Запах вишни и коньяка

Запах. Это было первое, что он узнал об альфе, который переступил порог их дома. Аромат спелой вишни, которая лопалась от спелости, и тонкие нотки коньяка, витающие в воздухе, когда в комнате появился этот человек. Мицуки замер за тяжелой дубовой дверью гостиной, прижимаясь спиной к холодной стене коридора. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, хотя в доме было прохладно. Он ненавидел эти моменты. Ненавидел чувствовать себя выставленным на продажу товаром, который сейчас будут осматривать, оценивать, прикидывать цену. Голос отца, холодно-вежливый, с той особенной интонацией, которую Тэрунобо приберегал для важных гостей, доносился сквозь дерево приглушенно, но отчетливо: – Рад снова видеть, господин Суо. Благодарю, что нашли время и посетили нас. – Ну что вы, – ответил незнакомец, и его голос оказался неожиданно мягким, глубоким, с легкой хрипотцой, от которой по спине Мицуки пробежали мурашки. – Давно хотел приехать, да никак не получалось. Мицуки прикрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание. Ну конечно, очередное сватовство, которое пытается устроить его отец, чтобы побыстрее избавиться от своих отпрысков. С его старшей сестрой было так же – благо, её альфа оказалась достойной женщиной и Акари ни в чём не нуждалась, более того, она расцвела, стоило ей покинуть стены отчего дома. Мицуки был рад за неё, искренне рад – они с сестрой всегда были близки, несмотря на разницу в возрасте. Однако страх за своё собственное будущее был куда сильнее. И теперь, когда можно было не волноваться за сестру, беспокойство за самого себя душило ещё сильнее, сжимая внутренности ледяными пальцами. Он провел рукой по мягкой ткани своей домашней одежды – светло-серый свитер крупной вязки, свободные брюки пастельно-голубого оттенка. Отец требовал, чтобы он всегда выглядел опрятно, но Мицуки давно научился выбирать вещи, в которых можно спрятаться, стать меньше, незаметнее. Мягкие, уютные, не привлекающие внимания. Как и он сам. В гостиной отец продолжал светскую беседу: – Честно говоря, – Тэрунобо сделал паузу, видимо, разливая чай по тонким фарфоровым чашкам. Мицуки представил эту картину: отец с его идеальными манерами, дорогая посуда, доставшаяся еще от деда, аромат улуна, который Тэрунобо всегда подавал самым важным гостям. – Я ожидал вас только в субботу, господин Суо. Знай я, что вы прибудете так рано, атмосфера была бы более... праздничной. – Праздничной атмосферой мы сможем насладиться во время свадебной церемонии, – мягко ответил альфа, и Мицуки вздрогнул от того, как спокойно, как обыденно этот незнакомец произнес слово «свадьба». – Сейчас мне больше хотелось бы увидеться со своим будущим супругом. – Разумеется. Мицуки! Голос отца прозвучал как удар хлыста. Мицуки вздрогнул, словно его застали за чем-то постыдным. Он ненавидел этот тон – приказной, не терпящий возражений, словно Тэрунобо подзывал не сына, а провинившуюся собаку. Стиснув зубы до скрежета, Мицуки выпрямился, одернул идеально выглаженный свитер, провел пальцами по светлым волосам, убирая непослушную прядь со лба, и шагнул в гостиную. В комнате было светло. Солнце лилось из высоких окон, заставляя пылинки танцевать в золотистых лучах, играло на полированной поверхности старинного стола, отражалось от фарфоровых чашек. И в этом свете альфа, сидящий напротив отца, казался сошедшим с дорогой гравюры – темные волосы, безупречная осанка, расслабленная, но полная достоинства поза. И этот запах... Вишня и коньяк. Горьковато-сладкий, терпкий, чуть дурманящий. Мицуки невольно сделал глубокий вдох, прежде чем смог совладать с собой, и тут же разозлился на эту реакцию – тело отзывалось на альфу помимо воли, и это было унизительно. И тут он заметил. Правый глаз альфы скрывала черная шелковая повязка, аккуратная, идеально сидящая, словно часть образа. Она не делала его ущербным или пугающим – напротив, придавала облику Суо какую-то мрачную, загадочную притягательность. Левый глаз, темно-карий, почти черный, смотрел на мир с живым, цепким интересом человека, который привык замечать больше других. И сейчас этот единственный глаз был направлен прямо на Мицуки, и в глубине его плескалось что-то, чему Мицуки не мог подобрать названия. — Господин Суо, — голос Мицуки прозвучал ровно и сухо, как шелест бумаги, хотя внутри все дрожало. Он склонил голову в вежливом, но сдержанном поклоне. — Рад приветствовать вас в нашем доме. Отец говорил, что вы приедете только через несколько дней. Надеюсь, вы не застали слуг врасплох своим прибытием? — Нисколько, — голос альфы оказался таким же, как и его запах – глубоким, обволакивающим, с той самой хрипотцой, от которой у Мицуки снова побежали мурашки. Суо чуть приподнял уголки губ в улыбке. — Дорога оказалась короче, чем я предполагал. К тому же, — он сделал паузу, словно смакуя следующие слова, — я решил, что чем раньше мы познакомимся лично, тем лучше для нас обоих. Мицуки внутренне сжался в тугой комок страха и неприязни. Этот единственный глаз видел его насквозь – он чувствовал это каждой клеткой тела. Он чувствовал себя экспонатом на ярмарке, которого осматривает потенциальный покупатель, прикидывая, сколько можно дать за этот товар. Ему отчаянно захотелось скрестить руки на груди, закрыться, спрятаться, стать невидимым, но он заставил себя пройти к столу и сесть на указанное отцом место – как раз напротив Суо. Тэрунобо, довольно хмыкнув, пододвинул к сыну чашку со свежеразлитым чаем. Мицуки взял