"Leftover intruder" / "Оставшийся вторженец"

Бонёль, или Как испортить жизнь лучшему другу — Говорят, если твой лучший друг влюбляется, ты теряешь друга. Врут. Ты приобретаешь третье лишнее колесо в компанию, два часа нытья в час пик и пожизненную должность бесплатного психотерапевта. ☆ ☆ ☆ Сентябрь в Сеуле — это отдельный вид пытки. Воздух липнет к коже, как неловкое молчание после неудачной шутки, асфальт плавится под ногами, а кондиционеры в университетских аудиториях работают ровно настолько, чтобы никто не умер, но все страдали. Ли Минхо сидел на подоконнике в холле факультета гуманитарных наук, лениво наблюдая за первокурсниками, которые носились по коридорам с потерянным видом щенков, впервые увидевших эскалатор. В руке у него дымилась сигарета — технически курить здесь было нельзя, технически ему было плевать. За два года обучения в Сеульском университете он выяснил, что охранник обходит этажи ровно в 10:15 и 14:30, а остальное время — территория свободного самовыражения личности. — Ты опять дымишь, — раздалось над ухом, и Минхо даже не повернул головы. — Ты опять ноешь. Хван Хёнджин плюхнулся рядом на подоконник, едва не скинув пепельницу — её роль исполняла консервная банка из-под колы, которую Минхо носил с собой специально, чтобы не ронять пепел на пол и не давать повода для претензий. Он был не монстром, в конце концов. Просто человеком с вредными привычками и здоровым пофигизмом. — Чанбин опять спрашивал, где ты. Говорит, вы договаривались встретиться в библиотеке. — Мы не договаривались. Это он сказал «давай встретимся», а я сказал «посмотрим». Посмотрел и решил, что нет. — Ты ужасный человек, — Хёнджин говорил это с такой интонацией, будто ставил диагноз. — Ты знаешь это? — Знаю. Мне идёт. Хёнджин закатил глаза — этот жест он отточил до совершенства за три года дружбы с Минхо. Они познакомились на первом курсе, когда Хёнджин, тогда ещё пугливый первокурсник с большими глазами и ещё бо́льшими амбициями, случайно пролил кофе на куртку Минхо. Тот ожидаемо разозлился, неожиданно успокоился, увидев, как у парня трясутся руки, и в итоге они проговорили два часа в кафетерии, выяснив, что оба ненавидят групповые проекты, любят животных больше людей и понятия не имеют, что делают со своей жизнью. С тех пор Хёнджин стал чем-то вроде младшего брата, которого Минхо никогда не просил, но который каким-то образом оказался вписан во все документы его существования. — Ты сегодня вечером занят? — спросил Хёнджин, болтая ногами. Его длинные пальцы теребили ремешок сумки — привычка, которая появлялась у него только в моменты, когда он о чём-то просил. — Занят. Хочу посмотреть, как сохнет краска на стене. — Очень смешно. Я серьёзно. — И я серьёзно. У меня на сегодня планов — ноль целых ноль десятых. Что ты опять задумал? Хёнджин загадочно улыбнулся. Эта улыбка обычно предвещала проблемы. Крупные. Такие, после которых Минхо хотелось завести дневник и писать туда: «Дорогой дневник, сегодня я снова позволил Хёнджину втянуть меня в авантюру, и теперь моя жизнь никогда не будет прежней». — Помнишь, я говорил про Джисона? — Тот, который поступил на архитектуру, хотя рисует хуже моей бабушки? — Он самый. И, кстати, он рисует вполне нормально. Просто у него стиль такой… абстрактный. — Ага. Абстрактный. Как моё желание жить после сессии, — Минхо затушил сигарету. — Что с ним? — Феликс возвращается. Минхо моргнул. Имя показалось смутно знакомым, но он никак не мог прицепить к нему лицо. — Феликс? — Ли Ёнбок. Помнишь, Сынмин тогда рассказывал? Блондин, весь в веснушках, который на архитектуру поступил, хотя все думали, что он пойдёт на танцы? — А, тот самый местный объект восхищения, — Минхо хмыкнул. — И что? Он будет учиться? Радуйся, наконец увидишь живую легенду своими глазами. Хёнджин вдруг как-то странно дёрнул плечом. — Джисон волнуется. — Джисон всегда волнуется. Это его основное состояние, как у меня — раздражение. — Нет, реально волнуется. Они же друзья детства. Типа, лучшие друзья. А потом Феликс уехал в Австралию к родственникам на год, и они почти не общались. И Джисон боится, что всё изменилось, что они стали чужими, что… — Стоп, — Минхо поднял руку. — Ты хочешь сказать, что этот твой Джисон, с которым вы познакомились две недели назад и который теперь ходит за тобой хвостиком, — он дружит с тем самым Феликсом? — А я тебе не говорил? — Нет, Хёнджин. Ты мне не говорил. — Ой. Ну, теперь знаешь. Минхо посмотрел на друга с выражением, которое обычно бывает у людей, обнаруживших, что их сосед по комнате тайно разводит тараканов. Удивление пополам с осознанием, что жить с этим как-то придётся. — И зачем ты мне это рассказываешь? — Нууу, — Хёнджин потянул слово, будто резинку для трусов. — Мы сегодня идём встречать его в аэропорт. Джисон, я, Чанбин, Чонин, Сынмин. И тебя позвать велели. — Кто велел? — Джисон. — С чего бы вдруг? Хёнджин пожал плечами, но в его глазах мелькнуло что-то неуловимое. Минхо знал это выражение — Хёнджин что-то задумал, но пока не готов был делиться. — Он сказал, что хочет познакомиться с моими друзьями. А ты мой друг. Логично? — Логика здесь такая же, как в твоих рисунках. То есть никакой. — Ну Минхооо, — Хёнджин включил режим щенячьих глаз, который обычно не работал на Минхо, но Хёнджин упорно продолжал попытки. — Всего пара часов. Посидим в кафе, поедим, посмеёмся. Ты же любишь есть. — Я люблю есть один. — Врёшь. Ты любишь есть и жаловаться на жизнь. Будешь жаловаться мне. Я разрешаю. Минхо вздохнул так тяжело, будто на его плечи только что водрузили статую Чхунму-гвана в полный рост. — Во сколько? — В четыре. Я заеду за тобой. — Я не говорил «да». — Твоё молчание — знак согласия! — Хёнджин спрыгнул с подоконника и, прежде чем Минхо успел запустить в него пустой пачкой из-под сигарет, растворился в толпе студентов. Минхо остался сидеть, глядя на часы. 14:47. До четырёх час с небольшим. Можно было успеть сбежать, притвориться мёртвым, уехать в другой город и начать новую жизнь под чужим именем. Но, во-первых, на новую жизнь нужны деньги, которых не было, а во-вторых, Хёнджин всё равно бы его нашёл. У этого парня был нюх на жертв. — Чёрт, — сказал Минхо пустому коридору. Коридор понимающе промолчал. ☆ ☆ ☆ Международный аэропорт Инчхон пахнет пластиком, деньгами и чьей-то тоской по дому. Минхо ненавидел аэропорты — слишком много людей, слишком много прощаний, слишком много встреч, к которым он не имел отношения. Он стоял у колонны, наблюдая, как Джисон накручивает круги по залу прилёта, и думал о том, какого чёрта он вообще здесь делает. Хан Джисон оказался именно таким, каким Минхо его и представлял после рассказов Хёнджина. Невысокий, с вечно взлохмаченными волосами и глазами, которые, казалось, видели слишком много дорам. Он говорил быстро, жестикулировал ещё быстрее, а когда волновался — а волновался он, кажется, всегда — начинал теребить край своей футболки. — Он не приедет, — бормотал Джисон, глядя на табло. — Он передумал. Он вообще забыл, кто я. Мы не общались год. Целый год, ты представляешь? В инстаграме пара лайков — и всё. Какие мы после этого друзья? — Джисон, — терпеливо говорил Чанбин, который, кажется, был единственным терпеливым человеком в этой компании. — Самолёт только что приземлился. Дай людям хотя бы выйти. — А вдруг он изменился? Вдруг он стал другим? Я слышал, в Австралии все становятся другими. Там кенгуру, и солнце, и… — И ты сейчас разорвёшь мою футболку, — Чанбин мягко убрал его руки от своего рукава. — Всё будет хорошо. Минхо хмыкнул, привлекая внимание Хёнджина, который стоял рядом и снимал всё происходящее на телефон. — Он всегда такой? — Обычно ещё хуже. — И зачем ты меня позвал? Полюбоваться на истерику? — Затем, что Джисону нужна поддержка, а Феликсу — знакомство с новыми людьми. И потом, — Хёнджин понизил голос, — я хочу, чтобы ты посмотрел на Феликса. — Зачем? — Просто посмотрел. Скажешь своё мнение. Минхо нахмурился. В этом предложении крылся подвох, он чувствовал его нутром. Но прежде чем