Алый дождь

      Полумрак тесной караоке-комнаты дрожал рваными вспышками неонового света. Воздух густо пропитался запахом пролитого спиртного, озона и крови. На полу, среди осколков стекла и перевёрнутых стульев, лежал Тилл. Горло стягивала тугая полоска металлического ошейника — символ рабства, который он ненавидел всей душой. В ушах ещё звенели крики и шипение чужого языка — настойчивые приказы спеть, оскорбления — звук ударов и собственный хриплый вскрик, когда его повалили на стол. Тилл с трудом разлепил опухшие веки. Мир вокруг плыл, окрашенный красноватыми пятнами — то ли от неоновых ламп, то ли от крови, сбегающей тонкой струйкой над бровью. Он едва различал контуры мебели: смутные силуэты диванов у стены, разбитый экран караоке, чей тусклый свет бил прямо в глаза.       Во рту было сухо и горько. На губах ощущался привкус крови вперемешку с металлом — остаток кляпа, которым инопланетяне заткнули ему рот, после того как сломили его сопротивление. События последних минут смутно ворочались в сознании: жадные лапы, рвущие одежду, холодный стол, к которому его прижимали щекой… Затем темнота, размытые видения: Мизи, улыбка на любимом лице и чей-то детский голос из далёкого прошлого. Он помнил, как тянулся к этим призрачным образам, умоляя не оставлять его одного во тьме. Но вместо них к нему вернулась реальность — гнетущая, болезненная. Невыносимая.       Тилл попытался шевельнуться. Тело отозвалось тупой болью: рёбра саднили от ударов, запястья горели — он сообразил, что его руки всё ещё стянуты за спиной. Кто-то связал их тёмным ремнём, и тугой узел впивался в кожу на запястьях. Пошевелив пальцами, он застонал сквозь стиснутые зубы: боль возродилась резче, реальнее, возвращая сознание. Он был жив. Хотя в эту секунду не был уверен, рад ли этому.       Вдруг прохладные пальцы осторожно коснулись его щеки, стирая кровь. Тилл дёрнулся было от неожиданности, инстинктивно пытаясь отползти, но тут же замер, узнав того, кто склонился над ним. Иван.       Иван стоял на одном колене рядом; в дрожащем разноцветном свете его лицо казалось высеченным из мрамора: напряжённые скулы, тёмные глаза, в глубине которых метались огни неона. Он выглядел испуганным и взбешённым одновременно: тонкие брови сдвинуты, губы поджаты. Но его прикосновение оставалось бережным: платок в руке осторожно стирал кровь. Иван сорвал кляп, вынул тряпичный комок изо рта друга. Теперь он легонько придерживал ладонью подбородок Тилла, всматриваясь ему в глаза.       — Тилл… — тихо позвал он хрипловато, — ты меня слышишь?       Тилл моргнул несколько раз, приходя в себя. Из горла вырвался хриплый звук, но ни слова не получилось: пересохшее горло и боль во рту мешали говорить. Он лишь едва заметно кивнул. Иван, видимо, поняв, что тот не может отвечать, свободной рукой коснулся его плеча.       — Нужно уходить отсюда, — прошептал он быстро, тревожно оглядываясь на приоткрытую дверь. — Они могут вернуться… Чёрт, как же тебя…       Он осёкся, заметив связанные за спиной руки. В глазах Ивана сверкнула ярость. Не тратя слов, он присел ближе и принялся развязывать ремень. Кожа на запястьях припухла и стёрлась до крови; каждый неосторожный рывок отдавался острой болью. Тилл едва сдерживался, чтобы не застонать снова. Наконец путы поддались, и пальцы Ивана ловко высвободили руки. Он откинул ремень в сторону, словно это была змея, способная вновь обвить жертву.       Тилл с трудом пошевелился, освобождённые руки беспомощно дрожали. Иван сразу поддержал его под плечи.       — Поднять тебя сможем? Держись за меня… — голос Ивана звучал тихо, ровно, но в нём пряталось напряжение.       Он перекинул руку Тилла себе за шею и осторожно привстал, помогая ему. Тилл содрогнулся от боли — в груди вспыхнуло горячее эхо наверняка сломанных рёбер или, по крайней мере, сильных ушибов. Мир снова померк у него перед глазами. Он выругался шёпотом и в ту же секунду почувствовал, как Иван крепче обнял его, не давая опуститься обратно на пол.       — Терпи… прошу, ещё чуть-чуть, — выдохнул Иван ему в ухо. Тилл кивнул, стиснув зубы.       Немного передохнув, он заставил себя разогнуть затёкшие ноги. Опираясь на надёжные руки Ивана, сумел подняться сначала на колени, а затем, шатаясь, на ноги. Иван не отступал ни на шаг, прижимаясь боком, чтобы подхватить, если Тилл рухнет. Некоторое время они так и стояли посреди разгромленной комнаты: один еле держался на ногах, второй — обвив рукой его талию и приняв вес на себя. Тилл слышал, как гулко и часто бьётся сердце Ивана — прямо у своего виска. Такое близкое, почти родное. С детства Тилл не помнил иных моментов, когда кто-то держал его так — крепко и вместе с тем бережно.       Иван первым нарушил молчание:       — Получится идти? Я помогу.       Он уже направлял Тилла к выходу, краем глаза следя за дверью.       Тилл вполголоса выдавил:       — Попробую… — слова давались ему с трудом, горло саднило, будто его царапало осколками.       Осторожно, мелкими шагами они двинулись к двери. Иван прижимал Тилла к себе, принимая на себя его шаткую тяжесть. За дверью тускло мерцал коридор дежурным освещением. Никого — видно, инопланетяне покинули зал, уверенные, что человек никуда не денется в таком состоянии. Иван осторожно вывел их наружу. Каждый шаг отзывался в теле Тилла тупой болью, но он лишь сильнее опирался на Ивана и упрямо переставлял ноги. Он не хотел оставаться там, где совсем недавно над ним издевались — лучше уж коридор, любая неизвестность, лишь бы подальше от сладковатого запаха разлитого спиртного и унижения.       Они шли медленно, практически крадучись. Иван знал дорогу — видимо, ему доводилось бывать здесь раньше или он присмотрел путь, пока искал Тилла. Узкий коридор вывел их к лестнице. Каждый спуск по ступеньке отзывался толчком боли в теле, и вскоре дышать стало трудно — в ушах снова зашумело, мир накренился. Тилл споткнулся и упал бы, если бы сильная рука не поддержала его под локоть.       — Ещё чуть-чуть… Держись, — повторял Иван, почти не переводя дыхание, хотя ему самому приходилось фактически тащить друга на себе. Горячее напряжённое тело прижималось к Тиллу сбоку; сквозь тонкую ткань футболки он чувствовал, как вздымается и опадает чужая грудь на каждом вдохе.       Миновав лестницу, они очутились в другом коридоре, более широком. Здесь свет горел ярче, бил в глаза холодный белый неон. От неожиданной резкой ясности Тилл зажмурился и чуть было не поскользнулся на мокром полу: под ногами темнел слой воды, тянувшийся от двери с надписью «Чёрный ход». С улицы доносился плеск — шёл дождь. Вероятно, та же непогода и прогнала сейчас лишних наблюдателей. Иван повёл Тилла дальше, прочь от выхода, по коридору. Наконец они остановились у неприметной двери из серого металла. Иван быстро набрал код на панели — щелчок, и замок отворился.       — Заходи, — тихо сказал он, придерживая Тилла.       Тот, не раздумывая, переступил порог. Иван вошёл следом и запер дверь на замок изнутри.       Комната встретила их полумраком и тишиной. Это было небольшое помещение без окон — скорее всего, одна из вспомогательных комнат для участников, которых размещали неподалёку от сцены. Вдоль стены стоял узкий диван, рядом — стол с какими-то приборами. В углу тускло мигал индикатор кондиционера. Иван помог Тиллу добраться до дивана — тот опустился на жёсткое сиденье и вытянул перед собой дрожащие ноги. Каждая мышца ныла от усталости и боли, но, по крайней мере, здесь было безопасно и тихо.       