Как любят покойники

Давно перестал думать о том, кто ты. Но не могу перестать представлять тебя голым. Меня нет в твоём мире, я мерцаю в реальном. Как неоновая реклама на заброшенном здании. Как любят покойники — теперь ты знаешь.

Затяжка. Затяжка. Затяжка. Глубже. Сильнее. Чтобы лёгкие обожгло. Чтобы почувствовать реальность. Чтобы заполнить пустоту в груди. Кенни стоял на крыльце и курил. Он курил всегда — с детства. Но в последний год чаще. Было холодно. Ноябрь. Ветер гонял по асфальту мусор и сухие листья. Он увидел его сразу. Твик стоял на другой стороне улицы. Смотрел на витрину, делал вид, что разглядывает товары. Но Кенни знал этот профиль. Знал эти плечи. Знал, как он стоит, когда хочет спрятаться. Сердце пропустило удар. И ещё. И ещё. И ещё один. Потом разогналось так, что в ушах зашумело. Кенни не двинулся с места. Просто стоял и смотрел. Сквозь дорогу. Сквозь машины. Сквозь холодный воздух. Твик не оборачивался. Но Кенни видел, как напряглась его спина. Как он замер, будто почувствовал взгляд. Они стояли так минут пять. Может, десять. Твик не обернулся, просто пошёл прочь. Быстро, бегом, не оглядываясь. Кенни смотрел ему вслед.

***

Сирены. Твик лежит на кровати и слушает, как они завывают за окном. Сначала далеко, потом ближе, потом снова далеко. Как будто город никак не может найти того, кого ищет. Как будто город тоже кого-то потерял. Он уже не помнит, какие это сирены. Скорая? Полиция? Пожарные? Какая разница. В этом городе всегда что-то горит, кто-то умирает, кого-то везут. Это просто фон. Белый шум. Единственное, что отличает одну ночь от другой, — громкость. Раз. Два. Три. Четыре. Сирены затихают где-то в районе вокзала. Он закрывает глаза и видит его. Кенни. Твик думает об этом чаще, чем хотел бы. Чаще, чем имеет право. Потому что Кенни мёртв. Кенни жив. Кенни мёртв. Кенни жив. Кенни — это просто карусель, которую невозможно остановить. Твик думает, как в тот летний день Кенни вышел из воды, а она стекала по его спине, по пояснице, по ногам. А он смотрел. Не мог не смотреть. Как тот поймал его взгляд. Усмехнулся. Но промолчал. Как дыхание от этого стало чаще, а внизу — жарче. Твик помнит.