он успел вытянуть из Хёнджина подробности, Джисон издал звук, похожий на писк резиновой игрушки, и рванул вперёд. Из стеклянных дверей выходил парень. Минхо ожидал чего угодно. Честно. Он ожидал типичного «краша» с обложки — холёного, накрашенного, с идеальной укладкой и выражением лица «я лучше тебя». Таких в Сеуле было полно, они собирались в районах типа Каннама и смотрели на остальных свысока. Ли Феликс был… другим. Белокурые волосы — не желтоватый блонд из дешёвой парикмахерской, а почти платиновый, пепельный оттенок, который ловил свет и отражал его тысячей бликов. Они были собраны в небрежный пучок на макушке, но несколько прядей выбились и падали на лицо, обрамляя его мягкой рамкой. Веснушки — Минхо никогда не понимал этой странной одержимости веснушками, но здесь, на этом лице, они смотрелись как отдельный вид искусства, россыпь коричных крапинок на молочной коже. Глаза — большие, тёплые, орехового оттенка, который менялся в зависимости от света. И улыбка. Чёрт, эта улыбка. Когда Феликс увидел Джисона, его лицо буквально засветилось. Он раскрыл объятия, и Джисон влетел в них с такой скоростью, что они оба едва не рухнули на пол. Феликс засмеялся — и смех у него оказался низким, почти бархатистым, контрастирующим с его ангельской внешностью. — Чонин, — прошептал Хёнджин, толкая локтем стоящего рядом парня. — Ты видишь это? Ян Чонин, который до этого момента сонно пялился в телефон, поднял глаза и присвистнул. — Вау. Джисон не врал. Он реально… вау. — Минхо? — Хёнджин повернулся к другу. — Ну что скажешь? Минхо открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Он… — Да? — Он похож на ангела, которого нарисовал бы демон, если бы захотел кого-то соблазнить. Хёнджин моргнул. Чонин подавился смешком. — Это… комплимент? — Я не знаю, — честно сказал Минхо. — Я вообще не знаю, что это было. Феликс тем временем заметил остальных. Он отпустил Джисона, но оставил руку на его плече — собственнический жест, который Минхо уловил краем сознания. И пошёл к ним. С рюкзаком за спиной, с чемоданом на колёсиках, с этой своей убийственной улыбкой. — Привет! — его голос был низким, но дружелюбным. — Вы, наверное, те самые друзья, о которых Джисон говорил столько, что у меня уже уши заложило? — Я Чанбин, — Со Чанбин вышел вперёд с таким видом, будто представлялся официальной делегации. — Рад познакомиться. Джисон очень много о тебе рассказывал. — Надеюсь, только хорошее? — Он говорил, что ты танцуешь лучше всех, кого он знает, и что твой голос звучит так, будто у тебя в горле живёт маленький демон с басом. Феликс расхохотался — искренне, без намёка на смущение. — Про демона он загнул. Но спасибо. — А это Чонин, — продолжил Чанбин, указывая на парня, который уже вовсю разглядывал Феликса с нескрываемым любопытством. — Он учится на вокале, так что вы, возможно, пересечётесь. — Привет, — Чонин улыбнулся, демонстрируя ямочки на щеках. — Джисон говорил, что у тебя потрясающий голос. Спорим, я возьму более высокую ноту? — Давайте лучше не спорить, а просто подружимся? — мягко предложил Феликс, и в этом предложении не было ни капли снисходительности — только искреннее желание найти общий язык. — Это Хёнджин, — Джисон подтолкнул друга вперёд. — Мы с ним познакомились на первой же неделе. Он рисует, и у него аллергия на групповые проекты. — Я тоже ненавижу групповые проекты, — Феликс протянул руку, и Хёнджин пожал её, кажется, чуть дольше, чем следовало. — Приятно познакомиться. — Мне тоже, — голос Хёнджина звучал странно — тише обычного, мягче. — Джисон говорил, что ты архитектор? — Учусь. Пока больше теория, чем практика. Но я люблю чертить. Это успокаивает. Минхо стоял чуть поодаль, наблюдая за этой сценой с нечитаемым выражением лица. Он заметил, как Хёнджин смотрит на Феликса — слишком пристально, слишком заинтересованно. И как Феликс отвечает на этот взгляд — вежливо, но без той искры, которую, кажется, ожидал увидеть Хёнджин. — А это Минхо, — Хёнджин обернулся и буквально выдернул друга из-за колонны. — Мой… ну, просто мой друг. Он учится на литературном, пишет рассказы и ненавидит людей. — Я не ненавижу людей, — автоматически поправил Минхо. — Я просто предпочитаю их обществу одиночество. — О, — Феликс посмотрел на него с любопытством. — Ты интроверт? — Я мизантроп с задатками социофоба, но в хорошей компании могу притвориться нормальным. Джисон издал звук, похожий на удушье. — Минхо! Нельзя так о себе! — Почему? Это правда. Феликс вдруг улыбнулся — шире, чем раньше, и в этой улыбке мелькнуло что-то… понимающее? — Я тоже иногда притворяюсь нормальным. Это утомляет, правда? Минхо моргнул. Он не ожидал, что человек с внешностью утреннего ангела скажет нечто подобное. — Правда. — Отлично, — Феликс хлопнул в ладоши. — Значит, мы поладим. Все интроверты должны держаться вместе, иначе экстраверты захватят мир. А теперь, — он повернулся к Джисону, — корми меня. Я голодный, уставший и хочу кофе. Настоящего кофе, не тот разбавленный ужас, которым меня поили в самолёте. — Я знаю отличное место! — Джисон схватил его за руку и потащил к выходу, на ходу оборачиваясь к остальным: — Идёмте, идёмте, там такие кексы, вы умрёте! Чанбин покачал головой и двинулся следом. Чонин, уже уткнувшийся в телефон, автоматически поплёлся за ним. А Хёнджин задержался, глядя вслед удаляющейся паре. — Ну? — тихо спросил Минхо. — Чего ты хотел? Хёнджин обернулся. В его глазах было что-то странное — смесь надежды и неуверенности. — Ты заметил? — Что? — Как он смотрит на Джисона. Минхо перевёл взгляд на Феликса и Джисона — они уже стояли у выхода, ожидая остальных. Феликс что-то говорил, наклонившись к уху друга, и его рука лежала на плече Джисона с такой естественной нежностью, будто никогда не покидала этого места. — Заметил, — медленно сказал Минхо. — И что? — А ты заметил, как Хёнджин смотрит на Феликса? — вдруг встрял Чонин, который, оказывается, никуда не ушёл, а стоял рядом и подслушивал с нахальным видом. Хёнджин дёрнулся. — Я не… — Ты смотрел на него так, будто он — твой следующий рисунок, а ты не знаешь, с какого ракурса начать, — Чонин ухмыльнулся. — Это было мило. И немного жутко. — Заткнись, Чонин. — Ладно-ладно. Но если что, я первый говорю: он красивый. Даже очень. И голос у него — брр, мурашки. Так что я тебя понимаю. Чонин ушёл, насвистывая какую-то мелодию, а Хёнджин остался стоять с красными ушами. Минхо вздохнул. Он начинал понимать, во что ввязался. И это понимание ему категорически не нравилось. — Ты влюбился, что ли? — Что? Нет! С чего ты взял? Я просто… он интересный. Как человек. Как личность. Я хочу узнать его получше. — Ага. Конечно. — Минхо! — Я молчу. Я вообще ничего не говорю. Я просто стою и дышу. — Ты дышишь осуждающе. — Такого не бывает. — С тобой — бывает. Минхо хмыкнул и пошёл к выходу, на ходу доставая сигареты. Он чувствовал, что сегодняшний день — только начало. И что его спокойная, размеренная жизнь, полная одиночества и книг, только что дала трещину. В которую, кажется, уже полезли все, кому не лень. ☆ ☆ ☆ Кафе называлось «Coffee and Caramel» и находилось в пяти минутах от аэропорта — маленькое, уютное, с диванами, в которые можно было провалиться с головой, и запахом корицы, въевшимся в каждую щель. Феликс сидел в углу, обхватив ладонями чашку с американо, и слушал, как Джисон тараторит без остановки. — …а потом Чанбин сказал, что это плагиат, представляешь? А это был просто похожий образ, ну откуда я знал, что этот художник существует? Я в искусстве вообще не разбираюсь, я сюда поступил чисто случайно… — Джисон, — мягко перебил Феликс. — Дыши. — Я дышу. — Ты не дышишь. Ты говоришь и забываешь вдыхать. Джисон замер, прислушался к себе и действительно понял, что лёгкие требуют кислорода. Он шумно выдохнул и рассмеялся — нервно, но искренне. — Прости. Я просто… ты здесь. Реально здесь. А я думал, что это никогда не случится. — Я же обещал, что вернусь. — Люди часто обещают. — Я не люди. Я Феликс. Он сказал это с такой простой уверенностью, что у