чашку, просто чтобы занять дрожащие руки, и сделал крошечный глоток. Горечь обожгла язык, но помогла сосредоточиться, вернуть контроль над телом. — Я слышал, вы занимаетесь... поставками? — спросил Мицуки, поднимая глаза на альфу. Вопрос был формальным, светским, но его взгляд говорил о другом. Он изучал Суо так же пристально, как тот изучал его минуту назад: линия скул, изгиб губ, то, как он держит чайную ложку... и эта черная повязка, скрывающая то, что было под ней. Ищейка, оценивающая противника. — Должно быть, это хлопотное дело. Постоянные разъезды, встречи... Неужели вам не хочется осесть на одном месте? — Бывает, — Суо невозмутимо принял правила игры. Он отпил чай, не сводя с Мицуки внимательного взгляда. — Но я предпочитаю думать, что это не хлопоты, а возможность. Возможность видеть новое, узнавать людей... находить то, что действительно ценно. Его единственный глаз на мгновение скользнул по лицу Мицуки, задерживаясь чуть дольше допустимого приличиями. Мицуки почувствовал, как под этим взглядом у него защипало кожу, как предательски участился пульс. Вишнёво-коньячный аромат, казалось, стал чуть насыщеннее, гуще, и от него начало приятно, но тревожно покалывать в висках, затуманивая мысли. — Находить? — переспросил Мицуки, вкладывая в слово всю свою неприязнь к ситуации. — Или отбирать? Или, может быть, покупать? Как на рынке? — Мицуки! — рявкнул Тэрунобо, багровея так, что даже уши налились кровью. — Как ты смеешь так разговаривать с гостем?! Немедленно извинись! — Всё в порядке, господин Кирю, — мягко остановил его Суо, даже не повернув головы. Его взгляд по-прежнему был прикован к омеге, и в этом взгляде не было ни капли обиды – только спокойное, почти научное любопытство. — Резкость часто бывает маской для страха. А страх... — он чуть наклонил голову, и в его единственном глазу мелькнуло что-то похожее на понимание. — Страх говорит о том, что человеку есть что терять. Или есть, что защищать. Это похвально. Очень похвально. Мицуки поперхнулся воздухом. Этот одноглазый альфа не просто смотрел на него, он его читал. Спокойно, уверенно, безжалостно, словно раскрытую книгу, где каждая страница была исписана его самыми потаенными страхами. Это было унизительно и... почему-то волнующе одновременно. От комбинации собственного раздражения и настойчивого, тёплого запаха вишни у Мицуки слегка закружилась голова, и он поспешно поставил чашку на стол, боясь расплескать. Он поставил чашку на стол, стараясь, чтобы та не звякнула о блюдце предательски дрожащими пальцами. — Вы проницательны, господин Суо, — сухо сказал он, беря себя в руки. — Тогда, полагаю, вы понимаете, что в данной ситуации я лишён и того, и другого. Мне остаётся только надеяться на благосклонность судьбы и... — он выдержал паузу, глядя прямо в этот единственный глаз, — на порядочность тех, от кого эта судьба теперь зависит. В гостиной повисла тишина. Тэрунобо побелел от злости, сжимая подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели. Суо же, напротив, выглядел совершенно спокойным. Даже слишком. Он смотрел на Мицуки с новым, более живым интересом, и в уголке его губ затаилась едва заметная усмешка. — Что ж, — произнес он наконец, и его голос прозвучал в тишине неожиданно мягко, почти ласково. — Это честно. Я ценю честность, Мицуки-кун. Пожалуй, наш разговор начинается гораздо лучше, чем я мог предположить. Тишина, повисшая после слов Мицуки, была хрупкой, как китайский фарфор в его руках. Тэрунобо уже открыл рот, чтобы разразиться гневной тирадой в адрес сына, но Суо опередил его, подняв ладонь в успокаивающем жесте. — Господин Кирю, — голос альфы оставался мягким, но в нем появилась стальная нотка, не терпящая возражений, от которой даже Мицуки поежился. — Позвольте мне. Раз уж мы заговорили о порядочности и честности... Он перевел взгляд на Мицуки, и тот с удивлением не заметил в этом единственном глазу ни тени обиды или гнева. Только спокойную, чуть насмешливую уверенность человека, который привык получать желаемое, но не силой, а терпением и умением ждать. — Ваш сын прав, — неожиданно заявил Суо, повергая Тэрунобо в еще большее замешательство. — Брачный договор — это не только союз семей и объединение капиталов. Это в первую очередь ответственность. Моя ответственность перед тем, кто разделит со мной жизнь. Он отпил еще немного чаю, словно давая время своим словам осесть в сознании присутствующих, и продолжил: — Именно поэтому, — продолжил Суо, ставя чашку на стол и складывая руки перед собой, — я хочу подойти к этому вопросу со всей серьезностью. Разумеется, я не сомневаюсь в порядочности дома Кирю, но существуют формальности, которые лучше соблюсти ради блага самого Мицуки-куна. Тэрунобо нахмурился, пытаясь угадать, куда клонит гость. Черная повязка на глазу Суо, казалось, притягивала взгляд, напоминая, что этот человек — загадка, которую не разгадать с первого раза, и это нервировало Тэрунобо, привыкшего контролировать ситуацию. — О чем вы говорите, господин Суо? — О медицинском обследовании, — просто ответил альфа. — Полном. Самом современном. В лучшей клинике города, разумеется, за мой счет. Я уже договорился о месте. Мицуки почувствовал, как внутри закипает новая волна возмущения. Обследование? Этот человек хочет проверить его как племенного скакуна? Убедиться, что товар не бракованный, что все детали в порядке и можно совершать сделку? Он сжал край стола так, что побелели костяшки, и острые ногти впились в дерево. — Это