Иван присел рядом, положив ладонь рядом с бедром Тилла, словно боясь, что тот потеряет сознание. Некоторое время оба молчали. В тишине были слышны лишь их тяжёлое дыхание и шум дождя, доносившийся из вентиляционной трубы, выходящей на улицу.       Тилл откинул голову на стену и прикрыл глаза. Острое осознание своего положения накатывало холодной волной. Мизи исчезла. Он не уберёг её. Всё зря. Даже боль в теле теперь казалась несущественной — она лишь подтверждала неизбежность конца. В памяти всплыло объявление на экране: «Противником в следующем раунде будет Иван». Злая усмешка скривила губы Тилла — как же насмешливо устроена эта бойня. Они оба дошли до финальных этапов только затем, чтобы сцепиться друг с другом перед ликующим залом инопланетян. И неважно, кто победит — ведь один из них умрёт. Скорее всего, это будет он, Тилл, потому что внутри него уже не осталось воли бороться. Да и нужно ли? Без Мизи мир опустел. Он стиснул веки крепче, чтобы не выдать отчаяния.       — Они показали мне… — начал он вдруг хрипло, сам не зная, зачем говорит это, — статью о Мизи. Будто она… сбежала или была устранена. Её нет. — Он горько усмехнулся, не отрывая затылка от холодной стены позади. — У меня ничего не вышло, Иван. Я не сумел её защитить.       В тоне Тилла не было слёз, лишь пустота. Иван молчал, но его пальцы чуть сжали колено друга в немом сочувствии. Спустя несколько секунд он тихо сказал:       — Мы не знаем точно, что с ней. Возможно… возможно, она жива.       Тилл покачал головой, не открывая глаз.       — Неважно. Для меня всё кончено, понимаешь? — его голос звучал отрешённо, словно говорил кто-то другой. — Хоть сейчас, хоть в следующем раунде… разницы нет. — Он слышал, как напрягся Иван, уловил боковым зрением, как тот резко повернул к нему лицо. Но продолжал говорить, будто выплёвывая слова: — Я не боюсь умереть. Теперь… теперь мне кажется, это единственный выход.       Иван судорожно втянул воздух. В одно мгновение он развернул Тилла за плечи к себе. Тот нехотя открыл глаза. Лицо Ивана было совсем близко, искажённое болью — не физической, но душевной.       — Не говори так, — выдохнул он хрипло. — Не смей. Ты не должен сдаваться.       Тилл слабо усмехнулся — уголки губ дёрнулись безрадостно.       — Почему? Разве есть смысл продолжать эту муку? — спросил он, глядя прямо в чёрные глаза напротив. — Что меня ждёт, Иван? Ещё один раунд. Потом ещё. И всё на потеху тех, кто держит нас на цепи. — Он медленно покачал головой. — Нет. У меня больше нет ни сил, ни желания. Пусть всё кончится.       Голос дрогнул на последних словах, сорвался на шёпот. Иван смотрел на него широко раскрытыми глазами. Тилл увидел, как по лицу друга пробежала судорога — будто от пощёчины. Несколько секунд Иван не находил ответа. Затем сдавленно проговорил:       — Тилл… а как же… — он осёкся, опустив взгляд. Почти шёпотом закончил: — Тебе всё равно, что будет со мной?       Тилл молчал. Конечно, было бы ложью сказать, что ему всё равно. Иван с детства был частью его жизни — то раздражающей, то выручающей, но неотделимой. И сейчас, увидев столько тревоги на его лице, Тилл ощутил укол вины. Но что он мог ответить? Он не знал, что будет правильно. Поэтому только опустил глаза.       Иван с трудом сглотнул, его руки лёгкими касаниями проверяли, нет ли новых ран на теле Тилла: он провёл пальцами по рёбрам — и Тилл вздрогнул от боли. Иван сразу отдёрнул руку.       — Извини… — прошептал он.       Тилл покачал головой:       — Всё нормально. Просто ушибы, — он пытался говорить ровно, но внутри всё сжималось. Растерянность и напряжение повисли меж ними, и по комнате снова разлилась гнетущая тишина, разбиваемая лишь шумом дождя.       Через минуту Иван негромко заговорил:       — Дай хотя бы обработать раны.       Он поднялся, прошёл к столу у стены. Открыв ящик, достал аптечку. Тилл устало наблюдал, как Иван вернулся с бинтами и антисептиком. Он смочил ватный тампон и, бережно приподняв край футболки на боку Тилла, начал счищать запёкшуюся кровь со ссадин. Дышал Иван часто, неровно — видно, всё ещё был потрясён словами Тилла.       — Я помню… — вдруг произнёс Тилл, пытаясь отвлечься от жжения на коже и тяжёлых мыслей, — помню, как ты уже вытаскивал меня из передряг, когда мы были детьми… Ты расстегнул тогда ошейник на моей шее, помнишь? Ненадолго, но я смог вдохнуть свободно. А потом… потом всё заново.       Рука Ивана замерла на мгновение, затем продолжила обрабатывать рану на рёбрах.       — Я бы и сейчас тебя вытащил, если бы мог, — негромко ответил он.       Тилл горько усмехнулся:       — Слишком поздно. Нам некуда бежать. Да мы и не успеем. Завтра раунд… — он осёкся и хрипло добавил: — Я просто рад, что сейчас ты рядом.       Это признание вырвалось само. Тилл не ожидал от себя таких слов, но, выговорив их, не пожалел. Это была правда: в эту последнюю ночь его короткой жизни он действительно был рад, что не одинок. Что рядом тот самый мальчишка, который когда-то держал его за руку, пока падали звёзды. Горькая улыбка тронула губы.       Иван поднял глаза, встретившись с его взглядом. В чёрных глазах плескалось столько невыраженной боли и нежности, что Тилл вдруг ощутил, как что-то сдавило ему горло — не ошейник, а странное подступившее к нему чувство. Он отвернулся, опустив глаза.       Иван выкинул в урну использованный ватный тампон. Затем протянул ладонь к шее Тилла — и замер в нерешительности, взглядом спрашивая дозволения. Тилл чуть кивнул.       Пальцы Ивана коснулись холодного металла ошейника. Потускневшая сталь злобно блеснула в электрическом свете лампы. Замочек был сложный, но Иван нашёл скрытый рычажок. Послышался тихий щелчок — ошейник разжался. Тилл затаил дыхание. В следующее мгновение Иван бережно снял с его шеи это кольцо позора.       Тилл невольно прикрыл глаза. Кожа под ошейником горела; весь день металл впивался в неё, оставляя сырой кровавый след. Горло теперь было на свободе — непривычно лёгкое ощущение. Тилл медленно вдохнул полной грудью, насколько позволяли ушибленные рёбра. Ощущение было почти чудесным — будто исчезла невидимая петля. Он ощутил себя обнажённым и уязвимым без этого хомута, но одновременно — чуть менее пленённым, чем минуту назад. Пальцы непроизвольно скользнули по оголённой шее, касаясь воспалённой полосы кожи, на которой навсегда отпечаталось его имя. Иван негромко вздохнул.       — Так лучше, верно? — прошептал он.       Тилл открыл глаза, вновь посмотрел на Ивана. Тот держал ошейник в руке, с отвращением рассматривая злополучный предмет. Затем отбросил его на стол.       — Лучше, — тихо согласился Тилл.       Он осознавал, конечно, что свобода иллюзорна: стоило выйти отсюда, и жить без ошейника ему не дадут — тут же схватит охрана. Но сейчас… сейчас ему стало чуть легче дышать.       Иван присел рядом, близко. Его бедро касалось бедра Тилла. На миг повисло неловкое молчание. Оба избегали смотреть друг на друга. Тилл не знал, что сказать — да и нужны ли слова? Он склонил голову вперёд, разглядывая свои руки со сбитыми костяшками. Они всё ещё мелко дрожали после всего пережитого.       