Джисона защипало в носу. Чёрт. Он обещал себе не плакать. Он вообще не плакал с того самого дня в старшей школе, когда Феликс уехал, и они стояли у выхода на посадку, и Джисон сжимал его руку так сильно, что наверняка оставил синяки. — Эй, — тихо сказал Феликс, заметив его состояние. — Всё хорошо. Я здесь. — Знаю. Глупости. Это просто… эмоции. — Эмоции — не глупости. Это я тебе как австралиец с корейскими корнями говорю. Там, в Австралии, люди плачут, когда радуются, когда грустят, когда смотрят рекламу корма для собак. Это нормально. Джисон фыркнул. — Рекламу корма? — Было дело. Старый пёс бежал за машиной хозяина. Я рыдал. — Ты всегда был слишком чувствительным. — А ты всегда был слишком громким. Смотри, мы не изменились. Они улыбнулись друг другу, и в этой улыбке поместился целый год разлуки, сотни непрочитанных сообщений, тысячи мыслей «а что, если» — и всё это растворилось в тёплом, понимающем взгляде. За соседним столиком Чанбин обсуждал с Чонином расписание, Сынмин — тот самый парень, который когда-то искал старосту архитекторов и оказался старостой вокального отделения — листал какие-то бумаги и периодически вставлял замечания. Хёнджин рисовал в блокноте, то и дело поднимая глаза на Феликса. А Минхо… Минхо сидел в кресле у окна и читал книгу. Он делал вид, что происходящее его не касается, но на самом деле краем глаза наблюдал за всей компанией и отмечал про себя детали. Джисон и Феликс — очевидная близость, та, что бывает только у людей, выросших вместе. Они дополняли друг друга: Джисон говорил, Феликс слушал; Джисон жестикулировал, Феликс кивал; Джисон нервничал, Феликс касался его руки, и нервность уходила. Хёнджин и Феликс — пока только одностороннее движение. Хёнджин смотрел слишком долго, слишком пристально. Феликс отвечал вежливыми взглядами, но без той теплоты, что была в его глазах при общении с Джисоном. — Минхо, — вдруг окликнул его Феликс. — А ты что читаешь? Минхо поднял голову, удивлённый, что к нему обратились. — Кафку. «Превращение». — О, — глаза Феликса загорелись. — Обожаю Кафку. Особенно «Процесс». Это же просто манифест абсурдности бюрократии, правда? — Правда, — Минхо сам не заметил, как ответил почти с интересом. — Но «Превращение» ближе к телу. Буквально. Феликс хмыкнул. — Проснуться жуком — это, наверное, лучше, чем проснуться и понять, что ты — часть системы, которая тебя же и переваривает. — Замри, — вдруг сказал Хёнджин, и все обернулись к нему. Он смотрел на Феликса с блокнотом в руках. — Ты сейчас так освещён… можно я тебя нарисую? Феликс моргнул. — Прямо сейчас? — Если можно. Я быстро. Просто набросок. — Ну… ладно. Хёнджин заскользил карандашом по бумаге, и в кафе повисла тишина. Джисон толкнул Чонина локтем и показал глазами на друга. Чонин понимающе закатил глаза. Минхо снова уткнулся в книгу, но мысли уже разбежались. Он поймал себя на том, что рассматривает Феликса — не так, как Хёнджин, по-другому. С профессиональным интересом писателя, который всегда ищет детали для будущих персонажей. Веснушки, рассыпанные по скулам. Длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Руки — тонкие пальцы, обхватывающие чашку, с аккуратными ногтями без покрытия. И осанка — прямая спина человека, который занимался танцами и до сих пор помнит, как держать равновесие. — Готово, — Хёнджин оторвал лист и протянул Феликсу. — Это тебе. Феликс взял рисунок и замер. С листа на него смотрел он сам — но такой, каким его видел Хёнджин. Мягкий свет падал на лицо, подчёркивая скулы и веснушки, глаза казались глубже, а в уголках губ застыла полуулыбка, которой Феликс даже не чувствовал. — Это… — голос его сел. — Это потрясающе. — Тебе правда нравится? — Хёнджин покраснел до корней волос. — Правда. Спасибо. Он улыбнулся — той самой улыбкой из рисунка, и Хёнджин, кажется, перестал дышать. Минхо закрыл книгу. Он вдруг понял, что этот момент — начало чего-то важного. Для Хёнджина. Для Феликса. Для всей их странной, только что собравшейся компании. И для него самого — тоже. Хотя он ещё не знал, чего именно. ☆ ☆ ☆ Первая неделя после возвращения Феликса пролетела как один бесконечный день. Джисон таскал друга по всему Сеулу — показывал новые кафе, парки, которые открылись за время его отсутствия, университет, магазины. Феликс послушно ходил, смотрел, улыбался, но к концу каждого дня валился с ног от усталости и смены часовых поясов. — Ты его убьёшь, — сказал Чанбин Джисону, когда они встретились в столовой. — Дай человеку адаптироваться. — Но я хочу показать ему всё-всё! — Всё-всё можно показывать постепенно. Например, в течение следующих пяти лет. — Пять лет? — Джисон выглядел так, будто ему предложили вечность. — Это же так долго! — В том и смысл. Минхо, сидевший за соседним столиком с книгой, хмыкнул. За пять лет Джисон, наверное, сотрёт Феликса в порошок своей гиперактивностью. Интересно, как этот австралийский ангел вообще выжил в детстве рядом с таким ураганом? — Минхо! — Джисон вдруг подскочил к нему и плюхнулся на свободный стул. — Ты сегодня вечером занят? — Занят. — Чем? — Ничем. Это моё любимое занятие. — Отлично! Значит, можешь пойти с нами в тимбар. — Куда? — В тимбар. Ну, бар, где подают тимбари? Чонин сказал, там классно, и музыка живая, и… — Джисон, — Минхо закрыл книгу и посмотрел на него с выражением вселенской усталости. — Я не хожу в бары. Я не люблю шум. Я не люблю людей. Я не люблю… — Феликс тоже не любит шум и людей. Но он идёт. Потому что это я прошу. Минхо открыл рот, чтобы возразить, но вдруг понял, что аргумент «Феликс тоже идёт» почему-то звучит… убедительно? — И Хёнджин будет, — добавил Джисон, хитро прищурившись. — Он уже согласился. Сказал, что хочет порисовать атмосферу. — Атмосферу? В баре? — Ну да. Людей, свет, всё такое. Минхо представил Хёнджина в баре с блокнотом, рисующего Феликса, и почему-то эта картина его разозлила. Самую малость. Чуть-чуть. Он бы даже не заметил этого раздражения, если бы оно не было таким… неуместным. — Ладно, — сказал он, удивляя сам себя. — Во сколько? Джисон просиял так, будто выиграл в лотерею. — В восемь! Я скину адрес в чат! — В какой чат? — Мы создали группу! Ты разве не видишь? — Джисон уже убегал, но на ходу крикнул: — Чанбин добавил тебя! Загляни! Минхо достал телефон и действительно обнаружил новое уведомление. Чат назывался «Бонёль и компания» и уже насчитывал семь участников: он сам, Хёнджин, Джисон, Феликс, Чанбин, Чонин и Сынмин. Последнее сообщение было от Джисона: «МИНХО ИДЁТ С НАМИ В БАР Я САМ В ШОКЕ». — Идиоты, — пробормотал Минхо, но в уголках его губ дрогнула улыбка. ☆ ☆ ☆ Бар назывался «Strange Days» и находился в подвале старого здания в районе Хондэ. Вход охранял вышибала с таким лицом, будто его только что разбудили и заставили работать. Внутри играл джаз — настоящий, живой, с саксофоном и контрабасом. Красный свет от ламп смешивался с синим от неоновых вывесок, создавая атмосферу старого кино. Минхо пришёл первым — привычка, выработанная годами одиночества. Он занял столик в углу, откуда было видно весь зал, и заказал пиво. Сидел, слушал музыку и думал о том, как странно всё складывается. Он не планировал обзаводиться друзьями в университете. Вообще не планировал ни с кем сближаться. Люди — это проблемы, шум, ожидания, которые ты не можешь оправдать. Люди — это боль, если дать им слишком близко подобраться. Минхо усвоил это ещё в школе, когда его «особенность» стала причиной насмешек, а потом — молчаливого отчуждения. Но Хёнджин как-то пролез через все барьеры. А теперь за ним тянулась целая вереница таких же шумных, живых, настоящих людей, и Минхо не знал, что с этим делать. — Привет, — раздалось над ухом, и он чуть не подпрыгнул. Феликс стоял рядом, всё ещё в куртке, с лёгким румянцем на щеках от уличного холода. — Ты как призрак, — буркнул Минхо, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. — Научись предупреждать о своём появлении. — Прости, — Феликс улыбнулся и сел напротив. — Можно я тут посижу? Пока остальные подойдут? — Садись. Феликс