возмутительно, — выдохнул он, не в силах сдержаться. — Я не какая-то... вещь, которую нужно проверять перед покупкой! Я человек! — Мицуки-кун, — перебил его Суо, и в его голосе впервые проскользнули жесткие нотки, но не грубые, а скорее... усталые? — Позвольте закончить, прежде чем выносить приговор. Он подался вперед, и его запах — вишня и коньяк — стал ощутимее, плотнее, словно живое присутствие альфы заполняло собой все пространство между ними, создавая невидимый кокон. Единственный глаз смотрел неотрывно, гипнотически, и Мицуки поймал себя на том, что не может отвести взгляд. — Речь идет не о проверке вашей «пригодности», как вы, вероятно, подумали. Речь о вашем здоровье. О том, чтобы я знал все особенности организма человека, с которым собираюсь провести остаток жизни. Точно так же я предоставлю вам полный доступ к моим медицинским данным. Это не односторонний досмотр. Это взаимная прозрачность. Вы сможете увидеть всё, что хотите знать обо мне. Включая историю моего глаза. Мицуки моргнул, застигнутый врасплох таким поворотом. Он ожидал высокомерия, снисходительности, пренебрежения, но не этого спокойного, делового подхода, в котором... черт возьми, в котором была своя логика, которую невозможно было отрицать. Взаимная прозрачность. Звучало почти... справедливо. — Я... — начал он, но не нашелся, что сказать, и просто закрыл рот, чувствуя себя глупо. Тэрунобо, напротив, оживился. Его глаза заблестели знакомым хищным блеском, когда он услышал про лучшую клинику и полную оплату. Для него это была очередная выгода, очередной пункт в плюс к сделке. — Господин Суо, это очень благородное предложение, — затараторил он, мгновенно забыв о недавнем конфликте и напуская на лицо выражение признательности. — Конечно, мы не против. Мицуки, ты же понимаешь, что это для твоего же блага? Господин Суо заботится о тебе, а ты... Мицуки бросил на отца уничтожающий взгляд, полный такой холодной ярости, что тот на мгновение запнулся, но промолчал. Конечно, отец ухватится за эту возможность. Бесплатное обследование — еще одна выгода от удачной сделки, еще один пункт в списке «что мы получили от этого брака». — Разумеется, — продолжил Суо, доставая из внутреннего кармана пиджака визитку и протягивая ее Тэрунобо. На визитке было только имя и адрес клиники, никаких лишних деталей. — Вот адрес клиники. Я уже договорился, они ждут Мицуки-куна завтра в десять утра. Мой водитель заедет за ним. — Завтра? — вырвалось у Мицуки. — Так скоро? — А зачем откладывать? — Суо вновь улыбнулся той самой мягкой, но непроницаемой улыбкой. Повязка на глазу делала эту улыбку почти зловещей, но в то же время завораживающей, притягательной. — Чем раньше мы уладим все формальности, тем быстрее сможем перейти к более приятным вещам. Например, к знакомству поближе. Если вы не против, конечно. Он снова смотрел только на Мицуки, словно Тэрунобо в комнате и не существовало. И в этом взгляде читалось: «Я сказал. Так будет. Привыкай». Но почему-то в этом не было угрозы, только спокойная уверенность, от которой у Мицуки внутри всё переворачивалось. Мицуки хотелось возразить, хотелось послать этого самоуверенного одноглазого альфу куда подальше со всеми его обследованиями и водителями. Но слова застряли в горле. Потому что где-то глубоко внутри, под слоем страха и неприязни, шевельнулось крошечное, совершенно неуместное любопытство. Что этот человек увидит в его медицинской карте? И что он сам увидит, если Суо действительно сдержит слово и покажет свои данные? И самое главное — что скрывается под этой черной повязкой? Шрам? Пустота? Или что-то еще более загадочное? Вишневый аромат кружил голову, мешая мыслить ясно, и Мицуки сдался. — Хорошо, — выдохнул он, отводя взгляд. — Завтра так завтра. — Вот и отлично, — довольно кивнул Суо, откидываясь на спинку кресла. — Я рад, что мы друг друга поняли. Тэрунобо облегченно выдохнул и поспешил наполнить чашку гостя свежим чаем, рассыпаясь в благодарностях и обещаниях, что Мицуки непременно будет вовремя и в надлежащем виде. А сам Мицуки сидел, глядя в одну точку, и пытался унять бешено колотящееся сердце. Запах вишни и коньяка, казалось, въелся в его одежду, в волосы, в кожу. И от этого никуда не деться. Как и от завтрашнего утра. Как и от этого альфы с его единственным, всевидящим глазом.

***

Утро встретило Мицуки серым, равнодушным небом за окном. Он почти не спал — ворочался, вдыхал запах собственной постели и всё никак не мог выбросить из головы аромат вишни и коньяка. И этот глаз. Один-единственный, но такой пронзительный, словно видел гораздо больше, чем положено видеть обычному человеку. Он одевался медленно, почти ритуально. Мягкий светло-серый свитер крупной вязки, чуть мешковатый, но оттого ещё более уютный — Мицуки всегда выбирал вещи, в которых можно было спрятаться, словно в коконе. Светлые широкие брюки из мягкой шерсти, пастельно-голубые, почти сливающиеся с утренним небом. Ничего вызывающего, ничего яркого. Он и сам был таким — под стать одежде. Светлые волосы мягкими волнами падали на лоб, обрамляя бледное лицо с большими зелёными глазами. Глаза эти, чуть раскосые, напоминали кошачьи — настороженные, внимательные, готовые в любой момент моргнуть и исчезнуть, раствориться в тени. Мицуки подошёл к зеркалу и привычным движением провёл пальцами по левому уху. Три маленьких прокола в мочке, давно заживших, но так и не забытых. Потом дотронулся до правой брови — там тоже когда-то была тонкая шпилька, серебряная, любимая. И наконец — до