Вдруг горячая ладонь Ивана накрыла его пальцы. Большой палец медленно погладил тыльную сторону кисти. Тилл поднял глаза. Иван смотрел прямо на него — пристально. Его зрачки дрожали в полумраке.       — Я не дам тебе умереть, — вырвалось у Ивана тихо, но напряжённо.       В голосе прозвучала такая яростная решимость, что Тилл удивился. Ему захотелось возразить, что ничего тут не поделать, но слова застряли. К горлу подступил комок. От заботы и гнева в тоне Ивана вдруг стало не по себе.       — Зачем… — начал было Тилл, но осёкся. «Зачем ты всё это делаешь?» — хотел спросить он, однако язык не повиновался. Лишь вымученно выдохнул: — Иван…       Звуки его имени на губах Тилла, должно быть, подействовали на друга, как толчок. Иван резко наклонился вперёд — и прежде, чем Тилл успел отпрянуть или сказать что-то ещё, губы Ивана накрыли его.       Тилл застыл, захваченный врасплох. Сердце ёкнуло и понеслось вскачь, разгоняя по жилам горячую кровь. На краткий миг перед мысленным взором вспыхнуло недавнее унижение в караоке-зале — грубые рты и конечности инопланетян. Его тело дёрнулось в отторжении. Но эти губы были другими: тёплыми, мягкими, несмелыми. Они не давили, не рвались уничтожить его волю — наоборот, застыли, ощущая его растерянность. Иван целовал его осторожно, словно давая шанс отпрянуть.       Однако Тилл не отпрянул. Первый инстинкт сопротивления угас, когда до сознания дошло: это Иван. Его друг — единственный человек, оставшийся рядом. Не враг. Тилл сбросил наваждение, выныривая из пучины тяжёлых воспоминаний. Губы Ивана уже начинали отрываться от его — видимо, тот решил, что совершил ошибку. На лице друга читалось мучительное сожаление.       И тогда Тилл, сам удивившись своей решимости, догнал его губы своими. Он поцеловал Ивана так, словно это могло разогнать тьму вокруг. Неумело, жадно — сдавленный стон вырвался у него из горла. Иван замер от неожиданности, но лишь на секунду. Уже в следующий миг он обнял Тилла крепче, приникая к нему всем телом. Поцелуй углубился. Тилл ощутил, как горячий язык Ивана проскользнул между его губами — странное, но не неприятное чувство. Он растерянно ответил тем же, позволив Ивану вести в этом танце.       Иван целовал слишком жадно — будто боялся, что их время вот-вот кончится. Тилл чувствовал, как друг дрожит от напряжения, сдерживая себя, чтобы не причинить боль. Это тронуло его больше, чем он ожидал. Неловкость первых мгновений сменилась постепенно нарастающим жаром. Боль и слабость отступили куда-то на задний план; тело наполнялось тяжёлой истомой.       Его ладони нащупали плечи Ивана, сжали ткань чёрного пиджака. Он потянул друга ближе, хотя тот и так не отстранялся. Иван ответил мгновенно — одна его рука обвилась вокруг талии Тилла, поддерживая хрупкое тело, другая скользнула вверх по спине. Кончики пальцев легко задели затылок, прошлись по влажным от пота прядям волос. Тилл вздрогнул, но не от боли — по позвоночнику будто пробежал электрический ток. Ему казалось невозможным, что он способен сейчас испытывать возбуждение — после всего кошмара. Но в объятиях Ивана страх отступил. Мир сузился до ощущения горячего дыхания и крепких рук, бережно державших его, словно что-то ценное.       Иван прервал поцелуй, переводя дыхание. Его лицо осталось в опасной близости — лоб к лбу, взгляд в упор, тёмные глаза блестят. Губы Тилла горели, налились кровью от непривычной страсти. Он и сам задыхался, но не думал отстраняться. Теперь между ними не осталось пространства и даже воздух казался общим на двоих.       — Тилл… — прохрипел Иван, мягко поглаживая пальцами его щёку, — я не хочу делать тебе больно. Скажи, если хочешь, чтобы я остановился…       Ответ прозвучал прежде, чем сознание успело оценить смысл вопроса:       — Нет. Не останавливайся, — голос Тилла дрогнул, но прозвучал твёрдо.       Он смотрел на Ивана широко распахнутыми бирюзовыми глазами, почти умоляя. Ему было это нужно — чувствовать себя живым, хотя бы сейчас. В последний раз.       Что-то вспыхнуло в глазах Ивана — смесь облегчения и горячей решимости. Он торопливо кивнул. Дрожащие пальцы принялись стягивать с Тилла футболку. Тот чуть поморщился, когда ткань задела ушибы, но терпел молча. Иван, заметив это, замедлил движения. Каждый жест его был пронизан заботой, отчего сердце Тилла болезненно сжалось. Он не заслуживал такой бережности — по крайней мере, так он думал о себе. Но Иван словно не умел иначе.       Обнажив грудь Тилла, Иван несмело провёл по ней ладонью. На бледной коже уже проступали темноватые пятна будущих синяков. Кончиками пальцев Иван едва касался этих отметин боли. По его лицу скользнула тень — как будто вина. Тилл хотел было сказать, что всё это сейчас неважно, но не успел: Иван наклонился и осторожно коснулся губами одного из синяков на рёбрах.       Тилл вздрогнул: от неожиданности, от щекочущего тепла дыхания на ноющей коже. Губы Ивана оставались там несколько секунд, неподвижные, просто согревая его ушибленное тело своим теплом. У Тилла перехватило дыхание. Никто никогда не прикасался к нему так — трепетно, с нежностью и злостью вперемежку, словно хотел вытянуть через этот поцелуй всю боль.       Пока он был поглощён новым чувством, Иван успел расстегнуть его ремень и бережно спустить с бёдер ткань штанов. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, заставив Тилла непроизвольно вздрогнуть. Он ощущал, как наливается теплом его член, прежде скованный тесниной брюк. Едва успел осознать стыд оттого, что лежит полуобнажённый, — но Иван не дал этому чувству разрастись. Гладил его бедро, следуя губами всё ниже — ложбинка между рёбрами, живот. Каждое прикосновение вызывало новую дрожь. Тилл чувствовал, что сгорает в пламени, которое не в силах сдержать.       Иван опустился на колени перед диваном. Провёл руками по внешней стороне бёдер Тилла, затем под коленями — слегка приподнял и раздвинул ноги. Тилл затаил дыхание, глядя сверху на взъерошенную тёмную макушку. Сердце бухало в груди так тяжело, что казалось, удары разносятся эхом по комнате.       Иван склонился, осыпая внутреннюю сторону бедра Тилла легчайшими поцелуями. Кожа там была тонкой, чувствительной — Тилл дёрнулся, шумно выдыхая через стиснутые зубы. Мысли разбегались. Он пытался удержаться за край рассудка, но тот ускользал, стоило Ивану сдвинуться выше.       Горячее дыхание коснулось паха. Тилл невольно сжал пальцы на диванных подушках. Он ожидал, что ощутит прикосновение к своей оголённой плоти — и напрягся от этого предвкушения, от стыда, от желания, всего сразу. Но Иван снова проявил безграничное терпение. Вместо стремительного броска он лишь поводил носом у основания вздыбленного члена, вдыхая запах, словно запоминая. Затем положил ладони на бёдра Тилла, удерживая их, и посмотрел наверх.       Их взгляды встретились. Тилл видел, как вспыхнули щёки Ивана — тот, вероятно, сам смущался от собственных дерзких действий. Губы его тронула неуверенная улыбка, в ней читалось беспокойство. Он ждал разрешения продолжить. Тилл, обмирая, чуть кивнул.       Лёгкое касание — Иван коснулся губами головки члена. Тилл судорожно втянул воздух, прикусывая губу. Но боли не было, лишь непривычная вспышка острого наслаждения. Иван принялся осторожно облизывать его плоть, беря целиком в рот и опускаясь всё глубже. Тилл откинул голову назад, закрывая глаза — картинка перед ним поплыла, растворяясь в волнах ощущений. Шорох дождя за стеной, гудение лампы под потолком — всё приглушилось. Остался только тёплый влажный жар, окутавший его внизу. Сдавленный стон сорвался с губ, когда Иван, похоже, смог взять его почти полностью. Казалось невероятным, что боль, обступившая тело ранее со всех сторон, могла уступить место такому сладкому ощущению.       