снял куртку, повесил на спинку стула и огляделся. — Красиво здесь. Уютно. — Ага. — Ты часто бываешь в таких местах? — Нет. Джисон затащил. — Он умеет затаскивать, — Феликс хмыкнул. — В детстве он постоянно затаскивал меня в какие-то авантюры. Однажды мы забрались на крышу его дома, потому что он хотел посмотреть на звёзды, а звёзд не было видно из-за облаков. И мы просидели там два часа, мёрзли, но он упорно ждал, пока облака разойдутся. — И разошлись? — Нет. Пошёл дождь. Мы промокли до нитки и потом обе недели болели. Но он сказал, что это того стоило, потому что мы были вместе. Минхо посмотрел на Феликса. Тот говорил о Джисоне с такой теплотой, будто тот был центром его вселенной. Интересно, замечает ли сам Джисон, как на него смотрят? — Вы очень близки, — заметил он. — Мы выросли вместе. Наши матери дружили, так что мы буквально с пелёнок знаем друг друга. Он — единственный человек, с которым я могу быть полностью собой. — И кем ты бываешь, когда ты не полностью собой? Феликс задумался. В красноватом свете бара его веснушки казались россыпью тёмных точек, глаза блестели. — Обычным. Вежливым. Тем, кого ожидают увидеть. Ты должен знать, как это — надевать маску. Минхо моргнул. Попадание было точным — до дрожи, до мурашек. — Откуда ты… — Ты сидишь в углу, спиной к стене, откуда видно все входы и выходы. Ты пришёл раньше всех, хотя мог бы опоздать, как нормальные люди. Ты смотришь на людей, но не позволяешь им смотреть на тебя. Это поведение человека, который привык защищаться. Который боится, что кто-то подойдёт слишком близко. Минхо молчал. Он не знал, что сказать. Этот мальчик с лицом ангела видел его насквозь, и это было… страшно? Обнажающе? Или, может быть, облегчением? — Прости, — вдруг сказал Феликс. — Я слишком много говорю. Джисон говорит, что у меня есть привычка лезть не в своё дело. — Нет, — Минхо откашлялся. — Всё нормально. Ты просто… наблюдательный. — Приходится. Когда много времени проводишь в одиночестве, учишься замечать детали. В этом признании было столько боли, что Минхо на секунду забыл, как дышать. — Ты был один в Австралии? — У меня там жили родственники, но… да, в основном один. Языковой барьер, новая культура, новые люди. Трудно было вписаться. Легче было наблюдать. — И ты наблюдал. — И я наблюдал. Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то — не флирт, не романтика, а простое человеческое понимание. «Я вижу тебя. Ты видишь меня. Мы оба знаем, каково это — быть чужим среди своих». — О, вы уже здесь! — Джисон ворвался в бар как ураган, сметая всё на своём пути. За ним шли Хёнджин с блокнотом под мышкой, Чанбин, Чонин и Сынмин. — Мы опоздали? Мы не опоздали? Трафик ужасный, я думал, мы никогда не доедем! — Ты всегда так громко заходишь? — лениво поинтересовался Чонин. — Или сегодня особый случай? — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Джисон и плюхнулся на стул рядом с Феликсом. — Ты как? Не замёрз? Не голоден? Заказать тебе что-нибудь? — Джисон, — Феликс мягко коснулся его руки. — Я в порядке. Дыши. — Я дышу. — Ты опять забываешь вдыхать. Чанбин фыркнул и пошёл к бару заказывать напитки. Чонин уткнулся в телефон. Сынмин достал какие-то конспекты и углубился в чтение. Хёнджин сел рядом с Минхо и сразу же открыл блокнот. — Ты сегодня рисовать будешь? — спросил Минхо. — Ага. Хочу зарисовать эту атмосферу. Музыкантов, свет, людей. — Феликса? Хёнджин покраснел. — Может быть. Если он не против. — А если он против? — Тогда просто атмосферу. Минхо вздохнул. Ситуация с Хёнджином становилась всё более очевидной и всё более печальной. Потому что Хёнджин смотрел на Феликса с такой надеждой, которая обычно ничем хорошим не заканчивается. А Феликс смотрел на Джисона с такой привязанностью, которая была глубже, чем просто дружба — только сам Джисон этого не замечал. Или замечал, но боялся признать. — Ты будешь сегодня рисовать, — тихо сказал Минхо, обращаясь к Хёнджину. — А завтра будешь страдать. — С чего ты взял? — Я писатель. Я вижу сюжеты. — И какой сюжет ты видишь здесь? Минхо посмотрел на Феликса и Джисона — те о чём-то шептались, склонив головы друг к другу, и между ними было столько интимности, что постороннему там просто не оставалось места. — Сложный, — сказал Минхо. — Сюжет, в котором не всем достанется счастливый конец. Хёнджин проследил за его взглядом и вдруг как-то сжался. — Ты думаешь, у меня нет шансов? — Я думаю, что тебе нужно сначала понять, чего ты хочешь на самом деле. Феликса — или идею Феликса? — А есть разница? — Огромная. Хёнджин задумался, глядя на свой блокнот. Потом поднял глаза на Минхо. — А ты? Ты чего хочешь на самом деле? Вопрос застал врасплох. Минхо открыл рот, чтобы ответить что-то остроумное и отстранённое, но слова застряли в горле. Чего он хотел? Тишины. Одиночества. Книг, в которых можно спрятаться от реальности. Никаких сложных чувств, никакой боли, никаких людей, которые могут войти в его жизнь и перевернуть всё вверх дном. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое, — сказал он наконец. — Врёшь, — просто ответил Хёнджин. — Если бы ты хотел покоя, ты бы не пришёл сюда сегодня. — Я пришёл, потому что Джисон ныл. — Ты пришёл, потому что Джисон сказал, что Феликс тоже придёт. Минхо замер. — Что? — Ты слышал. — С чего ты взял эту чушь? — Я тебя знаю, Минхо. Ты не ходишь туда, куда не хочешь. И ты никогда не делаешь того, что тебе неинтересно. А сегодня ты здесь, хотя мог бы сидеть дома и читать своего Кафку. Значит, тебе здесь интересно. И единственное, что здесь нового — это Феликс. — Ты бредишь. — Может быть, — Хёнджин улыбнулся, но в этой улыбке было что-то грустное. — А может быть, мы оба вляпались в одно и то же дерьмо. Только я хотя бы это признаю. Он встал и пошёл к бару — заказать что-нибудь покрепче, оставив Минхо сидеть с открытым ртом и бешено колотящимся сердцем. — Чушь, — пробормотал Минхо себе под нос. — Полная чушь. Но в глубине души он знал, что Хёнджин прав. И это знание было хуже любой боли. ☆ ☆ ☆ Октябрь выдался дождливым. Сеул утопал в серости и сырости, настроение у всех было соответствующее. Джисон сидел в библиотеке и пытался учить историю искусств, но слова расплывались перед глазами, а мысли упорно возвращались к одному и тому же. Феликс. Он вернулся. Он был здесь, рядом, доступный на расстоянии вытянутой руки. Джисон мог позвонить ему в любую минуту, написать сообщение, забежать в общежитие — и увидеть его улыбку. Ту самую улыбку, которая снилась ему весь этот год разлуки. Но почему-то вместо радости Джисон чувствовал тревогу. — Ты опять не спишь? — Чанбин подошёл и сел напротив, ставя на стол два стакана с кофе. — Выглядишь как зомби. — Спасибо за комплимент. — Я серьёзно. Что с тобой? Джисон отложил ручку и потёр глаза. — Не знаю. Что-то не так. — С учёбой? — С Феликсом. Чанбин нахмурился. — Он сделал что-то? — Нет. Наоборот. Он делает всё правильно. Он… идеальный. Понимаешь? Он спрашивает, как у меня дела, слушает, помнит все мелочи, которые я рассказывал год назад. Он заботится. Он рядом. — И в чём проблема? — В том, что я не знаю, как себя вести, — Джисон понизил голос. — Раньше было проще. Мы были просто друзьями. Лучшими друзьями. А теперь… я смотрю на него и чувствую что-то другое. Что-то, чего раньше не было. Чанбин молчал, давая ему выговориться. — Когда он уехал, я думал, что умру от тоски. Реально. Я каждый день проверял его страницу, смотрел, что он выкладывает, читал посты, пытался угадать, как у него дела. А когда он не отвечал на сообщения, я придумывал тысячу причин, почему он меня игнорирует. Думал, что он нашёл там кого-то, что я ему больше не нужен… — Но он вернулся. — Да. Вернулся. И смотрит на меня так же, как раньше. Только я смотрю иначе. И это меня пугает. Чанбин подвинул ему кофе. — Ты боишься, что он не ответит взаимностью? — Я боюсь, что ответит. Потому что тогда всё изменится. Навсегда. И если мы ошибёмся, если это разрушит нашу дружбу… я этого не переживу. — А если не ошибётесь? Джисон поднял на него