реки, в глубине их тёплой кари, словно сама земля Кемет, плясали изумрудные искры, подобные молодым росткам папируса у берега. Длинные, загнутые кверху ресницы отбрасывали лёгкую тень на скулы, когда она моргала, а пухлые, чуть тронутые кармином губы были сосредоточенно сжаты. Худые ключицы выступали над краем одежды, руки были тонки, но жилисты — в них чувствовалась не слабость, а гибкая сила тростника, что гнётся, но не ломается под ветром пустыни. Вся она казалась сотканной из теней и света: юная, как первый день месяца Перет, но уже несущая в своих руках тайны, что хранят свитки Дома Жизни. Она замерла на миг, прислушиваясь к шороху трав за окном, и в её ухе блеснула маленькая серёжка — крошечный скарабей из зелёного фаянса, хранитель удачи Хепри. Амулет на её груди синий уаджет, Глаз Гора, качнулся на льняном шнуре, словно проверяя, защищена ли хозяйка от ошибок и злых духов в этот новый день, дарованный Ра. — Нану! Ай! Кто же так трёт? Она сейчас совсем испарится из твоих рук! — зацокала наставница Оджит, всплеснув сухими, словно папирус, ладонями. — Учила тебя, бестолковая: сила есть — ума не надо?! Или слепая ты, как крот подземный? Не чувствуешь, до чего нежное тело цветка? Ему ласка нужна, а не твои грубые толчки! — О мой Ра! — выдохнула Нану, вздрогнув, будто очнулась от глубокого сна. Пальцы её замерли над ступкой. — Я задумалась… так глубоко погрязла в своих мыслях, что совсем не заметила! — У тебя лотоса что ли в избытке? — Оджит прищурила глаза, тёмные, как корабельная смола, и упёрла кулаки в бока. — Или, может, сок граната ударил в голову? Чтобы я видела такое отношение к священным дарам полей! — Я прошу прощения! — Нану распахнула свои глаза цвета нильской воды так широко, словно хотела утопить в них гнев наставницы. Но старую жрицу Сохмет этим не проймёшь. Перед ней стояла женщина, чьи морщины могли бы рассказать больше множества дебен свитков. Пристарелая, но сухая и прямая, как тростниковая палка, которой били нерадивых учениц. Одежды её были такими же простыми, как у всех, но на шее… На шее висел золотой ускх — широкое ожерелье с изображением Глаза Гора, инкрустированное лазуритом и сердоликом. Он переливался в лучах утреннего Ра, подмигивал зелёным и синим, ловил свет и бросал блики на стены. Он мозолил глаза каждой практикантке изо дня в день: такой манящий, желанный, тяжёлый. Знак высшего посвящения. Знак того, что ты больше не трёшь травы, а лечишь людей. — Смотреть сюда! — Оджит ткнула пальцем в ступку. — Лепесток к лепестку. Не дави, а гладь. Представь, что это не лотос, а кожа любимого. Нану закусила губу и попыталась снова. Но пальцы не слушались. Мысли уплывали в те странные, сладкие видения, что мучили её последние ночи. — Опять не так! — всплеснула руками наставница. — Да что с тобой сегодня, девочка?! Или джинны вселились?! Хочешь, чтобы твои больные от твоего лечения разбегались быстрее, чем гиены от льва? С каждым словом Оджит Нану чувствовала, как обида закипает в груди, поднимается к горлу горьким комком. Пальцы сжались. Она с громким стуком бросила ступку на каменный стол — пестик жалобно звякнул — и откинулась назад, сгорбившись, уставившись в одну точку. Глаза защипало. Тонкие плечи поникли. И тут в спину ей ткнулось что-то тёплое. К ней спиной к спине сидела соседка. Не оборачиваясь, та ловко протянула назад руку с горстью мелко истолчённой зелёной пыльцы. — Нану… не злись, — раздался насмешливый шёпот за спиной. — Внюхни мелиссы. Нану покосилась на протянутую через плечо ладонь. В горстке смуглых пальцев темнела измельчённая трава, от которой тянуло свежестью — лимонной, холодной, резкой. — Это Та-Сети собирали у третьего порога, — продолжал шептать голос, в котором явно проступали смешливые нотки. — Лучшее средство от дурного настроения и глупых мыслей. Нану закатила глаза к потолку. — Отстань, Таса. — Ну внюхни-нюхни, — ладонь ткнулась ей