Прежде чем Тилл окончательно забылся, Иван прекратил ласки языком. Приподняв голову, он шумно вдохнул, смахивая тыльной стороной ладони влагу с губ. Взгляд его поплыл от желания. Он встал с колен, склонился над Тиллом, упираясь руками в диван по обе стороны от его плеч. Его грудь тяжело вздымалась в такт рваному дыханию.       Тилл приоткрыл глаза. Перед ним было лицо Ивана — разгорячённое, взволнованное, немного растерянное. Взгляд метался, будто он искал подтверждения, что не зашёл слишком далеко. Тилл улыбнулся уголком рта — насколько сумел. Накрыв ладонью шею Ивана, он притянул его для поцелуя. На этот раз Тилл не был пассивен: он сам жадно проник языком в горячий рот, ощущая собственный солоноватый привкус. Иван тихо застонал ему в губы.       Пальцы Ивана тем временем нащупали руку Тилла и скользнули вдоль предплечья вниз. Он переплёл их пальцы — сжал, затем поднял их соединённые руки и прижал к стене над его головой. Второй рукой он опёрся о спинку дивана, поддерживая свой вес на локте, чтобы не навалиться всем телом на чужую раненую грудь.       Их поцелуй длился, пока лёгкие не заныли от нехватки воздуха. Наконец они отстранились, тяжело дыша. Тилл видел в полумраке, как пылают румянцем скулы Ивана, как блестит влага на его припухших губах. Где-то глубоко внутри шевельнулось давно забытое чувство — болезненно-тёплое. Тилл поспешил отмахнуться от него — сейчас не время думать о чувствах.       Он опустил взгляд вниз, между их телами. Брюки Ивана всё ещё были на нём, хотя пуговица и ширинка расстёгнуты. Под ней отчётливо вырисовывался тугой бугор, упирающийся в ткань белья. Казалось, ему тесно, больно. Его желание выпирало наружу, требовало освобождения.       Не вполне сознавая, что делает, Тилл разомкнул их сцепленные пальцы и потянулся дрожащей рукой вниз. Коснулся живота Ивана — твёрдых рельефных мышц под горячей кожей. Просунул пальцы под кромку брюк и нижнее бельё. Почувствовал, как внутренности свело от волнения и смущения — но отступать поздно. Кончики пальцев нащупали горячую плоть. Иван сдавленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Он не мешал, лишь мелко дрожал от терпения, позволяя Тиллу делать то, что он задумал.       Тилл обхватил пальцами член Ивана, поражаясь тому, насколько твёрдый и гладкий тот на ощупь. Осторожно вытянул его наружу из стеснённых брюк. Иван дёрнулся, выдыхая хрипло. Его член упруго лёг на живот Тилла, пульсируя жаром. Тилл на секунду замер, разглядывая вблизи чужое достоинство. Никогда прежде ему не доводилось видеть другого мужчину так открыто, тем более касаться. Кровь стучала в ушах — и всё же любопытство и странная, почти болезненная нежность побеждали стыд.       Он провёл ладонью по всей длине, чувствуя, как ствол напряжён. Большой палец не удержался и скользнул по влажной верхушке, размазав тепловатую каплю по тонкой коже. Иван коротко выругался, качнув бёдрами. Его самоконтроль начинал трещать. Но Тилл вдруг почувствовал тихое удовлетворение: он мог довести Ивана до такого состояния, мог подарить ему ощущения, а не только брать. Этого хотелось — отплатить теплом за тепло.       Иван осознал, что хотел сделать Тилл, и едва сдержал рвущуюся из груди волну. Резко перехватив руку Тилла, он вернул её на место — прижал к дивану над головой. Наклонился к самому уху, дыхание обожгло разгорячённую кожу:       — Не нужно… иначе я не сдержусь.       Его шёпот сорвался на низкое рычание. Тилл понял, что и сам уже на пределе — всё тело зудело от нетерпения, от желания ощутить Ивана глубже, ближе. Он обвил руками шею друга и прошептал в ответ:       — Я и не хочу, чтобы ты сдерживался.       Эти слова словно сорвали Ивана с мысленного поводка. Он стянул с себя брюки, дрожа от поспешности. Его обнажённые бёдра блеснули в тусклом свете. Тилл откинулся, подаваясь навстречу. Он расцепил руки, обхватывая ладонями узкие бёдра Ивана, чувствуя силу, напряжение в них. Иван подался ближе, устраиваясь между разведёнными ногами. Кончик его члена скользнул по внутренней стороне бедра Тилла — тот судорожно вдохнул. Новая вспышка боли отозвалась в грудине, но ему было всё равно. Мышцы живота напряглись — от предвкушения и сдерживаемого страха.       Иван вдруг выпрямился, потянувшись к столу в поисках чего-то. Его пальцы нащупали тюбик из аптечки — видимо, с обеззараживающей мазью. Не теряя ни секунды, Иван выдавил немного на пальцы, размазал, погрев, и снова вернулся к Тиллу. Тот затаил дыхание, раздвигая ноги шире. Щёки пылали — от стыда, от желания, от осознания собственной раскованной позы. Но Иван смотрел на него так, словно видел нечто прекрасное.       — Постарайся расслабиться, — прошептал он, скользнув рукой Тиллу под ягодицы.       Холодные пальцы прикоснулись к колечку мышц, заставив Тилла задрожать. Он постарался подчиниться — выдохнул, отпуская напряжение. Иван осторожно ввёл палец внутрь. Смазка облегчала проникновение, но всё равно было необычно, странно — внутри ощутилось тупое давление. Тилл невольно напрягся, и палец замер.       — Ещё… немного, — прошептал Иван ласково. — Всё будет хорошо…       Его голос успокаивал. Тилл кивнул, снова закрывая глаза, стараясь дышать глубже. Иван продолжил, проникая всё дальше внутрь узкого пространства. Наконец палец вошёл полностью. Тилл тихо застонал — ощущение было дискомфортным, но терпимым. Иван медлил, давая привыкнуть, и скоро лёгкое движение внутри перестало приносить боль.       Когда Тилл немного расслабился, Иван добавил второй палец. Боль вернулась — словно резануло внутри. Тилл коротко вскрикнул. Тут же горячие губы Ивана накрыли его рот, заглушая звук. Он впился в него поцелуем, отвлекая от боли. Рука его тем временем не прекращала осторожных движений — растягивала, массировала, подготавливала. Постепенно крик растворился в стонах. Боль снова отступила, уступив место чувству наполненности.       Иван отстранился, посмотрел на Тилла. Тот раскраснелся, глаза блестели от слёз — то ли боли, то ли вспыхнувших в темноте, постыдных желаний. Грудь тяжело вздымалась. Иван опустил взгляд на то место, где его пальцы скрывались в теле Тилла. Картина его, видимо, зачаровала: он выдохнул что-то неразборчиво нежное.       — Мой храбрый… Тилл… — расслышалось единственное.       Он медленно вынул пальцы, успокаивающе провёл ими по скользкой коже бёдер — оставляя блестящий след. Затем поднялся над Тиллом, одной рукой обхватывая своё напряжённое естество у основания.       Тилл почувствовал, как широкой головкой член осторожно нашупывает вход. Дыхание перехватило; он вцепился пальцами в обивку дивана и заставил себя не сжиматься. Иван медлил, и Тилл, вскинув взгляд, понял почему: тот ждал последнего подтверждения, боясь ранить.       — Пожалуйста… — хрипло выговорил Тилл, сам удивляясь своей дерзости. — Я хочу тебя.       