Ошибка природы

Кабинет директора всегда казался Чимину местом, пахнущим пылью и нафталином. Сегодня здесь витал еще и запах горелого кофе и чужого, тяжелого гнева. Директор Кан не сидел — он восседал за своим массивным столом, барабаня пальцами по полированной поверхности. Звук получался глухим, как отдаленные раскаты грома. Перед ним стоял Чимин — навытяжку, но не сломленно. Руки сложены за спиной, подбородок поднят ровно настолько, чтобы не выглядеть вызывающе, но и не ронять достоинства. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — голос директора звенел от с трудом сдерживаемой ярости. — Ты, омега, посмел поднять руку на альфу! Да еще какого альфы сын! Я полчаса успокаивал его родителей! Они грозились забрать заявление, писать в министерство, требовать твоего исключения! Чимин молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь желваки на скулах слегка обозначились. - Ты слышишь меня?! — директор повысил голос. — Ты хоть слово можешь сказать в свое оправдание? Или мне сразу вызывать твоих родителей и готовить приказ? Чимин медленно выдохнул. Когда он заговорил, голос его был тих, но в этой тишине звенела сталь: — Я не буду извиняться. Директор поперхнулся воздухом. Он ожидал слез, мольбы, обещаний исправиться — обычной омежьей тактики спасения. Но этот школьник смотрел на него так, словно это директор сейчас должен отчитываться. — Что ты сказал? — переспросил директор, подавшись вперед. — Я сказал, что поступил правильно. — Чимин сделал полшага вперед, и это движение заставило директора инстинктивно откинуться на спинку кресла. — Тот альфа, чьи родители тут рыдали полчаса, уже две недели терроризирует омег из младших классов. В коридоре, за школой, в столовой. Он позволяет себе грязные прикосновения, мерзкие шуточки, а когда девочки плачут — он смеется. — Это не твое дело! — перебил директор. — Есть учителя, есть старосты, есть, в конце концов, их родители! А ты — хулиган, который решил поиграть в героя! — Учителя? — в голосе Чимина впервые проскользнула горькая усмешка. — Те, кто предпочитает не замечать, потому что этот альфа — сын важных людей? Те, кто говорят «сами разбирайтесь»? Директор побагровел. — Не смей так говорить о педагогах! — А вы не смейте закрывать глаза на то, что творится в вашей школе. — Чимин говорил ровно, но каждое слово падало, как камень в стоячую воду. — Сегодня на большой перемене он загнал трех девочек-омег в угол у спортзала. Они плакали, просили остановиться, а он расстегивал ремень и говорил, что сейчас покажет им, для чего созданы омеги. Я проходил мимо. Тишина в кабинете стала абсолютной. Даже пальцы директора перестали барабанить по столу. — Я попросил его остановиться, — продолжил Чимин. — Он послал меня и сказал, что я, как омега, вообще должен молчать и радоваться, что он до меня еще не добрался. И тогда я ударил. Один раз. Так, чтобы он запомнил, что омеги — не вещи, не игрушки и не бессловесные тени. Директор смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В глубине его глаз мелькнуло что-то, похожее на уважение, но он быстро задавил это чувство. — Ты понимаешь, что создал прецедент? — уже тише спросил он. — Теперь любой альфа, которого ударит омега... — Будет знать, что за свои поступки придется отвечать, — перебил Чимин. — Простите, господин директор, но если школа не защищает слабых, слабые имеют право защищать себя сами. Я не жалею о том, что сделал. И если придется, сделаю это снова. Он говорил это так спокойно, так уверенно, что директор вдруг понял: перед ним не просто строптивый ученик. Перед ним — человек с кристально чистой совестью, которую не сломать угрозами и не купить посулами. — Иди, — устало махнул рукой директор. — Я подумаю, что делать. Чимин коротко кивнул и направился к двери. У самого порога он обернулся. В падающем из окна свете его профиль казался высеченным из мрамора. — Знаете, — тихо сказал он, — те девочки, которых он обижал, сегодня впервые за две недели спокойно уснули. Они знают, что есть тот, кто их защитит. Стоит ли мое наказание этого? Оно стоит. Дверь за ним мягко закрылась. А директор еще долго сидел в наступившей тишине, глядя на свое отражение в полировке стола и думая о том, что настоящий альфа определяется вовсе