прямо в лицо, настойчиво, почти нахально. — Говорят, если глубоко вдохнуть, даже самая противная наставница превращается в цветущий лотос. — Таса! Нану только сильнее сгорбилась и заныла, уткнувшись носом в колени. А где-то сзади тихо посмеивалась та, что умела превращать обиду в досаду, а досаду в желание треснуть её чем-нибудь тяжёлым. Но по-дружески, конечно. — Я хочу, чтобы она… — кивок в сторону удаляющейся Оджит, — …провалилась в Дуат хоть на один день. — Тише! — соседка дёрнулась и быстро убрала руку, оглядываясь. — Услышит — и мы обе пойдём полы в храме мыть. Голыми руками и без воды. А в углу комнаты, у высокого окна, стояла забытая кем-то корзина с синими цветами лотоса. Они только раскрылись навстречу солнцу и, казалось, тянули свои головки туда, где в золотых лучах Ра плясали пылинки, похожие на ту самую девушку из сна Нану. Выйдя в светлый коридор, что тянулся между белыми каменными колоннами, девушки облокотились на перила длинного балкона. Внизу раскинулся небольшой городок — тесное гнездо из глинобитных домов с плоскими крышами, где сушилось бельё и спали в полуденный зной уставшие от жары кошки. Узкие улочки вились меж жилищ, как змеи, и по ним сновали люди: женщины в простых льняных калазирисах несли на головах корзины с лепёшками, дети с криками гоняли тощую собаку, а старик у фонтана поил осла, приговаривая что-то ласковое и ругательное одновременно. Пальмы тянули свои косматые головы к небу, и ветер доносил запах жареного лука, и речной воды. Нану устало протёрла лицо ладонью, потом обернулась — и замерла. В соседнем коридоре, отделённом только неглубоким внутренним двором, стояли они. Молодые лекари-практиканты в одних лишь коротких шендитах — набедренных повязках из тончайшего льна, почти прозрачного, белого, как соль на караване. Ткань облегала смуглые бёдра, спадала складками спереди, но ничего не скрывала, а только дразнила. Нану смотрела уныло. Смотрела с очевидным, почти болезненным желанием. — Нану! — отдёрнула подруга, щипая её за локоть. — Ты уже изнемогаешь, да? Так хочется прикоснуться? Хоть кончиком пальца пощекотать их за маленькие влажненькие… — Таса, прекрати! — Нану дёрнулась, но взгляд не отвела. — Ну, может, они и не маленькие, — задумчиво протянула Таса, склонив голову к плечу. Кудрявая, с вечно озорными глазами, она улыбнулась, ехидно прикусывая губу. — Может, они большие и твёрдые… как тесто, которое мать моей матери месила на праздник Осириса. — Тьфу на тебя! — фыркнула Нану, но щёки её предательски потеплели. Таса всегда любила поглядеть на молодые телеса и пообсуждать их с таким смаком, будто речь шла о спелых плодах на базаре. Но им было дозволено только смотреть. Во время учёбы никаких романов, никаких тайных встреч, а уж тем более с однокурсниками. Правила, высеченные в камне ещё при первых фараонах, гласили: ученица Дома Жизни принадлежит только знаниям, пока не получит свой амулет. Нану огорчённо надула губы, отчего они стали ещё пухлее и соблазнительнее. — Смотри на них, — выдохнула она. — Они же на грани полного оголения. Расходились тут, только гневят богиню Мут. — Они — дополнительные испытания, — философски заметила Таса, поправляя сбившийся на груди калазирис. — Ты же как лекарь не сможешь сорваться, если перед тобой молодой пациент оголит плечо. — Но тут не плечо, — Нану обвела рукой воздух, пытаясь охватить всю картину разом, — и даже не ключица! Там абсолютно всё доступно моему взору! — Ну я же говорю, — последние гласные Таса протянула сладко, по-лисьи щурясь на мальчиков, которые, кстати, тоже поглядывали в их сторону с не меньшим интересом, — это испытание. Богиня Сохмет проверяет нас на стойкость. — Почему нам ничего нельзя?! — голос Нану истерично сорвался. Она всплеснула руками, будто в проигранной схватке, и откинулась назад. — Когда я выйду отсюда, клянусь всеми духами Дуата, я мигом сорвусь на первого попавшегося