Не успели слова сорваться с его губ, как давление между его ног возросло. Иван начал входить — медленно, невыносимо медленно, раздвигая его изнутри. Смазка и подготовка помогли, но длина и толщина того, что распирало его сейчас, всё равно причиняли немалую боль. Лицо Тилла исказилось, он выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. Иван остановился, тяжело дыша и явно сражаясь с собой, чтобы не продолжить резко.       — Давай… — прошептал Тилл, несмотря на жгучие слёзы в уголках глаз. — Не смей останавливаться…       Иван застонал — низко, срываясь — и ввёл остальную часть члена одним плавным уверенным движением. Тилл вскрикнул громче, хватаясь за плечи Ивана. Боль вспыхнула, пронзительная, лишая на миг зрения — перед глазами пролетели белые вспышки. Но он знал, на что шёл, и не сопротивлялся. Он ощущал пульсацию глубоко внутри, будто чужое сердце забилось рядом с его собственным.       — Прости… — сорвалось с губ Ивана. Он замер, склоняясь над Тиллом. — Очень больно?       Тилл, тяжело дыша, лишь мотнул головой. Стоило привыкнуть несколько секунд, и жжение начало стихать. Он медленно обвил руками плечи Ивана, притягивая его ближе.       — Нормально… Уже лучше, — прошептал он, глядя в глаза друга.       Иван дрожал. Челюсть его была напряжена от усилия держаться. Он застыл, словно каменный, чтобы не сдвинуться лишний раз и не ранить сильнее лежащего под ним друга. Тилл поражённо понял, насколько тому сейчас трудно — столько самообладания, чтобы не дать волю желанию. От этой мысли в нём что-то отогрелось, оттаяло окончательно.       Он сам слегка повёл бёдрами, подаваясь на член, приглашая двигаться. Глаза Ивана расширились. Он всхлипнул — коротко, почти жалобно — и начал медленно скользить внутри. Режущая боль вновь пронзила нутро, но тут же сменилась трением. Тилл зажмурился, вцепляясь в спину Ивана ногтями сквозь ткань чёрного лонгслива, оставшегося на нём. Иван, выдвинувшись почти до конца, вновь плавно вошёл. На этот раз боль была чуть меньше — или притупилась. Ритм нащупывался постепенно, осторожно.       С каждой новой протяжной фрикцией боль отступала, растворяясь в тяжёлом, диком наслаждении. Тилл дышал рывками, чувствуя, как каждый осторожный толчок отдаётся гулким эхом внизу живота. Где-то далеко стучал дождь, но ближе — билось сердце Ивана, бешено, рядом с его собственным.       — Тилл… — хрипло простонал Иван, пристраиваясь чуть удобнее, меняя угол.       Внезапно острый спазм блаженства пронзил Тилла — Иван задел внутри нужную точку. Он вскрикнул уже не от боли, распахнув глаза. Иван заметил реакцию и, дыша тяжело, повторил движение под тем же углом. Тёплая волна прокатилась по телу Тилла, вытесняя остатки напряжения. Он судорожно выдохнул, не в силах произнести ни слова.       Теперь движения Ивана стали чуть смелее, увереннее. Он устанавливал ритм — неторопливый, глубокий, как качка в чёрных волнах ночи. Каждый толчок делался до самого основания, сплавляя их, растворяя границу между телами. Тилл ощущал, как член Ивана расправляет его внутри, задевая чувствительный бугорок раз за разом, заставляя стискивать зубы, чтобы не закричать слишком громко. Кровь шумела в ушах, мысли рассыпались окончательно.       Когда Иван наклонился, прижимаясь лбом к шее Тилла, тот почувствовал горячее дыхание у самых ключиц. Затем — мягкий поцелуй прямо в ямку между ними. Рука Ивана скользнула под спину, крепко обняв его, фиксируя тело, чтобы не перемещалось по дивану от поступательных движений. Теперь он практически держал Тилла на весу, сам двигаясь внутри. Напряжённые мышцы Ивана перекатывались под горячей кожей там, где Тилл успел задрать на нём логслив. То ли шёпот, то ли стон срывался с губ Ивана при каждом толчке — неразборчиво.       Внутри у Тилла нарастало давление, совсем иное, нежели боль. Казалось, невидимая пружина скручивается всё туже где-то внизу живота, вот-вот готовая разжаться с отдачей. Его собственный член был плотно зажат между их телами. Каждый глубокий толчок Ивана заставлял его тереться о твёрдый пресс чужого живота, усиливая трение до безумия. Тилл запрокинул голову, из груди вырвался стон, полный муки и восторга сразу.       Иван быстро понял, что это означало. Не прекращая размеренно двигаться внутри, он нащупал рукой сдавленный телами член. Обхватил пальцами влажный от пота и предэякулята. Начал скользить ладонью в такт своим толчкам. Это было слишком. Тонкая грань, на которой балансировал Тилл, оборвалась.       Он издал хриплый крик, чувствуя, как внизу всё сжалось и выплеснулось волной наслаждения. Оргазм накрыл его тяжело, беспощадно — тело выгнулось, судорожно дёрнулось в объятиях Ивана. Тёплая влага брызнула на живот, растеклась между сплетёнными телами. Бирюзовые глаза Тилла потемнели и приняли оттенок цвета морской волны — мир вспыхнул белым и погас, утонул в звонкой пустоте. Он не сразу понял, что громкий отчаянный стон — его собственный.       Иван продолжил двигаться ещё немного, потеряв ритм, хаотично, утопая в конвульсиях удовольствия. Когда узкое колечко мышц сжалось вокруг его члена после оргазма, он и сам сорвался в бездну. С глухим стоном он вонзился до упора и затих, содрогаясь всем телом. Тилл внезапно ощутил глубоко в себе горячие пульсирующие толчки — Иван изливался внутрь него, обжигая. Эта жгучая тёплая наполненность странно успокаивала.       На несколько мгновений воцарилась тишина. Лишь дождь всё также барабанил где-то за толстыми стенами, да два сердца бешено колотились, отчаянно стараясь вернуть прежний спокойный ритм.       Тилл очнулся от прострации, почувствовав на лице каплю. Еле сфокусировав взгляд, он различил над собой лицо Ивана. По подбородку друга скатилась новая слеза — и сорвалась, упав на щёку Тилла. Тот заморгал, не веря своим глазам: Иван плакал. Не навзрыд — тихо, почти незаметно. Только дрожь ресниц да солёные дорожки на щеке выдавали его. Взгляды их встретились, и Иван тут же смутился, попытался отвернуться. Но Тилл, собрав силы, коснулся его лица пальцами, смахнул слезу.       Оба молчали. Что можно было сказать? Тилл чувствовал, как внутри него всё замирает от этого молчаливого откровения. Он хотел спросить: «Почему?» — но не смог: боялся сломать хрупкий момент.       Иван мягко, неторопливо вышел из его тела. Тилл вздрогнул от пустоты, оставшейся после, но промолчал. Иван бережно опустил его ноги, накрыл его одеялом, лежавшим на спинке дивана. Затем устроился рядом, обнимая сбоку. Тилл положил голову ему на плечо, глядя в тусклый потолок.       Его разум медленно возвращался. Накатившее было забытое тепло сменилось привычной пустотой. Да, физически ему стало лучше — отчасти. Но теперь из глубин поднимался озноб осознания. Что ж, вот так всё и случилось. Он впервые отдался тому, кто отчаянно его любил, но кому он не мог ответить тем же. Спасёт ли их эта односторонняя любовь? Вряд ли. Скорее наоборот — принесёт лишь боль.       Тилл знал: ни он сам, ни Иван не осмелятся заговорить об этом. Так и вышло. Иван, успокоившись, лишь погладил его по волосам. Небольшой жест, полный нежности и печали.       Спустя какое-то время, когда дыхания и пульсы выровнялись, Иван думал, что Тилл уснул. Но тот смотрел в потолок, будучи не в силах сомкнуть глаза. Слишком много мыслей теснилось в голове. Слишком неясным было будущее — вернее, слишком ясными были его неотвратимость и безнадёжность.       В конце концов, той глубокой ночью Тилл всё же задремал в тёплых объятиях, о которых никогда не думал прежде в подобном ключе. А наутро их ждал раунд.