нижней губы, чуть припухшей в уголке. Прокол в губе зажил быстрее всех, но иногда Мицуки ловил себя на том, что кончик языка сам тянется к этому месту, проверяя, не вернулось ли украшение. — Убери это. — Голос отца тогда резанул слух, как нож по стеклу. — Ты позоришь семью. Омега из приличного дома не должен походить на... на уличного музыканта. Мицуки убрал. Всегда убирал. Прятал пирсинг в шкатулку, одежду — в шкаф, глаза — под ресницы. И сейчас, глядя на своё отражение в зеркале, он видел идеального, удобного, правильного омегу, которого можно продать подороже. Ровно в десять утра у ворот заурчал двигатель. Мицуки выглянул в окно и увидел чёрный автомобиль, такой же безупречный и холодный, как его хозяин, наверное. Или не холодный? Запах вишни и коньяка снова кольнул где-то под рёбрами, вызывая непрошеную дрожь. Водитель — молчаливый бета в строгом костюме — открыл перед ним дверь. Мицуки скользнул внутрь и замер. Суо сидел на заднем сиденье, развернувшись к нему вполоборота. На нём был тёмно-синий пиджак, безупречная белая рубашка, и, конечно, эта чёрная повязка, скрывающая правый глаз. Левый — тёмный, почти чёрный — смотрел на Мицуки с лёгким любопытством, но без того давящего напряжения, что было вчера. — Доброе утро, Мицуки-кун, — голос альфы звучал мягко, почти ласково. — Вы выспались? Надеюсь, моё вчерашнее предложение не нарушило ваши планы. Мицуки сел на максимально возможном расстоянии, прижавшись спиной к противоположной двери, и коротко кивнул. — Доброе утро. Всё в порядке. Автомобиль плавно тронулся. В салоне пахло кожей, лёгким парфюмом и тем самым, от чего у Мицуки слегка кружилась голова — вишней и коньяком. Суо не пытался заговорить, но его взгляд... этот единственный глаз неторопливо путешествовал по лицу Мицуки, задерживаясь на деталях, которые обычно никто не замечал. — Вам идёт этот цвет, — негромко заметил альфа. — Мягкие тона. Вы в них словно... уютный. Как кот, который свернулся на подоконнике и греется на солнце. Мицуки удивлённо моргнул. Такого комментария он не ожидал. Обычно его оценивали иначе — «милый», «скромный», «подходящий». Но «уютный»? И «кот»? Это было... ново. — Спасибо, — ответил он сухо, но где-то внутри кольнуло приятное. Назвать омегу «уютным» — это было... неожиданно. Не пошло, не собственнически, а просто — тепло, по-домашнему. Суо чуть склонил голову, и его взгляд сместился чуть выше, к левому уху Мицуки. Потом к правой брови. К губам. Альфа заметно задержался взглядом на уголке его рта, и Мицуки вдруг осознал, что Суо рассматривает не его лицо в целом — он рассматривает то, чего нет. То, что было когда-то и исчезло. — У вас были проколы, — вдруг сказал Суо. Не спросил — утвердительно констатировал факт, словно прочитал это по лицу Мицуки, как по открытой книге, где каждая деталь имела значение. Мицуки вздрогнул и инстинктивно дотронулся до мочки уха. Пальцы нащупали гладкую кожу и маленький, почти незаметный шрамик там, где когда-то была серьга. — Откуда... — начал он и осекся, не зная, как закончить вопрос. — Я вижу, — просто ответил Суо, касаясь пальцами своей повязки. — Не этим глазом. Другим. Точнее... — он усмехнулся, и усмешка вышла горьковатой, как привкус коньяка. — Скажем так, я замечаю детали. Маленькие шрамы от проколов на мочках. Едва заметный рубец над бровью. И вот здесь... — он чуть приподнял палец, указывая на собственную нижнюю губу, — здесь тоже был пирсинг, да? Мицуки молчал, чувствуя, как щёки начинают гореть предательским румянцем. Это было слишком личное. Слишком интимное. Этот альфа видел то, что Мицуки привык прятать ото всех, то, что осталось от его прошлой жизни, от настоящего себя. — Почему сняли? — спросил Суо. В его голосе не было осуждения, только искреннее, чуть ленивое любопытство человека, которому действительно интересно. Мицуки отвернулся к окну, за которым проплывали серые городские пейзажи, и сжал кулаки, чтобы не выдать дрожи. — Отец запретил, — ответил он коротко. — Сказал, что омега из приличной семьи не должен походить на уличного музыканта. В салоне повисла тишина. Мицуки не видел лица Суо, но чувствовал его взгляд — тяжёлый, внимательный, изучающий, но не давящий, а скорее... понимающий? — А вы хотели? — наконец спросил альфа. — Носить их? Мицуки промолчал. Но молчание было красноречивее любых слов. Суо откинулся на спинку сиденья и едва заметно улыбнулся. Не той дежурной вежливой улыбкой, которую Мицуки видел вчера, а другой — тёплой, почти понимающей, словно он действительно понимал, что стоит за этим молчанием. — Любопытно, — тихо произнёс он, словно разговаривая сам с собой. — В этой мягкой, уютной оболочке живёт кто-то, кто хотел носить металл. Кто-то, кто хотел быть... замеченным. Услышанным. Заявленным. Мицуки резко повернул голову и столкнулся взглядом с единственным глазом Суо. В нём не было насмешки. Только странное, почти нежное понимание, от которого внутри всё переворачивалось. — Я ничего не хотел, — отрезал Мицуки, но голос предательски дрогнул. — Это было давно. Глупости. — Глупости, — эхом повторил Суо, и в его голосе послышалась усмешка, но не злая, а скорее... грустная? — Конечно. Глупости. Автомобиль мягко притормозил у стеклянных дверей современной клиники. Суо не двинулся с места, давая Мицуки время выйти первым, но прежде чем тот открыл дверцу, тихо добавил: — Знаете, Мицуки-кун, я не люблю, когда кому-то запрещают быть собой.. Мицуки замер на мгновение, но так и не обернулся. Вышел из машины, вдыхая прохладный