молодняка! — Вот-вот, — подхватила Таса, — а я захвачу двух. Чтобы не скучать. Нану скрестила руки на груди и гордо, поддержав наклон беседы, взглянула на подругу сверху вниз. Она была немного выше — тонкая, длинноногая, и это придавало её позам особую стать. Таса не обижалась: она вообще была не низкорослой, просто Нану опережала многих девушек ростом, и это ей ничуть не мешало. Наоборот, выделяло среди прочих. — Сольёмся в дуэте? — Таса бросила аналогичный взгляд на собеседницу, вызывающе вскинув бровь. — В дуэте? — Нану фыркнула, но в глазах заплясали искры. — Я скорее соберу целый хор. Они рассмеялись. Один из парней обернулся и, кажется, даже приободрился, расправив плечи. Тонкая ткань его шендита колыхнулась, и Нану пришлось схватить Тас за руку, чтобы не застонать вслух. — Всё, — выдохнула она, отворачиваясь. — Идём. Следующий урок: изучение состава священных мазей в перет-анх. Если мы опоздаем, Оджит сдерет с нас кожу и набьёт ею подушки для храма. — Звучит как угроза, — хмыкнула Таса, но послушно поплелась следом. Их тени скользнули по белому камню колонн и исчезли в проёме двери, ведущей вглубь Дома Жизни. А внизу, в городке, всё так же кричали дети, осёл пил воду, и женщины несли на головах корзины с лепёшками, пахнущими луком и вечностью. *** После еще пары бурных уроков, когда солнце уже устало от дневной жары и начало медленно клониться за горизонт, окрашивая небо в медовые тона, Нану растянулась на низком каменном диване во внутреннем дворике общежития. Она лежала на спине, положив тонкую руку на спинку дивана, и лениво потягивала разбавленное вино из глиняной чаши: кисловатое, чуть терпкое, спасительное после дня, полного наставницких воплей и травяной пыли. Веки тяжелели, пальцы ног приятно ныли. Хотелось раствориться в этом покое, как растворяется сахар в воде. — Ты как раздавленный финик, — заметила Таса где-то слева, но Нану даже не открыла глаз. Вокруг, на циновках и диванах, разбрелись другие девушки. Кто-то тоже пил вино, отдыхая после трудов праведных, кто-то всё еще корпел над склянками, помешивая снадобья при тусклом свете масляных ламп — вечные отличницы, лишенные чувства меры. Лишь пара из них лениво скользнула взглядом по фигуре, что появилась в проеме арки, но сил на любопытство уже не осталось. В отличие от Тасы. — О-о-о, — выдохнула она так, что Нану всё-таки приоткрыла один глаз. В проеме стоял он. Смуглый, плечистый, с темными волосами, что падали ниже ушей мягкими волнами, пахнущими, кажется, кедром и солнцем. Глаза его были странного, редкостного цвета: золотистые, как расплавленный мед, как янтарь, что привозят купцы из далеких земель. Губы манящие, чуть припухлые, тронутые лёгкой улыбкой, от которой у нормальной девушки должны были подкоситься колени. Нану высоко подняла брови, вскинув их почти до корней волос. В этом жесте читалось одно: «Он совсем рассудком двинулся?» Потому что вот так просто подойти к женской половине в неурочный час? Даже смотреть друг на друга во время занятий и то позволялось с оглядкой, а тут явился, как к себе в покои. — Приветствую, милые дамы, — его голос обволакивал, как теплый мед. Взгляд скользнул по ним, он зрительно обнял каждую — легко, но цепко, с милой, почти невинной улыбкой. — Не позволите ли присоединиться? — Брысь, — шикнула Нану, выгнув губу в ироничной усмешке. Сердце, правда, стукнуло где-то у горла, но она бы скорее умерла, чем показала это. — Ну конеечно! — тут же вклинилась Таса, подаваясь вперед с горящими глазами. — Если только ты безумно захотел лишиться головы, балбес! Тут же женская половина, ты хоть понимаешь, что Оджит сделает с твоей… — А вы не в курсе? — перебил он мягко, скрестив руки на груди. И посмотрел на них сверху вниз, но не свысока, а с хитринкой, словно на несмышленых детей, которые упустили самую важную новость. — Хари-риту смягчил правила для третьекурсников. Дал дозволение общению после уроков между женщинами и мужчинами. — Это где о таком слыхано? — с четким, почти оскорбленным недоверием промолвила Нану. Она даже приподнялась на локтях, забыв про вино. — Где было слыхано, — он чуть наклонил голову, и золотистые глаза блеснули в лучах заката, — там вы уж точное не слушали.  