***

      Тилл вышел на сцену опустошённым. Он едва сознавал, как на ней оказался: короткая дорога из камер и коридоров, толчки грубых рук охраны, слепящий свет софитов — всё пронеслось перед мысленным взором, не оставив следа. Его вывели под купол гигантского зала, где уже гудели тысячи голосов. За высокой прозрачной стеной, отделяющей трибуны, бесновалась толпа инопланетян: иссиня-бледные, болотно-зелёные, розовые с фиолетовым отливом лица, вытянутые в предвкушении зрелища. Над сценой парили камеры-дроны, прожектора выхватывали из темноты кольцо сцены. Где-то наверху, под самым сводом, плескался механический гром — специально созданный звуковой эффект, объявляющий начало выступления. С крыши слабой моросью лился искусственный дождь, отражая алые всполохи света.       Тилл стоял на металлическом круглом подиуме, рядом — фигура в белом. Иван. Ему даже не дали перекинуться с ним парой слов перед выходом — развели по разным сторонам. Теперь они были соперниками на публике. Тилл искоса взглянул на Ивана: тот смотрел прямо на него. По бледной коже лица скользили капли дождя, пряди тёмных волос липли ко лбу. В глазах Ивана читалась смертельная решимость. Тилл отвёл взгляд. Он не мог сейчас думать о том, что видел прошлой ночью в этих глазах.       Он опустил голову, позволяя мокрым серебристым прядям упасть на лоб и скрыть выражение лица. Сердце глухо бухало, и каждый удар отзывался тупой болью в ушибленной груди. На шее снова застёгнут тяжёлый металлический ошейник. Под ним ещё не зажили тёртые раны, и теперь кожу щипало от солёных струй — то ли пота, то ли дождя. Ошейник, намокнув, будто стягивал горло сильнее, мешая дышать. Или это кожа под ним вспухла. Тилл едва сдержал рвущийся кашель.       Где-то за кулисами прозвучал сигнал. Музыка хлынула на сцену, разносясь мощными вибрациями по полу. Это была единственная песня этого раунда и финальная в чьей-то жизни, их дуэт. Тилл знал её мелодию и слова — они репетировали, каждый в одиночку. И вот настал момент, когда надо петь.       Он поднёс микрофон к губам и начал. Голос сорвался с первого звука — внутри было слишком сухо и больно. Тилл сглотнул, пытаясь сосредоточиться на ритме. Низкие ноты легли глухо, безжизненно. Он пел, механически произнося заученные слова о надежде и исцелении, но не осознавал их смысла. Где-то за стеной нот мелькнули видения: Мизи с её улыбкой, остекленевшие глаза Ивана из той ночи, их «беззаботное» детство… Нет, нельзя, нельзя вспоминать сейчас. Тилл заставил себя смотреть прямо перед собой, не фокусируясь ни на чём, как сломанная кукла. По щекам текли капли дождя, смешиваясь с потом.       Настала очередь Ивана вступить в песню. Его голос ворвался в музыку неожиданно мягко — тёплый баритон, наполненный отчаянной нежностью и будто… восторгом? Тилл не мог заставить себя поднять взгляд, но каждое слово, спетое Иваном, впивалось ему в сердце. Казалось, Иван пел ему одному — так лично, проникновенно звучали ноты. В строках слышались решимость и глухое счастье. Иван сейчас рад петь здесь, в своём, возможно, последнем раунде? Тилл не понимал. Он только крепче стиснул микрофон, пока костяшки пальцев не побелели. Он не хотел слышать, не хотел понимать — слишком поздно. Лучше уж уйти в небытие глухим и слепым, чем принять правду и реальность, от которых не было спасения.       Припев они должны были исполнять вместе. Тилл раскрыл рот, но слова застряли. Голос сорвался на вдохе и пропал. Он опоздал вступить, и вместо дуэта в динамиках прозвучал один-единственный голос — чистый, мощный голос Ивана, воспаривший над сценой. Взрыв аплодисментов пронёсся по трибунам. Инопланетяне любили драму — и, пожалуй, им понравилось, как Иван на фоне проливного дождя запевает соло, в то время как второй — Тилл — молчит, не в силах продолжать. Это выглядело как часть постановки. Но на самом деле Тилл действительно не мог больше петь. Он вконец отчаялся.       Тилл опустил руки, позволив микрофону выпасть из ослабевших пальцев. Электроника жалобно заскрипела от удара о пол. Музыка тем временем шла к финалу: последние такты грянули оркестровым громом, смолкли на затухающих аккордах. Иван не допел последнюю строчку в одиночестве. Остановился. Его грудь тяжело вздымалась от потраченных сил, глаза по-прежнему были устремлены на Тилла.       Тилл всё также стоял неподвижно. Он знал: по правилам этого ада он только что проиграл. По итогам голосования за выступление его баллы точно окажутся ниже. И, скорее всего, инопланетяне не захотят сохранять интригу. Они жаждут смерти. Значит, сейчас из темноты ударит выстрел — и его жизнь оборвётся.       Он не боялся. Наоборот, испытывал почти облегчение. Он зажмурился, подставив себя под возможную пулю. В памяти всплыло тихое «я не дам тебе умереть», сказанное Иваном ночью. «Прости, — подумал он невольно, обращаясь к Ивану мысленно, — лучше уж я…»       Вместо выстрела раздался звук падения. Открыв глаза, Тилл увидел, что Иван бросил микрофон на землю. Тот покатился прочь. Тилл вздрогнул и машинально распахнул глаза. Иван уже шагал к нему через струи дождя.       Он подошёл впритык, и Тилл поднял взгляд. Лицо Ивана было совсем близко — он неотрывно смотрел на Тилла, и в его глазах плескалась такая боль, что Тилл ощутил её в груди сильнее всех доставшихся ему вчера ударов. Иван медленно поднял руки и нежно обхватил ладонями лицо Тилла.       Тот застыл: в голове пронеслась паническая мысль: «Что он делает?!» На миг ему почудилось, что это какая-то новая уловка шоу — может, приказ режиссуры. И он уже было расслабился, смирился — всё равно ведь проиграл. Но нет, выражение лица Ивана было слишком искренним, слишком человеческим для спланированной сцены. Вокруг, казалось, замер и зал, поражённый неожиданным поворотом.       Иван резко наклонился — и их губы столкнулись. Поцелуй вышел жадным, стремительным. Тилл распахнул глаза. Вокруг взорвался гул: зрители завопили от изумления или восторга — он не понимал. Всю вселенную заполнил горячий напор чужих губ. На краткий миг Тилл оцепенел, позволив Ивану целовать себя. Где-то внутри мелькнул отголосок их вчерашней близости — знакомое движение губ, тот же вкус, который он, казалось, ещё ощущал на языке. Но сейчас это происходило на глазах у миллионов и, по ощущениям, не имело никакого отношения к откровениям прошлой ночи.       Спохватившись, Тилл упёрся руками Ивану в грудь. Не сильно — лишь настолько, чтобы отстраниться на дюйм, нарушить поцелуй. Его щёки полыхали от волнения, стыда и негодования одновременно. На это ли они шли, когда делились теплом в темноте? На такой фарс? Нет, он не хотел этого. Он не понимал, что происходит.       Иван прервал поцелуй, но не выпустил его лицо. Большие ладони всё также держали Тилла за щёки, а пальцы зарывались в мокрые пряди на висках. Иван молча посмотрел ему прямо в глаза — пристально, умоляюще. Дождь стекал по его лбу и скулам, заставляя глаза отливать красноватыми отсветами. Он дышал прерывисто, как после бега. Тилл чувствовал дыхание на коже.       Уголки губ Ивана вдруг дрогнули в болезненной улыбке. В следующую секунду его пальцы скользнули вниз и сомкнулись вокруг горла Тилла.       