воздух, пытаясь сбить наваждение вишнёвого аромата. Но запах, казалось, въелся в его мягкий свитер, в волосы, в самую кожу. В приёмной клиники было стерильно и светло. Мицуки сидел в кресле, листая глянцевый журнал, который не мог заставить себя читать, и ждал, когда его позовут на обследование. Суо не пошёл с ним — остался ждать внизу, в кафе, сказав, что не хочет мешать врачам и нервировать пациента своим присутствием. «Хотя, признаться, мне было бы любопытно взглянуть на вашу медицинскую карту, — добавил он с той самой мягкой улыбкой. — Но я подожду. Терпение — добродетель, которую я в себе воспитал». Медсестра — молодая бета в белоснежном халате — пригласила его в кабинет. Анализы, УЗИ, кардиограмма, куча вопросов о самочувствии, цикле, наследственных заболеваниях. Мицуки отвечал механически, думая о своём. О том, что этот странный одноглазый альфа каким-то непостижимым образом увидел в нём то, что не видел никто. Даже он сам уже почти забыл. После обследования ему предложили подождать результатов в отдельной комнате отдыха. Мягкий диван, чай, журналы. Мицуки скинул мягкие кеды и поджал ноги, устраиваясь по-кошачьи уютно в уголке дивана. Светлые волосы упали на лицо, скрывая зелёные глаза. Он почти задремал, убаюканный тишиной. Он не слышал, как открылась дверь. Просто вдруг снова ощутил этот запах — вишня и коньяк. — Не помешаю? — Суо стоял на пороге, держа в руках два бумажных стаканчика с кофе. Один протянул Мицуки. — Капучино. Мне показалось, вы не любите чёрный. Мицуки взял стаканчик, согревая озябшие пальцы. — Откуда вы... — У вас вчера был чай. С молоком и сахаром, — спокойно ответил Суо, садясь в кресло напротив. — Я обратил внимание. Мицуки сделал глоток. Кофе был идеальным — в самый раз, не горячий, не холодный, с идеальной пенкой. Он вдруг поймал себя на мысли, что этот человек вообще всё делает идеально. Пугающе идеально. — Результаты будут готовы через час, — сказал Суо, отпивая свой чёрный кофе. — Как вы себя чувствуете? — Как подопытный кролик, — честно ответил Мицуки. Суо усмехнулся. — Понимаю. Но поверьте, это не просто формальность. Я действительно хочу знать, что вы здоровы. Не для сделки. Для себя. Мицуки поднял на него глаза. — Почему? Вам же всё равно. Я просто... товар. Часть договорённостей. Суо замер, и его единственный глаз потемнел, став почти чёрным. Он долго смотрел на Мицуки, словно решая, стоит ли говорить то, что собирался. — Вы не товар, — наконец сказал он тихо. — И я не покупаю людей. Я ищу того, с кем смогу... — он запнулся, подбирая слово. — Быть. Просто быть. А товар... — он покачал головой. — Товар не пахнет мятой, когда волнуется. Товар не сжимается в комок на диване, как кот. И у товара не бывает проколов, которые он снял, потому что кто-то запретил. У Мицуки перехватило дыхание. Он смотрел в этот единственный глаз и тонул. Тонул в вишнёво-коньячном аромате, в мягком голосе, в невозможной, невероятной нежности, которая вдруг проступила сквозь маску идеального, непроницаемого альфы. — Вы странный, — выдохнул Мицуки. — Знаю, — легко согласился Суо. И улыбнулся. По-настоящему, впервые за всё время. — Но мне почему-то кажется, что мы с вами поладим, Мицуки-кун. Даже несмотря на все ваши страхи и мою... особенность. Он коснулся пальцами чёрной повязки. — Хотите узнать, что там? — спросил вдруг Суо. — Обычно все хотят, но боятся спросить. Мицуки сглотнул. Он действительно хотел. С того самого момента, как впервые увидел эту повязку. — Хочу, — тихо сказал он. — Но не сейчас. Может быть... потом. Суо кивнул, и в его глазу мелькнуло одобрение. — Умно. Потом — всегда хорошее время для правды. Они сидели в тишине, пили кофе, и Мицуки впервые за долгое время чувствовал себя... почти спокойно. Рядом с этим одноглазым альфой, от которого пахло вишней и коньяком и который видел его насквозь. Когда пришли результаты — идеальные, как и следовало ожидать — Суо лишь мельком глянул в бумаги и кивнул. — Я так и думал. — Откуда? — не удержался Мицуки. — По запаху, — просто ответил Суо. — У здорового омеги особый, чистый аромат. А у вас он... — он прикрыл единственный глаз, вдыхая. — Мятный. Свежий. Как утренний чай. Мицуки почувствовал, что краснеет. Снова. Второй раз за день. Это начинало входить в привычку. — Поехали обратно? — предложил Суо, поднимаясь. — Или хотите заехать куда-нибудь? Пообедать, например? Я знаю одно тихое место, там подают отличный чай с мятой. Он улыбнулся, и Мицуки вдруг поймал себя на том, что улыбается в ответ. — Чай с мятой, — повторил он. — Звучит... неплохо. — Вот и договорились. Выходя из клиники, Суо вдруг остановился и обернулся. — Мицуки-кун, можно личный вопрос? — Да? — Те проколы. Вы бы хотели их вернуть? Если бы могли? Мицуки замер. Никто никогда не спрашивал его об этом. Никто. — Я... не знаю, — честно ответил он. — Наверное. Иногда мне кажется, что без них я... не совсем я. Суо кивнул, словно именно этого ответа и ждал. — Запомните это чувство, — сказал он тихо. — Оно важнее, чем любые запреты. И пошёл вперёд, к машине, оставляя Мицуки стоять на тротуаре с бешено колотящимся сердцем и странным, тёплым чувством в груди. Вишня и коньяк. Мята и страх. И чёрная повязка, скрывающая тайну, которую Мицуки, кажется, начинал хотеть узнать. Дни потянулись один за другим, серые и однообразные, но с одним ярким пятном — мыслями о Хаято Суо. Мицуки уже знал его имя — альфа представился при следующей встрече, и это имя теперь звучало в голове как тихая мелодия. Хаято. Оно подходило