***

Зябко. Мокрые штанины прилипали к ногам, вода заливалась в ботинки. Как в утопающее судно. Будто желая утащить на дно. Стоя по щиколотки в иле, Твик смотрел на противоположный берег, на Кенни. Как тот размахивал руками, крича что-то про пиво, а его голос тонул в шуме поднявшегося ночного ветра, донося до них лишь обрывки. Крэйг сидел на поваленном дереве, курил. Он всегда курил. Как и Кенни. Дурная привычка, Твик никогда не понимал. Но огонёк от горящей сигареты был красивым. Плясал в темноте, как светлячок, как последняя живая точка в этом промозглом вечере. — Идём к нему? — спросил Крэйг, выпуская дым. — Не знаю. — Чего ты вечно не знаешь? Твик только плечами пожал. Он правда не знал. Не знал, почему внутри всё сжимается каждый раз, когда Кенни делает что-то рискованное. Не знал, почему смотрит на него дольше, чем на других. Не знал, почему в последнее время ему кажется, будто мир — это тонкая плёнка, которая в любой момент может лопнуть. Кенни было весело. Он смеялся громко и заливисто, ступая по мосткам. Старая конструкция нависала над водой в метрах трёх — гнилые доски, торчащие гвозди, никаких перил, одни скелеты, которые держатся на честном слове и молитвах местных алкашей. — Кенни! — заорал Твик. Громче, чем хотел. Сердце почему-то дрогнуло от этого вида. — Свали оттуда! — Чего? — Доски же гнилые! Кенни улыбнулся во всё лицо — широко, по-дурацки, так, что даже с того берега видно. — Твик, ты мой ангел-хранитель? Он делает шаг. — Там рядом нормальный мост, слышишь? — не унимался Твик. Второй. — Придурок, — вздохнул Крэйг. Третий. Доска под ним прогнулась не как дерево — как картон, как что-то ненастоящее, бутафорское. Издала звук — не треск, а мокрый хруст, будто кто-то ломает кости. И исчезла. Не сломалась — именно исчезла. Провалилась вниз, утягивая Кенни за собой. Твик рванул с места. Ноги выдирались из ила с чмокающим звуком, он влетел в воду по пояс, потом по грудь, загребая руками, не чувствуя холода. Кенни не тонул. Он просто лежал на поверхности лицом вверх, будто в море, только вода вокруг была красной и густой. Твик подскочил вплотную. И всё понял. Из воды торчала труба. Ржавая, в ракушках, она уходила в дно и выходила наружу — из спины Кенни, чуть ниже лопаток, пропорола его насквозь и вылезла под рёбрами спереди, пришпилив тело над водой. Кровь хлестала некрасиво — заливая футболку, смешиваясь с водой. В кино это всегда завораживает — алая струйка, драматичный кадр, герой умирает, конец. Здесь кровь просто текла. Много. Слишком много. Из передней раны, там, где труба выходила наружу, торчало что-то серое, скользкое. Кишки вываливались не спеша, будто нехотя, будто организм всё ещё надеялся запихнуть их обратно. Кенни смотрел в небо. — Твою мать... — рявкнул Крэйг. Он стоял рядом, белый как мел, всё ещё тлеющая сигарета дрожала, зажатая между губ. — Твою мать, Кенни... Глаза открыты, зрачки пляшут, пытаются сфокусироваться на чём-то — на звёздах, на облаках, на той штуке, которую видят только умирающие. — Больно-то как, — прошептал он. Живой. Голос тихий, булькающий, с хрипом. — Ни хера себе... — Кенни! — Твик схватил его за руку. Пальцы холодные, липкие. — Кенни, не надо, Кенни, слышишь?! Мы сейчас... — Поздно, чувак. Кенни попытался улыбнуться. Самое страшное — потому что губы в крови, зубы красные, улыбка вышла чужой. Улыбка мертвеца, который ещё дышит. — Ты это... — он сжал пальцы Твика. Слабо, еле-еле. — Не парься. Я вернусь. — Куда вернёшься?! Изо рта пошла кровь. Сначала немного, потом больше, потом потоком, захлёбываясь, кашляя, пытаясь вдохнуть и втягивая жидкость в лёгкие. — Кенни! — Я всегда... — прошептал он. И замер. Глаза всё ещё открыты. Смотрят в небо. В них отражаются звёзды. Пустота. Твик стоял в воде по грудь. В его крови. Сжимая мёртвую руку. Крэйг не подходил, стоял на берегу, — он уже не белый, а зелёный, его выворачивало прямо на песок рядом. — Надо... — хрипел Крэйг между спазмами. — Твик... Нам надо уходить. — Нам нужно позвонить в полицию! — Полиция... родители... Крэйг посмотрел на труп. На трубу. Несчастный случай. — Я не хочу быть замешан в этом, чувак. — Крэйг... — Твик повернулся к нему. — Ты вообще о чём? Крэйг дышал часто, поверхностно, как загнанная лошадь. Глаза бешеные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. — Мне надо домой, — бормотал он. — Я ничего не видел. Понял? Ничего. — Крэйг... — Я НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛ! Обычно спокойный и здравомыслящий, сейчас он развернулся и побежал. В темноту. Домой. Спотыкаясь, падая, вставая — просто бежал дальше. Не оглядываясь. Крэйг сбежал. Оставил его одного. Твик посмотрел на Кенни. На его открытые глаза. На звёзды в них. На трубу, торчащую из воды. На лужу, которая уже смешалась с рекой и теперь просто текла дальше, вниз по течению. Всё красное вокруг. Нужно в полицию. Из воды он выбрался на ватных ногах. Достал телефон из брошенной возле берега куртки. Посмотрел на экран. Уже два часа ночи. Они провели здесь весь вечер, куря травку, веселясь. Как обычно. Не замечая ничего вокруг. В этом тупом городе даже дежурная часть ночью не работает. Серьёзно. Он знал. Один раз вызывали, когда соседи буянили — трубку никто не взял до утра. И что делать? Сидеть здесь? С трупом? До утра? Твик посмотрел на Кенни. Там. В воде. Встал в земли. Ноги не слушались. Домой добрался на автомате. Не помнил, как шёл. Как открывал дверь. Как разувался. В прихожей темно. Родители спят. Телевизор в гостиной не орёт — выключили. Тишина. Твик прошёл в ванную. Включил свет. Посмотрел в зеркало. На лице — грязь. На руках — кровь. Засохшая, бурая, противная под ногтями. На футболке пятна. Он смотрел на свои руки долго. Очень долго. Кровь не исчезала. Разделся, затолкал одежду на дно мусорного ведра, протёр глаза и залез в душ. Вода горячая, почти кипяток. Красная. Кровавая. Она уходила в слив, кружилась, исчезала. Твик стоял и смотрел, как вода стекает по телу. Как уходит в трубу. Как всё уходит в трубу. Он тёр кожу. Сильно. До красноты. До боли. Чтобы смыть. Чтобы не осталось. Чтобы забыть. Выйдя из душа, пошёл в комнату. Лёг на кровать. Глаза не закрывались. Вообще. Будто веки отказали. Он просто лежал и смотрел в белую пустоту над головой. Кенни мёртв. Кенни лежит там. В воде. С трубой в спине. С кишками наружу. А он здесь. Чистый. Сухой. Живой. Твик смотрел в потолок до утра, не смыкая глаз, пока за окном светлело небо.