Тилл охнул — скорее от потрясения, чем от боли. Иван мягко, но крепко сжал его шею, давя большими пальцами под намокший ошейник. Тилл было инстинктивно задёргался, ведомый отголоском страха, но быстро сдался. Ему было уже всё равно. Перед глазами вспыхнули красные искры — не только от нехватки воздуха, но и от алого цвета прожекторов, заливших сцену светом. На миг ему показалось, будто вокруг снова руки инопланетян, их смех, будто всё повторяется… Сквозь панику он разглядел лицо Ивана — и застыл. Иван смотрел на него с той же мучительной нежностью, что и ночью. Его губы улыбались и что-то шептали — или Тиллу чудилось?       Границы мира расплывались. Сознание Тилла закружилось волчком на краю обрыва. Он понял, что сейчас умрёт — от удушья или от выстрела охраны, которая не допустит прямого, несправедливого убийства на сцене. Вершить суд ведь должны они, а он проиграл. И всё же в этот момент он не чувствовал ужаса. Лишь глубокую пронзительную печаль. Он неотрывно смотрел в красные, как закат, зрачки Ивана, пока сознание темнело. В них плескалось столько любви и боли — больше, чем Тилл считал возможным вынести. Губы его побелели, пальцы, державшие запястья Ивана, ослабли. Тилл закрыл глаза.       Глухие звуки выстрелов потонули в шуме ливня. Тилл не услышал их — лишь почувствовал, как внезапно разжались сдавливавшие его шею пальцы. Иван дёрнулся, пошатнулся и начал обмякать, и только поэтому Тилл понял: что-то пошло не так.       Он вдохнул со свистом, в глаза вернулось сознание. Иван падал. Его руки, ещё мгновение назад державшие Тилла, безвольно соскользнули. Тилл схватился за горло, но не успел подхватить Ивана под плечи и поддержать. Мгновением после колени звонко ударились о мокрый пол сцены, но Тилл не чувствовал боли. Он смотрел в глаза Ивана — уже потухающие, но счастливые. Кровь густо хлестала из нескольких ран на его теле. Она стекала ручьями по его чистому белому одеянию, смешивалась с дождевой водой, окрашивая всё вокруг в розовый и алый цвета. Губы Ивана задрожали, впервые растянулись в счастливой улыбке. Силы уходили слишком быстро, и он уже не мог вымолвить ни слова. Только взгляд всё ещё не отпускал Тилла — полный отчаянной привязанности, без сожаления и без страха.       Тилл жадно вглядывался в эти глаза, будто стараясь удержать уходящее сознание друга. Его собственное горло саднило от кашля и рыданий, которых он не замечал. Он поднял дрожащую ладонь и провёл по щеке Ивана, смывая дождь и кровь.       — З-зачем… — хрипел он бессвязно, захлёбываясь, закашливаясь. — Зачем ты…       Взор Ивана стекленел. Тилл качал головой, не веря, что всё так — его мокрые волосы хлестали по лбу и щекам.       — Нет… Нет! — вырвалось у него, сорвавшись в хриплый крик.       Рука Ивана дёрнулись. Он словно пытался протянуть её к Тиллу. Но пальцы лишь дрогнули судорожно — и застыли. Жизнь окончательно ушла из этих рук. Глаза, не моргая, уставились в пустоту за спиной Тилла.       В этот момент сквозь грохот ливня и гул толпы донёсся звук фанфар: исход раунда был объявлен. Монитор над сценой высветил счёт — «89:70». «Till win». Толпа взревела. Но Тилл ничего не слышал и не видел.       Он продолжал стоять на коленях, стискивая окоченевшее тело Ивана. Его плечи сотрясались то ли от плача, то ли от беззвучного хохота — он и сам не знал. Всё потеряло значение. Где-то у края сцены метались тени — охрана спешила разнять победителя и погибшего, пока зрелище смерти не утратило эффект. Двое инопланетян вбежали под дождь, схватили Тилла под руки и рывком оторвали его от тела Ивана. Тилл дёрнулся, пытаясь удержаться; пальцы соскользнули с остывающей руки друга, оставляя багровые потёки крови на его запястьях.       — Оставьте! — закричал Тилл, хрипя. — Не трогайте его!       Но никто не слушал. Он был лишь куклой, отыгравшей свою роль, и теперь её надлежало убрать за кулисы. Тилла потащили прочь со сцены, он волочил ноги. Перед глазами всё плыло в алом тумане. Напоследок он успел бросить взгляд назад. На круглом подиуме под искусственным ливнем лежал брошенный микрофон, и рядом — распростёртое тело Ивана, остывающее под холодными струями. Вокруг кружили камеры, выхватывая крупные планы окровавленного юноши, чей последний поступок подарил толпе то самое зрелище, ради которого они покупают билеты и приходят.       Тилла бросили в бетонный бокс за сценой и вышли, заперев снаружи тяжёлую дверь. Он упал на холодный пол, но боли почти не почувствовал — всё тело онемело. Вокруг стояла темнота, лишь тонкая полоска света выглядывала из-под двери. Где-то вдалеке грохотал ритмичный гул — шоу после шестого раунда продолжалось без него.       Он не знал, сколько времени прошло. Может, несколько минут, а может, часы. Тилл сидел, привалившись спиной к сырой стене, и молчал. Дождевые капли стекали с его волос и одежды, образуя под ним лужицу. Меж рёбрами неприятно ныло от старых и новых травм. Из горла то и дело вырывался сухой кашель — связки саднили после крика и удушья. Но Тилл этого почти не замечал.       Он смотрел в пустоту перед собой широко раскрытыми, сухими глазами. Перед внутренним взором вновь и вновь вспыхивала одна и та же картина: алый дождь, расстрелянный Иван, пустой взгляд, застывшая тень улыбки на губах. От этой вспышки он каждый раз моргал, но стоило опустить веки, видение возвращалось снова. Казалось, оно въелось прямо в сетчатку.       Тилл опустил дрожащую руку и нащупал на шее ошейник. Металл слегка погнулся от пальцев Ивана, жавших изо всех сил, чтобы он выиграл. Вся его кожа до сих пор хранила следы той последней сцены. Цепочка синяков рассыпалась на горле, кровоподтёки от чужих выстрелов — на руках и груди, но сильнее всего болело внутри, где не осталось ничего живого.       Иван спас ему жизнь. Ценой своей. Этот факт был кристально ясен — и совершенно непостижим. Тилл не мог заставить себя осмыслить, поверить. Зачем? Ради чего? Ради него, Тилла, который давно смирился с гибелью? Ему не нужно было это спасение. Он не просил.       «Ты не должен сдаваться», — вспомнились горячие слова Ивана, сказанные прошлым вечером. Тилл сжал зубы до скрипа. Теперь уже всё равно. Всё кончено.       Он поёжился: в промокшей одежде стало холодно. Острая дрожь прошла по телу. Медленно подняв руку, он разжал кулак, который, оказывается, сжимал всё это время. На ладони осталась размазанная полоска крови — видимо, он испачкался, когда пытался зацепиться за Ивана, от которого охрана его оттаскивала.       Тилл уставился на неё, и наконец его зрение заслезилось. Он снова сжал кулак, прижимая окоченевшие пальцы к груди, и закрыл глаза.       Где-то за стеной нарастал шум — инопланетяне праздновали конец раунда. Возможно, уже объявили следующего противника Тилла. По результатам, это должен быть Лука. Однако будущее померкло и стало неважным. Стало неважным ничего из того, за что цеплялся вчерашний Тилл. Его мир сузился до холодной серой комнаты, тьмы за веками и крови Ивана на ладони.       Он думал, что больше не почувствует боли, казалось, с исчезновением Мизи она переполнила его и выжгла все эмоции. Он ошибался. Так, наверное, ощущает себя человек с дырой вместо сердца. Оно всё ещё было внутри, билось по инерции, гоняло кровь по венам, но душа умерла там, на сцене, вместе с тем, кто сейчас лежал на холодном полу под алым дождём.