не по вторичным половым признакам. В школе, где пахнет мелом, молодостью и потом, где иерархия выстраивается быстрее, чем в любом взрослом коллективе, Чимин был исключением, которое ломало все правила. Коридор школы встретил Чимина гулом голосов из-за закрытых дверей классов и запахом дешевого школьного обеда, доносящимся со стороны столовой. Он шел медленно, позволяя себе ту роскошь, которую редко давал в обычной жизни, — думать. Каблуки его ботинок отбивали четкий ритм по кафельному полу, и в этом ритме пульсировала одна и та же мысль: почему устроено так несправедливо? Почему альфы с пеленок растут с чувством, что им все дозволено? Их значение в этом мире превышено настолько, что они перестали замечать границы. Они врываются в пространство других, не спрашивая разрешения. Они берут то, что хотят. Они ломают тех, кто слабее, и называют это «естественным отбором». Чимин сжал кулаки в карманах брюк. Сколько раз он наблюдал эту картину: альфа в столовой лезет без очереди, и никто не смеет ему слова сказать. Альфа на уроке перебивает учителя, и учитель терпит, потому что «альфы — они такие, у них энергия». Альфа обижает омегу, и омега виноват сам — «спровоцировал», «не так посмотрел», «слишком вызывающе пахнет». Общество само выстроило этот пьедестал, а теперь удивляется, что те, кто на нем стоят, плюют вниз на всех остальных. Чимин остановился у окна на секунду, глядя на школьный двор. Там, на скамейке, сидела парочка — альфа и омега. Альфа что-то увлеченно рассказывал, размахивая руками, а омега слушал, склонив голову, с той особой, пугающей покорностью, которую Чимин ненавидел больше всего на свете. Не потому, что осуждал омег. А потому, что знал: эту покорность в них воспитали. Сломали, чтобы построить заново — удобными, тихими, безропотными. — Не дождутся, — прошептал Чимин одними губами и толкнул дверь своего класса. Урок уже шел. Учитель математики, пожилой бета с вечно уставшими глазами, даже не прервался, только кивнул в сторону свободного места. Чимин бесшумно скользнул к своей парте у окна, стараясь не привлекать внимания.Чимин скользнул за свою парту у окна, стараясь не привлекать внимания. Рюкзак бесшумно опустился на пол. Чимин расстегнул молнию, достал тетрадь и открыл ее, чтобы записывать. И замер. Из тетради выпал листок. Вернее, не просто листок, а вырванная страница из манги. Глянцевая бумага, японские иероглифы на полях, и в центре — рисунок. Четкий, детализированный, непристойный. Чимин почувствовал, как кровь приливает к щекам. На картинке была изображена постельная сцена. Альфа и омега в откровенной позе, в той самой, которую обычно прячут под прилавками и не показывают несовершеннолетним. Но дело было даже не в самой картинке. Дело было в подписях. Над омегой корявым, но разборчивым почерком было выведено: «Чимин». А над альфой, склонившимся над ним, красовалась вторая надпись: «Чонгук». Мир вокруг сузился до размера этого проклятого листка. Чимин слышал, как учитель что-то говорит у доски, как скрипят ручки одноклассников, как за окном чирикают птицы, — но все это звучало далеко, будто через толщу воды. Руки слегка дрожали. Не от страха. От ярости. Кто-то залез в его рюкзак. Кто-то открыл его тетрадь, пока Чимин был у директора. Кто-то вложил эту мерзость сюда, чтобы он нашел ее на глазах у всего класса. Чтобы унизить. Чтобы поставить на место. Чтобы напомнить, что он всего лишь омега, который должен знать свое место. Чимин сжал край листка, собираясь разорвать его в клочья.И в этот момент он почувствовал это. Взгляд. Тяжелый, прожигающий, наглый. Чимин резко повернул голову. Чонгук сидел на своем месте через два ряда. Но вместо того чтобы делать вид, что учится, он смотрел прямо на Чимина. И улыбался. Эта улыбка была подобна пощечине. Самодовольная, легкая, с едва заметным прищуром темных глаз. Уголки губ приподняты, в глазах пляшут чертики. Он выглядел так, словно знал какую-то тайну, словно наслаждался происходящим. А потом, поймав взгляд Чимина, Чонгук медленно, с ленивой грацией сытого кота, опустил глаза вниз. Достал из кармана телефон. И принялся листать что-то, постукивая пальцем по экрану, словно ничего не произошло. Словно он только что не смотрел на Чимина с этой мерзкой, наглой улыбкой.