Твоя цепь

После завтрака в общем зале воцарилась относительная тишина, но только не в той части, где находились эти двое. Конхо, получив свою порцию кофе и немного восстановив силы, кажется, решил восполнить дефицит активности за все сутки, проведенные в отключке. Он буквально не мог усидеть на месте. Сначала он пытался закинуть ноги на журнальный столик, но ребра предательски ныли; потом начал вертеться, проверяя на прочность кожаную обивку дивана. Сонхён, который пытался сосредоточенно слушать очередные инструкции Джеймса, уже начинал заметно закипать. — Да сядь ты уже ровно, мелкий ублюдок, — наконец не выдержал Сонхён, прижимая ладонью колено Конхо, чтобы тот перестал дергаться. — У меня от твоих маневров в глазах рябит. Угомонись. Конхо только ехидно сощурился, слизывая остатки сахара с губы. Вместо того чтобы послушаться, он, напротив, еще плотнее притерся боком к Сонхёну, бесцеремонно просовывая руку под его локоть. — Ой, посмотрите на него, — протянул Конхо, задирая голову и заглядывая Сонхёну в лицо. — Мамочка сегодня в плохом настроении? Может, тебе водички принести? Он нарочно лип к нему, тыкаясь плечом в плечо и мешая Сонхёну даже пошевелить рукой. Это было похоже на игру: Конхо проверял границы терпения старшего, прекрасно зная, что после всего случившегося Сонхён его и пальцем не тронет. — Ты сейчас дошутишься, — процедил Сонхён, хотя его рука на колене Конхо не сжалась, а, скорее, успокаивающе погладила ткань штанов. — И что ты сделаешь? — Конхо дерзко выгнул бровь, продолжая вертеться и перехватывая пальцами край майки Сонхёна. — Ты такой нудный, Сонхён. Тебе бы в библиотеке работать. Сидел бы там, пыль с книжек сдувал... Джеймс, стоявший у карты, в очередной раз глубоко вздохнул и прикрыл глаза. — Сонхён, — не открывая глаз, произнес лидер. — Сделай с ним что-нибудь. Сонхён лишь молча и резко притянул Конхо за шею к себе, фактически вжимая его голову в свой бок. Конхо что-то возмущенно промычал, пытаясь выпутаться, но при этом на его лице сияла довольная, победная улыбка. Мартин, наблюдая за этой возней на диване, картинно сморщился, будто только что целиком проглотил лимон. — Боже, вы двое просто отвратительны, — простонал он, обращаясь к потолку. — Смотреть тошно. У нас тут логово или филиал сопливого приюта для бездомных котят? Конхо, ты сейчас в него просто врастешь, я серьезно. Найдите себе комнату... Конхо, услышав это, хитро прищурился. В его глазах зажегся тот самый огонек чистого, концентрированного ребячества, который всегда предвещал неприятности. — Противные, значит? — переспросил он с вызовом. Не раздумывая ни секунды, Конхо резко развернулся, обхватил Сонхёна за шею и с шумом, нарочито громко поцеловал его прямо в щеку, а затем — в уголок губ, оставив на лице старшего влажный след. Сонхён лишь тяжело вздохнул, даже не пытаясь уклониться. — Ты просто завидуешь, потому что тебе не к кому так же липнуть. Сидишь тут целыми днями, со своим байком обжимаешься. Одиночество — штука грустная, да? Приходится развлекать себя созерцанием чужого счастья. Он перевел взгляд на Джухуна, который в этот момент пытался сосредоточенно пересчитывать ампулы в аптечке, делая вид, что он не имеет к этому балагану никакого отношения. — Знаешь, Мартин, если тебе так одиноко, ты всегда можешь попробовать подкатить к Джу. Только представь: ты будешь ломать байки, а он будет лечить твое нытье и зашивать тебе рот каждый раз, когда ты решишь пошутить. Идеальная пара.  — Звучит как название очень плохого порно, которое никто не захочет смотреть. — Я официально объявляю это место зоной умственного карантина, — проворчал Джухун, направляясь к выходу из зала. — Сонхён, следи, чтобы твой ручной зверек не забыл выпить таблетки. И если я еще раз услышу что-то про «порно», я клянусь, я вымою вам обоим рты хлоркой. — Слышал, Сонхён-и? — Конхо задрал голову, обдавая щеку старшего горячим дыханием. — Нам угрожают гигиеной.  