ему — спокойное, благородное, с лёгкой грустинкой. Этот альфа не появлялся в доме Кирю, но и не исчезал совсем. Каждое утро Мицуки находил на своём телефоне короткое сообщение: «Доброе утро. Не забывайте завтракать» или «Сегодня холодно, одевайтесь теплее». Иногда приходили фотографии — чашка кофе в чьих-то руках, кусочек неба над городом, ветка цветущей сакуры. Без подписей, просто картинки. И Мицуки, к своему стыду, ждал их. Ждал эти крошечные напоминания о том, что где-то есть человек, который помнит о нём. Думает о нём. Заботится, даже не требуя ничего взамен. На четвёртый день после обследования Мицуки проснулся с неприятным холодком под ложечкой. Тело ломило, словно перед простудой, виски сдавило тупой болью, а внизу живота разливалось знакомое, тягучее тепло. Он сел на кровати, прижимая ладонь к животу, и с ужасом осознал: течка. Она должна была начаться только через неделю, но стресс последних дней, бессонные ночи и постоянное напряжение явно сдвинули цикл. — Чёрт, — выдохнул он, откидываясь на подушки и закрывая глаза. Обычно в такой ситуации отец уже вызывал врача, и ему ставили укол подавителей — сильных препаратов, которые глушили запах, сбивали симптомы и позволяли омеге функционировать почти как обычно. Мицуки ненавидел эти уколы — после них всегда кружилась голова, мысли становились ватными, и накатывала апатия, но это было лучше, чем альтернатива. Лучше, чем стать заложником собственного тела, чем чувствовать себя животным, движимым инстинктами. Он кое-как доплёлся до ванной, принял прохладный душ, надел самый мягкий, свободный свитер — сегодня особенно хотелось спрятаться, закутаться во что-то тёплое и уютное, стать невидимым — и спустился вниз, к завтраку. Отец уже сидел за столом, читая газету и попивая чёрный кофе. При появлении Мицуки он поднял глаза и... ухмыльнулся. Эта ухмылка заставила Мицуки замереть на пороге, кровь застыла в жилах. — Доброе утро, — осторожно произнёс он, садясь за стол на самый край стула, готовый в любой момент вскочить. Слуга поставил перед ним тарелку с рисовой кашей и чай, но кусок в горло не лез. — Доброе, — Тэрунобо отложил газету и внимательно, почти хищно посмотрел на сына. — Как себя чувствуешь? Мицуки похолодел. Отец никогда не интересовался его самочувствием просто так. Никогда. За этим всегда следовало что-то неприятное. — Нормально, — осторожно ответил он. — А что? — Да так, — Тэрунобо сделал глоток кофе, не сводя с сына глаз. — Просто вид у тебя... цветущий. И пахнет от тебя соответственно. Мицуки машинально понюхал своё запястье и с ужасом понял, что отец прав. Его собственный запах — мятный, свежий, обычно почти незаметный — начал усиливаться, становясь гуще, слаще, призывнее. Первый признак приближающейся течки. Он резко отнял руку и спрятал её под стол, сжимая в кулак. — Отец, мне нужен врач, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и твёрдо. — Подавители. Сегодня уже нужно начинать, иначе... — Иначе что? — перебил Тэрунобо, и в его голосе прозвучала насмешка, от которой у Мицуки свело скулы. — Иначе ты будешь пахнуть так, что любой альфа в радиусе километра сойдёт с ума? Иначе господин Суо, когда приедет сегодня обсудить детали свадьбы, учует тебя и не сможет сдержаться? Мицуки побелел. — Что? Он приедет сегодня? Но... отец, вы не можете! Не в таком состоянии! — Не могу? — Тэрунобо откинулся на спинку стула, скрещивая руки на груди с видом полного превосходства. — Мицуки, ты уже взрослый омега. Хватит строить из себя недотрогу. Вы помолвлены. Через месяц свадьба. Какая разница, когда именно это случится — сегодня или через месяц? — Вы... вы хотите сказать... — Мицуки с трудом подбирал слова, чувствуя, как от ужаса холодеют кончики пальцев, как сердце пропускает удары. — Вы не дадите мне подавители? Вы хотите, чтобы я встречал его в таком состоянии? Тэрунобо усмехнулся, и эта усмешка была хуже любой грубости, любого рукоприкладства. — Подумай сам, Мицуки. Чем раньше ты понесёшь от него, тем быстрее закрепится союз. Суо — альфа влиятельный, богатый. Если ты забеременеешь до свадьбы, ему придётся жениться на тебе в любом случае, даже если бы он вдруг передумал. — Отец сделал паузу, давая словам улечься, впитаться в сознание. — А если он не сможет сдержаться и возьмёт тебя прямо сегодня... что ж, значит, так тому и быть. Природа берёт своё. — Вы не можете! — Мицуки вскочил, опрокинув чашку с чаем. Горячая жидкость разлилась по скатерти, заливая белоснежную ткань коричневыми пятнами, но он не замечал. — Это же... это бесчеловечно! Вы хотите использовать мою течку как... как приманку?! — Сядь, — рявкнул Тэрунобо, и в его голосе зазвенела сталь, не терпящая возражений. — Не смей повышать на меня голос. Ты живёшь в моём доме, ешь мой хлеб и носишь мою фамилию. И будешь делать то, что я скажу. Если я считаю, что так будет лучше для семьи — значит, так и будет. А подавители... — он пренебрежительно махнул рукой. — Вредная химия. Тебе они ни к чему. В конце концов, Суо — твой жених. Не чужой человек. Мицуки стоял, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки, и чувствовал, как дрожат колени, как подкашиваются ноги. Внизу живота разливалось предательское тепло, запах становился всё сильнее, и он ничего не мог с этим поделать. Течка приближалась неумолимо, как поезд, от которого нельзя убежать, как цунами, смывающее всё на своём пути. — Иди приведи себя в порядок, — бросил Тэрунобо, вновь углубляясь в газету, словно ничего не произошло. — Суо будет