Парень явно был не из простых. Слова его оборачивались вокруг колкостей Нану, как змея вокруг тростника, — уворачивались ловко, с изяществом, от которого хотелось то ли придушить его, то ли зааплодировать. Нану такие безумно раздражали. И безумно нравились. Она откинулась обратно на диван, сделала большой глоток вина и уставилась в потолок, где плясали тени от закатного солнца. — Допустим, — бросила она в пространство. — И что дальше? Присядешь? Или так и будешь стоять истуканом, загораживая нам свет? Таса за спиной тихо захихикала, предвкушая представление. А парень — имени его никто еще не спросил — шагнул вперед, не дожидаясь повторного приглашения. Легко, уверенно, словно всю жизнь только и делал, что пробирался сквозь женские стройные ряды. Его бархатистая кожа сияла под лучами закатного солнца, словно медовый сладкий камень, что привозят из страны Пунт. Расслабленный живот с едва заметным прессом из четырёх кубиков будто тонко прорисован кистью искусного писца на свитке папируса: ни грамма лишнего, только мягкая сила молодого тела. Волосы, тёмные и густые, колыхались под лёгким ветерком, что залетал во дворик с реки, шепчась с пальмами. Он лежал, закрыв глаза, и чёрные ресницы его отбрасывали длинные тени на скулы, настолько длинные, что хотелось провести по ним пальцем, проверить, настоящие ли. Таса вцепилась в руку Нану так, будто тонула, и зашептала сладко, с нервной нетерпеливостью, от которой у самой Нану мурашки побежали по спине: — Боги великие, он прекрасен! И так близок! Запретный плод стал дозволенным, Нану! Ты понимаешь? Мы можем... ну... просто смотреть! Но близко! Очень близко! — Таса, тише, — Нану дёрнула рукой, но подруга держала мёртвой хваткой. — Я думаю, этот несмышлёный плод совсем не сладкий нектар, а непотребный овощ. Он же просто лгун! Пришёл сюда поглазеть на молодых девушек, как шакал на цыплят. — Девушки... — раздался ленивый, бархатный голос. Парень даже не открыл глаз. Только краем век глянул на них, но этот взгляд стрельнул, как яркая вспышка солнца от полированного металла. — Я совсем рядом, — продолжил он с улыбкой, — и всё слышу. — Чего уши расставил? — Нану подалась вперёд, сверкая янтарными глазами. — Как легко зашёл, так легко и выйдешь отсюда, если будешь продолжать себя так вести в присутствии дам! Мы тебе не игрушки для праздного вечера! — Ну как же ты так можешь, Нану, — Таса дотронулась до руки подруги, будто останавливая и усмиряя её пыл, хотя глаза её горели не меньшим огнём, просто направленным совсем в другую сторону. — Ты даже имени его не знаешь, а уже так негативно настроена. Может, он послан самим Амоном-Ра? — Вот-вот, Нану! — беспристрастно, нагло, с ленцой в голосе произнёс парень. И тут произошло нечто, от чего у Тасы челюсть отвисла, а у Нану внутри всё перевернулось. Он потянулся, как сытая кошка, и, не спрашивая, без ноты сомнения, взял из её руки чашу с вином. Поднёс к губам, к этим манящим, чуть припухлым губам, и сделал смачный, долгий глоток. Глотнул так, будто пил не разбавленное кислое пойло уставшей практикантки, а нектар самой Хатор. Кадык его дёрнулся. На губах осталась тёмная капля. Язык скользнул, слизывая её. И только потом он вернул чашу на место, поставил на столик рядом с хозяйкой. Нану замерла. Пальцы её, сжимавшие глиняные бока, побелели. В глазах цвета нильского разлива мелькнуло что-то опасное. Таса рядом тихо, но отчётливо прошептала: — О, Исида-мать... Он украл твоё вино. Ты убьёшь его или поцелуешь? Парень открыл свои наглые, но такие восхитительные глаза, и посмотрел на Нану с лёгким прищуром. — Меня зовут Рамсес.