глаза. В них стояли слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. — А если не ошибёмся, — прошептал он, — тогда я буду самым счастливым человеком на земле. Но я боюсь даже думать об этом. Потому что слишком сильно хочу. Чанбин протянул руку и сжал его ладонь. — Знаешь, что я думаю? — Что? — Я думаю, что иногда самый большой риск — это не рисковать. Ты можешь прожить всю жизнь в безопасности, но так и не узнать, что такое быть по-настоящему счастливым. — Это цитата из какой-то дорамы? — Это цитата из меня, придурок. Джисон фыркнул сквозь слёзы. — Ты слишком мудрый для своих лет. — Я слишком много смотрю дорам с тобой. Они рассмеялись, и напряжение немного отпустило. Но в глубине души Джисон знал — разговор с Феликсом неизбежен. И чем дольше он оттягивает, тем страшнее будет признаться. ☆ ☆ ☆ В общежитии Феликса пахло корицей и ещё чем-то сладким. Он любил зажигать ароматические свечи по вечерам, говорил, что это помогает расслабиться после долгого дня. Джисон сидел на его кровати, обхватив колени руками, и смотрел, как Феликс возится с чайником. — Ты какой хочешь? — спросил Феликс, не оборачиваясь. — Зелёный, фруктовый или тот, который ты пил в прошлый раз? — Всё равно. — Ты напряжён. Что случилось? — Ничего. Феликс обернулся и посмотрел на него с мягким укором. — Джисон. Я знаю тебя двадцать лет. Не ври. Джисон вздохнул. Чайник закипел, Феликс заварил две кружки и сел рядом, на пол, положив голову на край кровати, чтобы видеть лицо друга. — Рассказывай. — Я не знаю, с чего начать. — Начни с начала. — Начало было, когда тебе было шесть, и ты упал с велосипеда, а я смеялся, потому что ты был весь в зелёнке и похож на инопланетянина. Но это не то начало. Феликс улыбнулся. — Я помню. Я тогда обиделся и не разговаривал с тобой целый день. Это был самый долгий день в моей жизни. — Ты не умеешь долго обижаться. — А ты не умеешь молчать о том, что тебя беспокоит. Так что выкладывай. Джисон глубоко вздохнул. Сердце колотилось где-то в горле, мешая говорить. Но слова уже рвались наружу, и он не мог их остановить. — Когда ты уехал, я думал, что сойду с ума. Я привык, что ты рядом, что можно в любой момент позвонить, прийти, просто знать, что ты существуешь где-то в этом же городе. А тут — океан, разница во времени, и ты там, а я здесь. И я… я понял, что ты для меня значишь больше, чем просто друг. Феликс замер. Его пальцы, лежащие на колене, чуть дрогнули. — Джисон… — Дай мне договорить, — попросил он, боясь, что если остановится, то не сможет продолжить. — Я не знаю, когда это началось. Может быть, всегда было. Но я смотрел на тебя, на твои фотографии, на твои сообщения, и думал: как я жил без него? Как я буду жить, если он не вернётся? И когда ты вернулся… я обрадовался. Очень. Но я также испугался. Потому что теперь ты здесь, и я не могу притворяться, что ничего не чувствую. Потому что чувствую. Сильно. Слишком сильно. Он замолчал, боясь поднять глаза. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и стуком дождя по стеклу. — Джисон, — голос Феликса был тихим, почти шёпотом. — Посмотри на меня. Он поднял глаза. Феликс смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде было столько тепла, столько нежности, что у Джисона перехватило дыхание. — Ты знаешь, почему я вернулся? — Потому что учёба закончилась? — Нет. Я мог остаться. Мне предлагали. Но я вернулся, потому что здесь был ты. Джисон перестал дышать. — Весь этот год, — продолжил Феликс, — я думал о тебе. Каждый день. Я смотрел на закаты и думал: «Интересно, Джисон видит такое же небо?» Я пробовал новую еду и думал: «Ему бы понравилось». Я встречал людей и думал: «Он бы с ними подружился». Ты был со мной всё это время, даже за океаном. — Феликс… — Я тоже боялся. Думал: а вдруг он изменился? Вдруг я ему больше не нужен? Вдруг он нашёл кого-то другого? Я возвращался и трясся от страха. А когда увидел тебя в аэропорту — такого же, моего, родного — я понял, что всё не зря. Он поднялся с пола и сел рядом на кровать, лицом к Джисону. — Я люблю тебя, — просто сказал Феликс. — Не как друга. По-другому. И если ты чувствуешь то же самое, то мы можем попробовать. А если нет… я пойму. Правда. Я не хочу тебя терять. Джисон смотрел на него и видел — страх в глазах, надежду, любовь. Всё, что чувствовал сам. И вдруг понял, что бояться больше нечего. Он протянул руку и коснулся щеки Феликса. Веснушки под его пальцами казались тёплыми, живыми. Феликс замер, но не отстранился. — Ты правда думал, что я могу сказать «нет»? — прошептал Джисон. — Я надеялся, что нет. Но не был уверен. — Будь уверен. Он наклонился и поцеловал Феликса — неуклюже, потому что никогда раньше не целовал парня, но это было правильно. Губы Феликса пахли корицей и мятой, и весь мир сузился до этого мгновения. Поцелуй длился недолго — Джисон отстранился, тяжело дыша, но Феликс тут же притянул его обратно, углубляя контакт. Его язык скользнул между губ Джисона, настойчиво и нежно одновременно, и Джисон застонал от неожиданности — этот звук утонул в их поцелуе. Руки Феликса забрались под футболку Джисона, гладя горячую кожу поясницы. Джисон выгнулся навстречу, вжимаясь в твёрдое тело друга, чувствуя, как кровь приливает к паху. — Феликс, — выдохнул он, когда они на секунду оторвались друг от друга. — Я… мы… — Тш-ш, — Феликс прижался лбом к его лбу, тяжело дыша. — Я знаю. Мы не должны торопиться. Но я так долго этого ждал. — Я тоже, — признался Джисон и снова потянулся к его губам. Они целовались долго, жадно, словно пытаясь наверстать все годы разлуки и невысказанных чувств. Феликс осторожно опрокинул Джисона на кровать, нависая сверху, не разрывая поцелуя. Его колено раздвинуло бёдра Джисона, и тот тихо застонал от ощущения близости. — Феликс… — прошептал он, когда губы Феликса сместились на его шею, оставляя влажные дорожки. — Ммм? — Я люблю тебя. Феликс замер, потом поднял голову и посмотрел Джисону в глаза. В полумраке комнаты его взгляд блестел. — И я тебя. Очень. Он поцеловал его в лоб, в кончик носа, в уголок губ. Потом перекатился на бок и притянул Джисона к себе, обнимая со спины. — Давай просто полежим так, — прошептал Феликс, уткнувшись носом в затылок Джисона. — У нас ещё будет время для всего остального. Джисон кивнул, чувствуя, как тепло разливается по телу. Рука Феликса лежала на его животе, пальцы лениво поглаживали кожу под футболкой. Было так хорошо, так правильно, что хотелось плакать. — Не отпускай, — прошептал Джисон. — Никогда. Они уснули в обнимку, и дождь за окном шептал им колыбельную. Когда они отстранились, Феликс улыбался — той самой улыбкой, от которой у Джисона всегда подкашивались колени. — Знаешь, — сказал он, — я представлял этот момент тысячу раз. — И как? Совпало? — Лучше. Намного лучше. Джисон рассмеялся и притянул его для объятий. Феликс уткнулся носом ему в шею и замер, слушая, как бьётся сердце. — Что теперь будет? — спросил Джисон. — Теперь мы будем вместе. И расскажем нашим друзьям. — Ох. Чонин убьёт меня. Он говорил, что я слишком долго собирался. — А Минхо? — Феликс поднял голову. — Как думаешь, он удивится? Джисон задумался. Вспомнил, как Минхо смотрел на них в баре — внимательно, изучающе, с каким-то странным выражением. — Не знаю. С Минхо никогда не поймёшь, что у него в голове. — Он интересный, — заметил Феликс. — Сложный. Мне кажется, у него много слоёв, как у луковицы. — Ты сейчас сравнила моего друга с луковицей? — А что? Шрек тоже сравнивал. Джисон засмеялся, и напряжение последних недель наконец отпустило. Он был с Феликсом, Феликс был с ним, и весь мир лежал у их ног. Ну, или хотя бы Сеул. А это уже немало. ☆ ☆ ☆ Новость о том, что Джисон и Феликс теперь пара, обрушилась на компанию как цунами. Чанбин сказал «я знал», Чонин сказал «наконец-то», Сынмин поднял голову от конспектов, кивнул и снова уткнулся в книги. Хёнджин… Хёнджин улыбнулся и сказал: «Поздравляю. Я очень рад за вас». И он действительно был рад. Честно. Просто где-то в груди что-то неприятно сжалось и не желало