через два часа. И постарайся быть... гостеприимным. Мицуки вылетел из столовой, едва сдерживая слёзы. В своей комнате он заперся на замок, сполз по двери на пол и обхватил голову руками, раскачиваясь в такт бешено колотящемуся сердцу. Тело горело, мысли путались, а перед глазами стояло лицо Хаято — его единственный глаз, тёмный и внимательный, его мягкая улыбка, его странные, тёплые сообщения каждое утро. Неужели он тоже такой? Неужели он только и ждёт, чтобы воспользоваться? Неужели все эти нежности — просто игра, чтобы усыпить бдительность, чтобы Мицуки расслабился и стал лёгкой добычей? Мицуки поднялся, заставляя себя дышать ровно, глубоко, успокаивая бешено колотящееся сердце. Он подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. Бледный, растрёпанный, со слишком яркими от предвестников течки глазами. Светлые волосы разметались по плечам, зелёные глаза блестят лихорадочно, губы припухли, словно их уже целовали. Он провёл пальцами по мочке уха — по маленьким шрамикам, которые заметил Хаято. По брови. По губе. «Вы бы хотели их вернуть? Если бы могли?» — Я не знаю, — прошептал Мицуки своему отражению. — Я совсем не знаю, кто я и чего хочу. Он заставил себя принять ещё один душ — прохладный, чтобы немного сбить жар, успокоить разгорячённую кожу. Переоделся в самый закрытый, самый невыразительный наряд, который смог найти: мешковатый бежевый свитер с высоким горлом, скрывающим шею, и широкие серые брюки, в которых тело терялось. Спрятать запах было нельзя, но можно хотя бы спрятать тело, сделать его незаметным. Время тянулось мучительно. Каждые пять минут Мицуки смотрел на часы и чувствовал, как всё сильнее разливается тепло внизу живота, как тяжелеет грудь, как каждый вдох становится короче, а мысли — туманнее. К приезду Хаято он будет уже почти в полной готовности — и это убивало. Ровно в четыре часа пополудни у ворот остановилась знакомая чёрная машина. Мицуки слышал, как слуги открывают дверь, как звучит в прихожей мягкий голос Хаято, как отец приветствует его с деланым радушием, за которым чувствовалось хищное предвкушение. — Господин Суо, проходите, проходите! Мицуки сейчас спустится, прихорашивается к вашему приезду. — Не стоило беспокоиться, — ответил Хаято. — Я не на смотрины, а по делу. Мицуки сделал глубокий вдох, прижал ладонь к животу, пытаясь унять дрожь, и открыл дверь спальни. Каждый шаг по коридору отдавался пульсом в висках. Каждый вдох наполнял лёгкие его собственным запахом — мятным, сладким, призывным, разлитым в воздухе, как сироп. Когда он вошёл в гостиную, Хаято стоял у окна, спиной к двери. При звуке шагов он обернулся — и замер. Мицуки видел, как расширился его единственный глаз, как дёрнулся кадык, как пальцы, сжимавшие чашку с чаем, побелели на секунду. Хаято глубоко вдохнул — и замер, явно узнавая, явно понимая, что происходит, явно считывая ситуацию целиком. — Мицуки-кун, — его голос сел, стал ниже, хриплее, почти неузнаваемым. — Вы... как вы себя чувствуете? — Прекрасно, — вмешался Тэрунобо, вставая и направляясь к двери с видом заговорщика. — Ну, я пойду, оставлю вас. Дела, знаете ли. Молодым нужно общаться, привыкать друг к другу. Мицуки, развлекай гостя. И вышел, захлопнув за собой дверь, оставляя их вдвоём в комнате, пропитанной запахом течки. В комнате повисла тишина, тяжёлая, звенящая, почти осязаемая. Мицуки стоял у двери, вцепившись в ручку так, что костяшки побелели, и смотрел на Хаято. Тот смотрел в ответ, и в его единственном глазу бушевала буря — смесь желания, беспокойства, гнева и ещё чего-то, чему Мицуки не мог подобрать названия. — Мицуки, — тихо сказал Хаято, делая шаг вперёд. — Вы понимаете, что происходит? Вы чувствуете? — Да, — голос Мицуки дрогнул, но он заставил себя говорить ровно. — У меня течка. Должна была начаться через неделю, но... стресс. Отец отказался давать подавители. Он сказал... — Мицуки сглотнул, борясь с подступающими слезами, сжигая их внутренним огнём. — Он сказал, что если вы... если мы... и я забеременею, то свадьба пройдёт легче. Хаято замер. Его лицо окаменело, и Мицуки впервые увидел на нём не мягкость, не любопытство, а холодную, страшную ярость. Она длилась лишь мгновение, но Мицуки похолодел, увидев, на что способен этот обычно спокойный человек. — Ваш отец, — очень спокойно сказал Хаято, — не перестаёт меня удивлять. Он сделал ещё один шаг, и Мицуки инстинктивно отступил, прижимаясь спиной к двери. Запах Хаято — вишня и коньяк — смешивался с его собственным мятным ароматом, создавая пьянящую, опасную смесь, от которой кружилась голова и подкашивались колени. — Не бойтесь, — Хаято остановился в полуметре, не приближаясь больше, давая пространство. — Я не трону вас. Не здесь. Не так. Не по указке вашего отца. Он сжал кулаки, явно борясь с собой. Мицуки видел, как тяжело ему даётся это спокойствие — альфа в комнате с омегой в предтечке, это испытание для любого, даже для самого сдержанного. — Я вызову врачей, — сказал Хаято, достав телефон. — Моих личных. Они приедут сюда и сделают вам безопасные подавители. А потом, — его глаз сверкнул, — я поговорю с вашим отцом. — Но... — Мицуки не верил своим ушам. — Вы же могли бы... вы имеете право. Я ваш жених. Никто бы не осудил. — Я имею право, — эхом повторил Хаято, и в его голосе появилась горечь. — Право. Вы слышите себя, Мицуки-кун? Вы говорите о себе так, словно вы — вещь, на которую у меня есть право. Он убрал телефон и шагнул ближе — но не для того, чтобы коснуться, а чтобы заглянуть в глаза, чтобы