***

      Он стоит там, где когда-то всё кончилось. Опустевшая и заброшенная сцена встречает Тилла гулкой тишиной. Когда-то здесь ревели толпы инопланетян и слепили прожекторы, но теперь повсюду пыль, разгром и полумрак. Под его подошвами хрустят осколки стекла, и каждый звук разносится эхом под высокими сводами, ненадолго разбивая мёртвую тишину, прежде чем всё снова стихнет.       Прошло уже много месяцев со дня победы восставших против инопланетного произвола и закрытия жестокого конкурса. Мир вокруг постепенно оправляется — устанавливаются новые порядки, люди пытаются жить дальше, в мире и согласии с другими видами. Но для Тилла время словно застыло. Победа не принесла ему ни радости, ни облегчения: внутри него по-прежнему пустота, затянувшаяся серой пеленой апатии.       Он живёт как тень самого себя. Чужой в мире, который вернулся к нормальной жизни. Ему незачем участвовать ни в праздниках, ни в общем деле построения новой жизни — он лишь присутствует, не ощущая ни вкуса, ни боли. Порой ему кажется, будто между ним и остальными стоит невидимое стекло: он видит жизнь по ту сторону, но не может прикоснуться к ней, оставаясь в холодном одиночестве.       Эту ледяную пустоту внутри тревожат лишь призраки прошлого. Чаще всего — Ивана. Слишком многое их связывало в последние дни перед финальным раундом. Тилл пытается понять, что именно он чувствует к нему теперь, когда всё позади. Боль утраты смешалась с горечью и виной. Он больше не ищет оправданий и не демонизирует Ивана — ему лишь ясно, до пронзительной резкости стало ясно, кем тот для него был.       Иван был ему и другом, и врагом, и спасителем, и палачом — всё сразу. Тилл помнит преданность в глазах Ивана, его безумную безусловную любовь, которая обернулась одержимостью и гибелью. Помнит и то, как он сам был слеп в своей любви к Мизи, не замечая, как трещала по швам их дружба с Иваном. Теперь никакого романтического ореола, лишь болезненно чёткая картина: Иван любил его до самопожертвования, а Тилл так и не смог ни убежать от этой любви, ни ответить на неё.       Он медленно идёт за кулисы, к узкому коридору, ведущему в гримёрки. Пол усеян обрывками афиш, осколками пластика и покрыт слоем пыли. Именно здесь, в полутьме за сценой, когда-то случилась их последняя встреча — вспышка эмоций и желания на двоих, о которой никто никогда не узнал. Тилл останавливается; рука невольно касается холодной бетонной стены, словно та хранит эхо тех далёких отчаянных слов.       Тилл моргает, прогоняя наваждение. Коридор пуст и тих. Только сердце гулко колотится под рёбрами, как тогда. Он медленно оседает на пыльный пол у стены — ноги не держат от накатившей усталости. Сколько ещё прошлое будет терзать его? В голове звенит тишина: слишком долго он её избегал, старался не думать, не вспоминать… И вот теперь воспоминания настигли его именно здесь, где он не в силах им сопротивляться.       Сквозь густой полумрак подкрадывается дремота. Тилл закрывает глаза, так и сидя у ледяной стены. Тишина вокруг сгущается, будто обнимает его своим кольцом. И в этой звенящей пустоте, на грани сна и яви, ему чудится чей-то тихий шаг — едва уловимый шорох, словно память обрела звук.       Он открывает глаза — и видит Ивана. Тот стоит перед ним в белом одеянии, как тогда, во время их раунда, только вокруг нет ни обезумевшей толпы, ни ослепительных прожекторов. Пустой зал тонет во мраке, и лишь силуэт Ивана проступает отчётливо в серой дымке. Тилл не удивляется: то ли понимает, что это сон, то ли часть его самого всегда ждала этой встречи.       Иван смотрит спокойно и чуть печально. Тилл во сне поднимается на ноги, чувствуя странную лёгкость, словно парит над землёй. Он хочет заговорить, горло саднит от напряжения. Наконец срывается шёпот:       — Зачем ты пришёл?..       Эти слова звучат громче, чем он ожидал, и эхом отскакивают от невидимых стен.       Иван не отвечает сразу. Он подходит ближе и мягко кладёт ладонь Тиллу на плечо. От этого простого, тёплого прикосновения душа Тилла дрогнула и чуть оттаяла. Иван едва заметно улыбается — грустно, понимающе.       — Не мог уйти, не простившись, — тихо говорит он, заглядывая Тиллу в глаза.       Тилл замирает, стараясь удержать миг. Ему хочется броситься Ивану на шею или хотя бы коснуться его руки, но тело не слушается — будто и во сне им правит беспощадная тяжесть.       — Мне так жаль… — выдыхает он, сам не зная, что именно вкладывает в эти слова: извинение или горечь утраты.       Иван кивает, и в его чёрных глазах больше нет той дикой муки, что так долго преследовала Тилла. Теперь в них только печаль и тихая нежность.       — Не жалей, живи дальше, — произносит Иван просто. — Я буду рядом.       Голос его спокоен и полон уверенности, отчего у Тилла сжимается сердце. Жить… Тилл опускает голову, горло перехватывает спазмом. Как жить с этой пустотой? Перед Иваном он вновь чувствует себя потерянным и мечущимся мальчишкой, каким был когда-то, до всех смертей и побед. Слёзы подступают к глазам, но не проливаются — во сне даже плакать не получается.       Иван бережно вытирает ладонью невидимую слезу с его щеки.       — Мой храбрый Тилл, — шепчет он, и слова отдаются глубоко внутри эхом той ночи, — ты справишься.       Тилл поднимает взгляд: Иван улыбается чуть теплее, и черты его уже начинают таять в бледном свете.       — Прощай, — доносится последний тихий звук, прежде чем фигура Ивана окончательно растворяется.       Тилл вздрагивает и просыпается. Сердце бешено колотится, по вискам стекает холодный пот. Вокруг всё так же темно и тихо, лишь сквозь пролом в крыше видны бледные предрассветные звёзды. Он сидит, тяжело дыша, стараясь ухватиться за распадающиеся образы сна. На щеке блестит солёная дорожка. Выходит, у него всё-таки получилось заплакать.