разжиматься. — Ты как? — спросил Минхо, когда они остались вдвоём на лестничной клетке, где Минхо традиционно курил. — Нормально. — Врёшь. — Немного вру. Минхо затянулся и выпустил дым в открытое окно. — Ты влюбился в человека, который любит другого. Это не твоя вина. Это просто жизнь. — Я знаю. — Знание не облегчает боль. Хёнджин посмотрел на него с удивлением. — Ты сейчас пытаешься меня утешить? — Пытаюсь. Получается? — Ужасно. — Я знаю. Я в этом не специалист. Хёнджин фыркнул и сел на подоконник рядом. — Я думал, у меня есть шанс. — Был. Но Джисон появился раньше и занял все места. — Ты всегда такой циничный? — Я реалистичный. Есть разница. — Какая? — Циник разочаровывается в людях. Реалист просто не ждёт от них слишком многого. Хёнджин задумался над этой фразой. Потом покачал головой. — Я всё равно буду с ним дружить. С ними обоими. Потому что они хорошие люди. И потому что… — Потому что ты хороший человек? — Потому что я не хочу терять друзей из-за несчастной любви. Это слишком глупо. Минхо посмотрел на него долгим взглядом, в котором было что-то новое — уважение, кажется. — Знаешь, — сказал он, — ты сильнее, чем думаешь. — Или глупее. Время покажет. — Тоже вариант. Они посидели в тишине, слушая, как ветер шумит за окном. Потом Хёнджин вдруг спросил: — А ты? Ты уже понял, чего хочешь на самом деле? Минхо замер с сигаретой в руке. — Я? Я хочу, чтобы меня оставили в покое. — Врёшь. — Снова? — Снова. Ты смотришь на Феликса так же, как я смотрел. Только думаешь, что это незаметно. — Хёнджин… — Молчу. Но подумай об этом. Когда будешь готов. Он встал и ушёл, оставив Минхо наедине с мыслями, которые он так старательно закапывал глубоко внутри. ☆ ☆ ☆ Прошёл месяц. Джисон и Феликс светились от счастья так ярко, что на них больно было смотреть — в хорошем смысле. Они держались за руки в кампусе, сидели вместе в столовой, и их близость стала чем-то настолько естественным, что никто уже не удивлялся. Они почти не скрывали своих отношений: Феликс часто заходил в комнату Джисона по вечерам, и сосед Джисона уже привык к тихому шепоту и приглушённым стонам за ширмой. Однажды Чанбин, зашедший за конспектами, застал их врасплох: Джисон сидел на коленях у Феликса, вжавшись спиной в его грудь, пока Феликс покрывал поцелуями его шею и что-то шептал на ухо. Чанбин молча закрыл дверь и потом неделю подкалывал их, краснея. Всё чаще, оставаясь наедине, они не могли оторваться друг от друга. Поцелуи становились глубже, руки смелее. Феликс обожал зарываться пальцами в волосы Джисона, слегка оттягивая их, чтобы открыть доступ к шее, к ключицам, к чувствительной коже за ухом. Джисон таял от каждого прикосновения, отвечал с не меньшей страстью, и иногда им стоило огромных усилий не зайти дальше, когда за стеной был сосед. Но были и моменты чистой нежности — когда они просто лежали в обнимку, переплетя ноги, и Феликс рисовал пальцами узоры на спине Джисона, а тот мурлыкал от удовольствия. Или когда посреди ночи Джисон просыпался от того, что Феликс целовал его в лоб, и шептал: «Спи, любимый». Их отношения стали для остальных символом того, что настоящая любовь существует — даже если она родилась из двадцатилетней дружбы. Хёнджин рисовал. Много, одержимо, как будто хотел запечатлеть каждый момент, пока тот не ускользнул. Он рисовал Феликса — но теперь уже не с той болезненной привязанностью, а с благодарностью за то, что тот просто есть. Рисовал Джисона — смеющегося, жестикулирующего, живого. Рисовал их вместе — и в этих рисунках была не боль, а красота. — Это потрясающе, — сказал Феликс, рассматривая его альбом. — Ты действительно видишь людей. — Я стараюсь. — Нет, ты видишь. Не просто внешность, а суть. Вот смотри, — он ткнул пальцем в рисунок, где Джисон сидел с чашкой кофе и смотрел в окно. — Ты поймал момент, когда он думает о чём-то важном. Это не просто поза. Это состояние. Хёнджин улыбнулся — впервые за долгое время искренне. — Ты тоже видишь. — Мы художники, — Феликс пожал плечами. — Каждый по-своему. Ты — кистью, я — танцем. Или чертежами. Или просто взглядом. — Ты танцуешь? — Раньше много. Сейчас меньше. Но иногда, когда никто не видит, включаю музыку и двигаюсь. — Я бы хотел увидеть. Феликс посмотрел на него с любопытством. — Правда? — Правда. Я думаю, это красиво. — Ну… может быть, как-нибудь. Они улыбнулись друг другу, и в этой улыбке не было неловкости или скрытых чувств. Было просто тепло. — Знаешь, — вдруг сказал Феликс, — я рад, что мы познакомились. Ты хороший человек, Хёнджин. — Спасибо. Ты тоже. — И ты найдёшь своё счастье. Обязательно. Просто дай себе время. Хёнджин кивнул, чувствуя, как ком в горле понемногу рассасывается. Может быть, он действительно найдёт. Может быть, счастье бывает разным — не только в любви, но и в дружбе, и в творчестве, и в умении принимать жизнь такой, какая она есть. А пока — пока у него были его рисунки, его друзья и этот странный, тёплый октябрь, который пах дождём и новыми начинаниями. ☆ ☆ ☆ — Ты издеваешься? Чанбин стоял в дверях комнаты Минхо с таким выражением лица, будто увидел привидение. Минхо, который сидел за ноутбуком и пытался дописать рассказ, поднял на него усталый взгляд. — Я всегда издеваюсь. Это моя защитная реакция на реальность. — Ты не спал всю ночь? — Спал. Два часа. Это считается. — Ты писал? — Пытался. — И как? — Герой не хочет признаваться в любви, а я не могу его заставить. Мы в тупике. Чанбин вздохнул и зашёл в комнату, прикрывая за собой дверь. Комната Минхо была царством минимализма и лёгкого хаоса. Книги стопками на полу, ноутбук на столе, пепельница на подоконнике, одна кружка с остатками остывшего кофе. — Это не про героя, — сказал Чанбин, садясь на край кровати. — Это про тебя. — С чего ты взял? — Ты всегда пишешь о том, что тебя волнует. Это твой способ перерабатывать реальность. И если твой герой не хочет признаваться в любви, значит, ты сам не хочешь признаваться в чём-то. Минхо закрыл ноутбук и повернулся к нему. — Ты пришёл читать мне лекции? — Я пришёл поговорить. Как друг. — О чём? — О Феликсе. Минхо дёрнулся, как от удара током. — При чём здесь Феликс? — При том, что ты смотришь на него так, как смотрел Хёнджин. Только Хёнджин хотя бы признал свои чувства и отпустил их. А ты закапываешь их глубже и делаешь вид, что ничего не происходит. — Чанбин… — Я не осуждаю. Я просто вижу. Ты мой друг, Минхо. Я хочу, чтобы ты был счастлив. — Я счастлив. — Врёшь. — Все сегодня говорят, что я вру. — Потому что ты реально плохо врёшь. Минхо молчал, глядя в окно. За стеклом моросил дождь — обычный сеульский октябрь, серый и унылый. Как его настроение. Как его жизнь, в которую ворвался белокурый австралиец с веснушками и низким голосом, и перевернул всё вверх дном. — Он с Джисоном, — тихо сказал он. — Они счастливы. Я не имею права… — Ты не имеешь права лезть к нему с чувствами, пока он в отношениях. Но ты имеешь право признаться самому себе, что ты чувствуешь. — И что это даст? — Возможно, ничего. А возможно, ты перестанешь мучить себя отрицанием. Минхо провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость давит на плечи. — Я не знаю, что чувствую, — признался он. — Я вообще не очень понимаю свои эмоции. Они для меня как иностранный язык, который я учил по книжкам, но никогда не говорил на нём вслух. — Так начни говорить. Медленно. С ошибками. Как все. — Ты сейчас как психолог. — Я просто друг, который устал смотреть, как ты страдаешь молча. В дверь постучали, и через секунду в комнату влетел Джисон — взъерошенный, запыхавшийся, с пакетом в руках. — Минхо! Ты не берёшь трубку! Мы волнуемся! Феликс испёк брауни и хочет, чтобы ты попробовал, потому что ты единственный, кто честно скажет, если невкусно, а Чонин уже съел половину, и… — Джисон, — перебил Чанбин. — Дыши. — Я дышу! — Нет, не дышишь. Джисон шумно вдохнул и выдохнул, потом поставил пакет на стол. — Короче, Феликс сказал, что если ты не придёшь, он принесёт брауни сам. И останется тут, пока ты не съешь. И будет смотреть на тебя своими