Мицуки увидел его лицо вблизи, без масок. — Я не беру то, что мне не дают добровольно, — сказал он тихо. — Я не пользуюсь беспомощностью. И уж точно не стану делать ребёнка по заказу вашего отца, чтобы ему было «легче провернуть сделку». Мицуки смотрел в его единственный глаз и чувствовал, как по щекам текут слёзы — впервые за долгое время не от боли, не от унижения, а от чего-то другого. От нежности. От благодарности. От того, что впервые в жизни кто-то смотрел на него не как на товар, не как на средство, не как на разменную монету. Как на человека. — Хаято... — выдохнул он, впервые называя альфу по имени, пробуя его на вкус. Тот вздрогнул, словно от удара, и его рука сама собой потянулась к лицу Мицуки. Ладонь легла на щеку, большим пальцем стирая слезу. Прикосновение обожгло — горячее, нежное, невозможное. — Я вывезу вас отсюда, — пообещал Хаято хрипло. — После свадьбы. Или даже раньше, если понадобится. Вы не останетесь здесь. Мицуки всхлипнул и прижался щекой к его ладони, вдыхая вишнёво-коньячный аромат, который больше не пугал, а успокаивал, обволакивал, дарил иллюзию безопасности. Тело горело, течка наступала, но рядом с этим альфой почему-то было не страшно. В дверь постучали. Голос отца, довольный и предвкушающий, разрезал тишину: — Ну как вы тут? Всё в порядке? Чай не остыл? Хаято убрал руку, но не отступил. Повернулся к двери, и его лицо снова стало непроницаемым. Только повязка на глазу делала его облик пугающим. — Всё в полном порядке, господин Кирю, — ответил он ровно. — Я как раз собирался вызывать врача для вашего сына. Надеюсь, вы не против. За дверью повисла тишина. А потом раздалось невнятное бормотание и удаляющиеся шаги. Хаято обернулся к Мицуки и улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, от которой у омеги замирало сердце. — Держитесь, Мицуки-кун. Скоро всё будет хорошо. Я обещаю. И Мицуки, глядя в этот единственный, но такой бесконечно родной глаз, вдруг понял, что верит. Впервые в жизни — по-настоящему верит. Но Хаято не ушёл. Вместо этого он вдруг резко сократил расстояние, прижимая Мицуки спиной к двери — не больно, но властно, не оставляя пространства для манёвра. Одна рука легла на талию, фиксируя, вторая — коснулась подбородка, приподнимая лицо. — Простите, — выдохнул Хаято за секунду до того, как его губы накрыли рот Мицуки. Мицуки дёрнулся, забился, инстинктивно пытаясь оттолкнуть альфу. Это было неправильно! Он не хотел! Не так, не в этом состоянии, не когда тело предательски тает от запаха вишни и коньяка! Он упёрся ладонями в грудь Хаято, пытаясь отстраниться, но альфа был словно каменный — не двигался, не отпускал, только губы мягко, настойчиво раскрывали его рот. А потом Мицуки почувствовал вкус. Горьковатый, резкий, лекарственный — таблетка, которую Хаято протолкнул языком ему под язык. И вместе с горечью — тепло, разливающееся по телу, но не то, лихорадочное, течное, а другое — успокаивающее, обволакивающее, гасящее жар. Поцелуй длился, казалось, вечность. Мицуки перестал сопротивляться, замер, чувствуя, как лекарство тает под языком, как уходит дрожь из коленей, как отступает жар, как мысли проясняются. Хаято целовал его бережно, почти нежно, словно извиняясь за вторжение, и Мицуки вдруг поймал себя на том, что отвечает. Слабо, неумело, но отвечает. Когда Хаято оторвался от его губ, Мицуки тяжело дышал, глядя в единственный тёмный глаз расширенными зелёными глазами. — Что... — выдохнул он, прикасаясь пальцами к припухшим губам. — Что это было? — Лекарство, — хрипло ответил Хаято, не отпуская его от двери. — Экстренный подавитель. Быстродействующий. И, возможно, чуть больше, чем лекарство. Простите, что не спросил разрешения. Но этот способ — единственный, который сработает быстро. Ваш отец... — он запнулся. — Я не знаю, что он задумал, но вижу, что вы напуганы. И чувствую ваш запах. Вы почти вошли в полную течку. У нас не было времени на церемонии. Мицуки прислушался к себе. Жар действительно отступал, головокружение проходило, мысли прояснялись, тело переставало гореть. Лекарство работало. — Вы... вы правда дали мне подавитель, — прошептал он. — Не... — Не воспользовался ситуацией? — горько усмехнулся Хаято. — Нет. Я же говорил: я не беру то, что мне не дают добровольно. Он отступил на шаг, давая Мицуки пространство, но тот вдруг поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы альфа уходил. Тепло его тела, запах, даже эта пугающая повязка — всё это вдруг стало родным, необходимым, как воздух. — Хаято, — тихо позвал он. Альфа обернулся. — Спасибо, — выдохнул Мицуки, и это слово значило гораздо больше, чем просто благодарность за лекарство. Спасибо за то, что не стал тем, кого боялся. Спасибо за то, что увидел в нём человека. Спасибо за то, что спас. Хаято улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, от которой у Мицуки замирало сердце. — Всегда пожалуйста, Мицуки-кун. А теперь, — он поправил пиджак, — мне нужно поговорить с вашим отцом. Мицуки покачал головой. Он не возражал. Впервые в жизни за него кто-то заступался — и этот кто-то был его женихом, который только что доказал, что достоин доверия. Хаято вышел, а Мицуки сполз по двери на пол, прижимая пальцы к губам, всё ещё хранящим вкус лекарства и, кажется, самого Хаято. Вишня и коньяк. Теперь этот запах навсегда будет ассоциироваться у него не со страхом, а с безопасностью. С защитой. Он сидел на полу, слушая приглушённые голоса из кабинета отца, и впервые за много лет чувствовал... надежду.