Веселье прервал тяжелый, как удар обухом, голос Джеймса. Он подошел к дивану, скрестив руки на груди, и его лицо не предвещало ничего хорошего. — Орете на весь подвал так, будто вам обоим по пять лет и вам подарили по железной дороге. Заткнитесь нахрен. У меня от вашего гогота уже виски пульсируют. Джеймс тяжело вздохнул, массируя переносицу, и обернулся к остальным. — Всё, на сегодня закончили. Сделка прошла успешно, хвостов нет. Всем отдыхать. Валите. Конхо, ничуть не испугавшись, шутливо отсалютовал лидеру и, прихрамывая, потянул Сонхёна за собой в сторону их комнаты. Стоило двери закрыться, отсекая их от внешнего мира, как парень рухнул на кровать, даже не снимая футболки. — «Плохое порно», — Конхо снова прыснул, поворачивая голову к Сонхёну, который стаскивал футболку через голову. — Слушай, Сонхён, а я и не знал, что у тебя такой грязный язык. Ты же обычно только рычишь и смотришь на всех как на мошек. А тут — такие подробности... Видимо, общение со мной реально вскрыло в тебе какую-то латентную язву. Сонхён бросил в него скомканную майку, попав прямо в лицо. — Про мой язык заговорил? — Сонхён усмехнулся, подходя ближе и нависая над кроватью. — Ты на себя посмотри. Сам не лучше. У тебя во рту столько яда, что им можно небольшой город отравить. Ты не затыкаешься даже когда спишь. Твой язык — это единственное оружие, которое у тебя невозможно отобрать, и ты пользуешься им как последняя сволочь. — Зато тебе нравится, — парировал Конхо, хватая Сонхёна за ремень и дергая на себя. Они не умели по-другому. Их чувства не выражались в цветах или долгих признаниях; они проявлялись в грубых подколах, в синяках на запястьях и в словах, которые для других звучали бы как оскорбление, а для них были высшим проявлением доверия. Сонхён прижал его к матрасу, наваливаясь всем весом, игнорируя то, как Конхо тихо зашипел от боли в ребрах. — Терпи, раз такой смелый, — прошептал Сонхён прямо в его губы. — Я вырву этот твой грязный язык. Конхо дерзко улыбнулся, обвивая его шею руками и впиваясь ногтями в плечи. — Как это... по-твоему. Давай, попробуй. Я посмотрю, как ты будешь справляться с тишиной, когда я перестану тебя бесить. Они целовались так, словно пытались перегрызть друг другу глотки, кусая губы до крови и толкаясь, борясь за лидерство даже в постели. Это была любовь двух поломанных людей, которые нашли друг друга в грязи и крови подвала, и другого способа доказать, что они живы, им просто не требовалось. Сонхён осторожно выбрался из-под одеяла, стараясь не тревожить спящего — или делающего вид, что спит — Конхо. Тело гудело от физического истощения и сброшенного напряжения. Накинув штаны и выудив из кармана помятую пачку, он бесшумно вышел из комнаты, прошел через притихший подвал и выбрался на улицу через запасной выход. Ночной воздух ударил в легкие, вытесняя запах пота и медикаментов. Сонхён прислонился спиной к исписанной граффити бетонной стене и щелкнул зажигалкой. Огонек на мгновение высветил его суровое лицо, глубокие тени под глазами и запекшуюся кровь на губе — след от зубов Конхо. Он затянулся, глядя на пустую подворотню, и медленно выпустил густой дым. В голове было пусто и на удивление спокойно. Минут через десять тяжелая дверь снова скрипнула. Конхо вышел медленно, кутаясь в огромную толстовку Сонхёна. Он прихрамывал чуть сильнее, чем днем. Парень встал рядом, плечом к плечу, и зябко повел плечами от ночной прохлады. Он выглядел притихшим, остывшим, без своей привычной брони из яда и подколок. Сонхён не повернул головы, но молча протянул ему сигарету. Конхо перехватил её тонкими, чуть дрожащими пальцами, затянулся так глубоко, что кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте, и закашлялся, морщась от боли в ребрах. — Крепкое дерьмо, — прохрипел он, возвращая сигарету