щенячьими глазами. Ты же знаешь, он умеет. Минхо представил эту картину и невольно улыбнулся. — Ладно. Иду. — Правда? — Джисон просиял. — Отлично! Чанбин, ты тоже идёшь? Феликс сказал, что там на всех хватит, если Чонин не съест всё до твоего прихода. — Иду, — Чанбин поднялся. — Мне всё равно надо было к Сынмину за конспектами. Они вышли в коридор, и Минхо в последний раз оглянулся на свою комнату — тихую, безопасную, предсказуемую. Туда, где можно было спрятаться от всего мира. Но мир не отпускал. Мир тянул его за руку в общагу Феликса, где пахло корицей и шоколадом, и где его ждали люди, которым он был нужен. Не как возлюбленный. Как друг. Как часть их странной, шумной, безумной компании. И, может быть, этого было достаточно. ☆ ☆ ☆ Общага Феликса была маленькой, но уютной. Однокомнатная клетушка, которую он делил с каким-то тихим парнем с факультета инженерии, который практически не появлялся. Феликс украсил стены постерами с видами Австралии, развесил гирлянды и везде расставил свечи. Когда Минхо вошёл, первое, что он увидел — Феликса, стоящего у плиты в фартуке с кенгуру. Волосы собраны в небрежный пучок, на носу мука, на губах — улыбка. — О, пришёл! — обрадовался он. — Садись, я сейчас достану. Только остыть дайте, а то Чонин опять обожжётся. — Я один раз обжёгся! — возмутился Чонин из угла, где он сидел с телефоном. — И это было год назад! — И до сих пор ноешь. — Потому что больно было! Минхо сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Хёнджин уже был тут — сидел с блокнотом и рисовал что-то. Джисон крутился вокруг Феликса, мешая ему готовить. Чанбин и Сынмин обсуждали какую-то научную статью. Чонин залипал в телефоне. И вдруг Минхо поймал себя на мысли, что ему… хорошо. Спокойно. Тепло. — Держи, — Феликс поставил перед ним тарелку с брауни и кружку чая. — Попробуй. Минхо откусил кусочек. Шоколад таял на языке, смешиваясь с лёгкой горчинкой и сладостью. — Вкусно, — сказал он. — Очень. Феликс просиял. — Правда? — Я не вру. — Знаю. Ты не умеешь. — Все сегодня говорят, что я плохо вру. — Потому что это правда. Феликс сел рядом, совсем близко. Минхо чувствовал тепло его тела, запах корицы и ванили, исходящий от кожи. — Ты чего? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ничего. Просто захотелось сесть рядом. Ты не против? — Нет. — Хорошо. Они сидели в тишине, наблюдая за остальными. Джисон что-то рассказывал Чонину, активно жестикулируя. Чонин закатывал глаза, но слушал внимательно. Хёнджин рисовал, то и дело поглядывая на них с мягкой улыбкой. Чанбин и Сынмин углубились в свои конспекты. — Знаешь, — вдруг сказал Феликс, — я рад, что мы встретились. — Мы? — Все мы. Ты, я, Хёнджин, Джисон, остальные. Такая странная компания, а вместе — как пазл сложился. — Ты думаешь? — Уверен. У каждого из нас есть своё место. Даже у тебя. — И какое у меня место? Феликс повернулся и посмотрел на него. В его глазах было что-то тёплое, глубокое, понимающее. — Ты — тот, кто держит равновесие. Ты не лезешь в душу, но всегда рядом, когда нужен. Ты говоришь правду, даже когда она неприятная. Ты не притворяешься. И это… это ценно. Минхо почувствовал, как краснеет. Чёрт. Он не краснел со школы. — Спасибо, — выдавил он. — Не за что. Они снова замолчали. И в этой тишине Минхо вдруг понял, что не хочет никуда уходить. Не хочет возвращаться в свою пустую комнату, к своим книгам, к своему одиночеству. Хочет остаться здесь, в этом тепле, в этом шуме, в этой странной семье, которую он не просил, но которая каким-то чудом у него появилась. — Феликс, — позвал Джисон. — Иди сюда, Чонин не верит, что ты можешь взять ноту ниже, чем он верхнюю. — Иду, — Феликс поднялся и, прежде чем уйти, на секунду задержал взгляд на Минхо. — Ты как? Нормально? — Нормально. — Точно? — Точно. Феликс улыбнулся и ушёл к остальным. А Минхо остался сидеть, глядя ему вслед, и чувствуя, как что-то внутри него медленно, осторожно, с опаской — но всё-таки оттаивает. ☆ ☆ ☆ Ноябрь выдался холодным, но в общаге Феликса было тепло — и от батарей, и от людей, которые собирались там почти каждый вечер. Джисон приносил еду, Чонин — свои бесконечные сплетни, Хёнджин — блокноты, Чанбин — конспекты, Сынмин — тишину и редкие, но меткие замечания. А Минхо приносил себя. И это было самое сложное. — Сегодня пятница, — объявил Джисон, врываясь в комнату с пакетом, полным закусок. — А значит — вечеринка! — Какая вечеринка? — лениво поинтересовался Чонин. — Нас семеро, у нас есть сок и чипсы, и Феликс обещал испечь печенье. — Вот именно! Идеальная вечеринка! — Твои стандарты пугают. — Мои стандарты прекрасны. Феликс вышел из кухонного уголка с противнем горячего печенья. От него пахло шоколадом и корицей, и Минхо снова поймал себя на том, что смотрит слишком долго. — Я купил сок, — отрапортовал Джисон. — И чипсы. И мармелад. И пиво. — Пиво? — Сынмин поднял голову от конспектов. — Ты купил пиво? — А что? Мы уже взрослые. Можем позволить себе немного расслабиться. — Ты вообще-то за рулём. — Я на метро. — А, ну тогда ладно. Пиво оказалось лёгким, почти безвкусным, но после второго стакана Минхо почувствовал приятное тепло в груди. Рядом с ним на полу сидел Феликс, подобрав ноги под себя, и слушал, как Джисон рассказывает очередную историю из их детства. — …а он взял и сказал учительнице, что я списывал! Хотя я просто повернулся спросить ручку! — Потому что ты вечно поворачивался, — возразил Феликс. — И учительница уже знала, что если ты поворачиваешься, значит, что-то не так. — Предатель. — Я тебя спас от двойки, между прочим. Если бы не я, ты бы завалил ту контрольную. — Ты просто дал мне списать! — Я дал тебе списать, потому что знал, что ты учил, просто переволновался. Это разные вещи. Минхо слушал и улыбался. В этих историях было столько жизни, столько тепла, что ему самому хотелось иметь такое прошлое — с кем-то, кто знал бы тебя с пелёнок, кто помнил бы все твои ошибки и всё равно любил. — Минхо, — позвал его Феликс, — а у тебя есть друг детства? Вопрос застал врасплох. — Нет, — ответил он после паузы. — Я… не очень умел дружить в детстве. — Почему? — Потому что был странным. — Странным — это как? Минхо задумался. Стоит ли рассказывать? Открываться? Но алкоголь развязал язык, а тёплая атмосфера располагала к откровенности. — Я читал, когда другие играли в футбол. Я говорил о книгах, когда другие говорили о девочках. Я не понимал шуток, которые понимали все. И надо мной смеялись. Часто. Сильно. В комнате стало тихо. Даже Джисон перестал жестикулировать и смотрел на Минхо с сочувствием. — Мне жаль, — тихо сказал Феликс. — Дети бывают жестокими. — Бывают. Но я привык. Научился быть один. — Это не то же самое, что быть одному по желанию, — возразил Хёнджин. — И не то же самое, что быть одному, потому что так легче. Минхо посмотрел на него с удивлением. — Ты тоже? — Я тоже. Не в такой степени, но… я знаю, каково это — быть чужим. — Мы все знаем, — добавил Чанбин. — Поэтому мы здесь. Поэтому мы вместе. — Потому что странные собираются в стаи? — усмехнулся Чонин. — Потому что странным легче понять друг друга. Феликс протянул руку и накрыл ладонь Минхо своей. Простое прикосновение, без намёка на романтику — просто жест поддержки. Но у Минхо перехватило дыхание. — Ты больше не один, — сказал Феликс. — Запомни это. Минхо посмотрел на их соединённые руки, на веснушки, рассыпанные по тыльной стороне ладони Феликса, на тёплый свет в его глазах. И вдруг понял, что это правда. Он больше не один. ☆ ☆ ☆ Ночь выдалась бессонной. Минхо лежал на своей кровати, глядя в потолок, и прокручивал в голове события вечера. Прикосновение Феликса. Его взгляд. Его слова. «Ты больше не один». Легко сказать. А как быть с тем, что ты хочешь большего? Как быть с чувствами, которые просыпаются каждый раз, когда ты видишь этого человека? Минхо встал, включил ноутбук и открыл новый документ. Пальцы сами забегали по клавиатуре. «Я никогда не умел любить. Вернее, я никогда не позволял себе любить. Любовь — это уязвимость, это риск, это возможность потерять. А я и так потерял достаточно — детство, доверие, веру в то, что люди могут быть добрыми. Но потом появился он. Он не похож ни на кого, кого я встречал. В нём есть свет — настоящий, тёплый, не тот искусственный, которым светятся люди, пытающиеся понравиться. Он светит просто потому, что не может иначе. И этот свет освещает всё вокруг — включая меня. Я не знаю, что делать с этими чувствами. Я не знаю, как их назвать. Я только знаю, что когда он рядом, мне хочется писать. Когда он улыбается, мне хочется запомнить эту улыбку навсегда. Когда он касается меня — даже просто так, по-дружески, — моё сердце пропускает удар. Он любит другого. И это правильно — они идеально подходят друг другу, как две половинки одного целого. Я не имею права влезать в это. Я не хочу влезать. Но я хочу, чтобы он знал. Не для того, чтобы что-то изменить. Просто чтобы этот свет знал, как сильно его ценят. Чтобы он знал, что есть кто-то, для кого он — целая вселенная. Может быть, когда-нибудь я наберусь смелости сказать это вслух. А пока — пусть останется здесь. В тексте, который никто не прочитает. Спокойной ночи, Феликс. И спасибо, что ты есть». Минхо закрыл ноутбук и откинулся на подушку. За окном начало светать. В груди было странное облегчение — будто он скинул тяжёлый груз, о котором даже не подозревал. Он не знал, что будет дальше. Но знал, что теперь, когда чувства перестали быть тайной даже для него самого, жить станет… возможно, легче. А возможно, труднее. Время покажет. ☆ ☆ ☆ Декабрь накрыл Сеул снежным одеялом. Белым, пушистым, неожиданным — как будто город решил нарядиться к празднику. Студенты носились по кампусу, фотографируя сугробы и кидаясь снежками. Минхо стоял у окна в холле и смотрел, как Джисон пытается залепить снежком в Чонина, но промахивается и попадает в совершенно незнакомого парня. Тот сначала злится, потом замечает, кто в него попал, и почему-то улыбается. — Идиоты, — пробормотал Минхо, но в голосе не было раздражения. — Сам такой, — раздалось рядом. Феликс. Конечно. Где ещё ему быть, как не рядом в этот момент. — Ты не на улице? — спросил Минхо. — Там холодно. Я австралиец, я мёрзну. — Привыкай. В Корее зима долгая. — Привыкаю. Потихоньку. Они помолчали, глядя на снег. — Красиво, — сказал Феликс. — У нас в Австралии тоже есть снег, но только в горах. А здесь — прямо в городе. Волшебно. — Ты как ребёнок. — Я и есть ребёнок. В душе. Минхо повернулся к нему и замер. Феликс смотрел на снег с таким искренним восхищением, с такой детской радостью, что у него снова сжалось сердце. — Что? — спросил Феликс, заметив его взгляд. — Ничего. Просто… ты красивый. Слова вырвались раньше, чем Минхо успел их остановить. Он замер, ожидая реакции. Но Феликс просто улыбнулся — мягко, понимающе. — Спасибо. — Я не должен был… — Почему? — Потому что ты с Джисоном. Потому что это неправильно. Феликс покачал головой. — Минхо. Говорить кому-то, что он красивый — это не неправильно. Это просто правда. Я с Джисоном, да. Но это не значит, что я перестал замечать других людей. Или что мне не приятны комплименты. — Но… — Ты можешь говорить мне то, что думаешь. Я не буду это неправильно интерпретировать. И Джисон не будет. Мы доверяем тебе. Минхо молчал, переваривая эти слова. — И ещё, — добавил Феликс, чуть тише. — Я знаю. — Что знаешь? — Знаю, что ты чувствуешь. Это было заметно с самого начала. Минхо показалось, что пол уходит из-под ног. — И ты… — Я ничего. Я люблю Джисона. И это не изменится. Но это не значит, что твои чувства ничего не значат. Они значат. Просто… по-другому. — Я не понимаю. — Тебе и не нужно понимать. Просто прими. Феликс протянул руку и сжал его ладонь — так же, как в тот вечер. Только теперь в этом жесте было что-то новое. Принятие. Поддержка. И maybe — начало чего-то, что не имело названия, но было важным. — Пойдём, — сказал Феликс. — Джисон обещал слепить снеговика. Хочу посмотреть, что из этого выйдет. — Скорее всего, ничего. — Именно поэтому это будет весело. Минхо улыбнулся — впервые за долгое время искренне, легко — и позволил увести себя на улицу, в снег, в холод, в шумную компанию друзей. И когда через час, замёрзший, но счастливый, он стоял и смотрел на кривого снеговика, которого Джисон упорно называл произведением искусства, Феликс подошёл и чмокнул его в щёку. — За что? — удивился Минхо. — За то, что ты есть. И ушёл к Джисону, который уже ревниво наблюдал за ними. Джисон что-то шепнул Феликсу на ухо, и тот рассмеялся, а потом вдруг притянул Джисона за воротник куртки и поцеловал прямо в губы — долгим, тёплым поцелуем, не обращая внимания на падающий снег и приятелей вокруг. Чонин присвистнул, Чанбин закатил глаза, а Хёнджин быстро зарисовал этот момент в блокноте. Минхо коснулся щеки в том месте, где только что были губы Феликса. И почувствовал, как внутри разливается тепло — не то болезненное, от которого хочется спрятаться, а другое. Тихое. Уютное. Настоящее. — Эй, — Хёнджин подошёл и встал рядом. — Ты как? — Нормально. — Точно? — Точно. — А почему улыбаешься? — Просто. Снег идёт. Хёнджин посмотрел на него, потом на Феликса и Джисона, которые возились в сугробе, и вдруг понимающе улыбнулся. — Хороший день, да? — Лучший, — ответил Минхо. И это была чистая правда. ☆ ☆ ☆ Март в Сеуле — это время цветущей вишни, тёплого ветра и новой учебной рутины. Компания по-прежнему собиралась в общаге Феликса, но теперь уже реже — экзамены, проекты, личная жизнь. Джисон и Феликс были неразлучны. Они научились сосуществовать в одном пространстве, не мешая друг другу — Джисон болтал, Феликс слушал; Джисон суетился, Феликс успокаивал. Их отношения стали глубже, спокойнее, но не менее тёплыми. Почти каждый вечер они проводили вместе, и сосед Феликса уже привык к тому, что по ночам из-за ширмы доносятся приглушённые вздохи и тихие стоны. Однажды Чонин, зашедший рано утром, застал их спящими в обнимку на узкой кровати, полностью обнажёнными, и с тех пор подкалывал их ещё сильнее. — Вы хотя бы одеялом укрывались, — фыркал он, но в его голосе слышалась зависть. Их близость была не только физической — они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Феликс знал, когда Джисону нужно выговориться, а когда — просто помолчать, прижавшись друг к другу. Джисон знал, как рассмешить Феликса, даже когда тот уставал после учёбы. Хёнджин рисовал. Много, одержимо, талантливо. У него появилась своя страничка в соцсетях, где он выкладывал портреты, и к нему уже приходили с заказами. Он реже смотрел на Феликса с болью — теперь это был просто друг, которого он любил, но по-другому. Чанбин и Чонин… с ними происходило что-то странное. Они всё чаще сидели рядом, всё чаще переглядывались, всё чаще исчезали вместе. Но пока никто не решался спросить. Сынмин по-прежнему учился. Казалось, это его основная функция в жизни. А Минхо… Минхо дописал свой рассказ. О парне, который боялся любить, и о парне с веснушками, который научил его не бояться. Рассказ получился грустным, но светлым. Он никому его не показывал. — Минхо! — в комнату влетел Джисон, как всегда, без стука. — Ты идёшь? Феликс испёк торт, Хёнджин принёс новые рисунки, Чонин обещал сплетни! — Иду. Он закрыл ноутбук и вышел в коридор. Навстречу — шум, смех, свет. То, что когда-то пугало его, теперь стало домом. — Быстрее! — крикнул Джисон из конца коридора. — Торт остывает! — Бегу. И он действительно побежал. Навстречу своим людям, своей странной семье, своей новой жизни. В которой больше не было места одиночеству. Только любовь. Разная. Сложная. Настоящая. — Забавно, как жизнь меняется, да? Ещё год назад я сидел один в своей комнате и писал истории о выдуманных людях. А теперь я живу в истории, которую даже не мог придумать. И знаете что? Она мне нравится. Очень. Несмотря на всю боль, неловкость и бесконечные посиделки с тортом. Спасибо, Феликс. Спасибо, Джисон. Спасибо, Хёнджин. Спасибо, Чанбин, Чонин, Сынмин. Спасибо всем, кто ворвался в мою жизнь и отказался уходить. Я больше не один. Happy End ^^