Сонхёну. — Другого не держим, — отозвался тот, забирая окурок. Они стояли в абсолютной тишине, по очереди затягиваясь одной сигаретой на двоих. Дым смешивался с паром от их дыхания и растворялся в ночи. В этом жесте — курить одну на двоих — было больше близости, чем во всем, что происходило между ними до этого. Это было их личное перемирие, момент, когда не нужно было ничего доказывать, язвить или защищаться. — Не сдохни от холода, — негромко сказал Сонхён, когда сигарета догорела до самого фильтра. Он щелчком отправил окурок в полет и накрыл плечо Конхо своей тяжелой ладонью, притягивая его ближе к себе, чтобы согреть. — Пошел ты, — беззлобно отозвался Конхо, утыкаясь носом в его плечо. — Пошли внутрь. Там хотя бы не так несет твоим дешевым табаком. *** Прошло около двух недель. Подвал наполнился привычным рокотом моторов и запахом свежей краски — Конхо всё-таки исполнил свою угрозу и «обновил» баллончиком пару стеллажей в гараже, пока Джухун не отобрал у него краску, пообещав приклеить его пальцы к распылителю. Синяки на теле Конхо сошли, оставив лишь едва заметные желтоватые тени, а ребра срастались на удивление быстро. Он уже не хромал, а его походка вернула себе прежнюю дерзкую легкость. Единственное, что напоминало о той ночи — тонкий, аккуратный шрам на виске, который он теперь считал своим главным украшением. Утро началось с того, что Конхо, уже полностью экипированный в свою кожанку, сидел на баке байка Сонхёна и вдохновенно доказывал Мартину, что тот неправильно настроил зажигание. — Мартин, серьезно, у тебя руки из того же места, что и у Сонхёна мозги — из прекрасного, но очень далекого прошлого, — язвил Конхо, качая ногой. Мартин, вытирая лицо грязным полотенцем, только открыл рот, чтобы ответить, но его опередил Сонхён. Он вышел из оружейной, на ходу застегивая перчатки. Он выглядел как обычно — невозмутимо, — но стоило ему увидеть Конхо на своем байке, как в глазах промелькнула искра. — Слезь с аппарата, — коротко бросил Сонхён, подходя ближе. — Ты его еще не заслужил. Твоя задача сегодня — ехать вторым номером и не жужжать мне в ухо. — Ой-ой, «не заслужил»! — Конхо соскочил на бетонный пол, — Я, между прочим, две недели работал твоим персональным клоуном, чтобы ты окончательно не превратился в памятник самому себе. Это стоит как минимум собственного байка. Сонхён перехватил его руку и сжал — не больно, но ощутимо, — притягивая к себе ближе, чем того требовали приличия при Мартине. — Ты работал персональной занозой в заднице, — поправил он, но в голосе не было ни капли злости. — Собирайся. Джеймс дал добро на пробный выезд к старому депо. Проверим, как ты держишься в седле после перерыва. Мартин, наблюдая за этим, только закатил глаза. — Боже, две недели прошли, а этот мелкий ублюдок стал еще громче. Мартин тяжело вздохнул, вытирая руки от масла. Несмотря на то что ему самому было всего семнадцать, сейчас он чувствовал себя глубоким стариком рядом с этой парочкой. — Сонхён, — Мартин прищурился, глядя на то, как тот проверяет крепление шлема на Конхо, — ты же был нормальным парнем. Ну, угрюмым, тяжелым на подъем, но нормальным. А теперь ты — просто бесплатное приложение к этому радиоактивному ежу. Сонхён даже не обернулся. Он застегнул ремешок на шлеме Конхо чуть туже, чем нужно, чтобы тот перестал вертеться.  — Займись своим байком. Он у тебя орет так, будто просит, чтобы его пристрелили из милосердия. В этот момент из офиса вышел Джеймс. Рассудительный, спокойный, он как обычно обладал той аурой авторитета, которая заставляла даже самых буйных подростков вроде Конхо прикусывать язык. — Так, — Джеймс окинул их коротким взглядом. — Хватит балагана. Сонхён, бери малого, делайте круг через заправку и обратно. Мне нужно знать, что Конхо готов к работе, а не просто умеет громко язвить. Мартин, Джу — через час жду отчет по инвентарю. — Есть, босс, — Конхо шутливо отдал честь, запрыгивая за спину Сонхёна и по-хозяйски обхватывая его за талию, прижимаясь всем телом к его спине. Сонхён завел мотор. Звук был чистым и мощным. Он чувствовал, как руки Конхо привычно смыкаются на его животе, и, несмотря на присутствие Джеймса, позволил себе на секунду накрыть ладонь Конхо своей, прежде чем ударить по газам. Они вылетели из гаража, оставляя за собой пыль и эхо очередного едкого комментария Конхо, который он уже начал выкрикивать Сонхёну прямо в затылок, перекрывая рев мотора. Они вырвались на открытое шоссе, ведущее к старому депо. Ветер бил в шлемы, вырывая обрывки смеха Конхо. Сонхён вел байк уверенно, чувствуя за спиной привычное тепло и то, как Конхо намеренно плотно вжимается в него, игнорируя все правила безопасности и комфорта. Ему просто нужно было касаться Сонхёна каждую секунду — так он понимал, что всё по-настоящему. Когда они добрались до заброшенной эстакады у депо, Сонхён заглушил мотор. Тишина после рева двигателя показалась оглушительной. — Слезь с меня, липучка, — буркнул Сонхён, хотя сам не спешил убирать руки с руля. — Мечтай больше, — Конхо нехотя разжал руки, спрыгнул на щербатый асфальт и тут же стащил шлем. Его волосы окончательно взлохматились. — Знаешь, Сонхён, ты водишь как дед. Сонхён медленно снял шлем, встряхнул головой и посмотрел на него своим фирменным «тяжелым» взглядом. В свои шестнадцать он не был горой мышц, но в его осанке и движениях была какая-то жилистая, опасная сила, которая заставляла окружающих дважды подумать, прежде чем лезть на рожон. — Если я буду водить как ты хочешь, мы соберем все столбы в округе, — Сонхён слез с байка и подошел к самому краю эстакады, доставая пачку сигарет. — Твой энтузиазм обычно заканчивается в кювете. Конхо подошел сзади, бесцеремонно просунул руки под куртку Сонхёна и обнял его со спины, утыкаясь подбородком в плечо. — Зато со мной весело. Ты же сам чуть не завыл от тоски, пока я в отключке валялся. Признайся, ты даже плакал в подушку? Сонхён хмыкнул, прикуривая и выпуская дым в сторону заходящего солнца. — Единственное, от чего я хотел плакать — это от твоего храпа под ухом, когда ты наконец засыпал. — Ложь и провокация, — Конхо резко развернул его к себе за плечи. — Я сплю как ангел. А вот ты... ты во сне так зубами скрипишь, будто пытаешься перегрызть цепь. Видимо, даже в кошмарах я тебя достаю. Конхо притянулся ближе, заглядывая в глаза Сонхёну. В этом моменте не было ни капли той наигранной нежности, что бывает у сверстников. Это была их привычная близость: Конхо провоцировал, задирал, почти кусался словами, а Сонхён принимал это всё с видом человека, который нашел свою идеальную катастрофу. — Ты невыносим, — выдохнул Сонхён, забирая сигарету из рта и передавая её Конхо. — Но ты без этого не выживешь, — Конхо затянулся, щурясь от дыма, и вернул сигарету обратно, коротким и резким движением притягивая Сонхёна за воротник для поцелуя. Это было их время. Только двое подростков на краю ржавого мира, которые целовались со вкусом дешевого табака и осознанием того, что они — самое дорогое и самое больное, что есть друг у друга. *** Конхо привалился спиной к байку, скрестив руки на груди. Заходящее солнце окрашивало его бледное лицо и растрепанные волосы в кроваво-рыжий цвет, а шрам на виске в этом свете казался совсем свежим. Он долго молчал, провожая взглядом уходящий за горизонт свет, а потом вдруг спросил — слишком тихо и слишком буднично для такого вопроса: — Слышь, Сонхён... А если бы я тогда в подвале реально сдох? Ты бы плакал? Сонхён, который в этот момент задумчиво вертел в пальцах окурок, замер. Его челюсть сжалась так, что на скулах заиграли желваки. Он медленно повернул голову к Конхо, и в его взгляде на секунду промелькнуло что-то настолько темное и тяжелое, что Конхо невольно захотелось отшатнуться. — Конхо, не неси хуйни, — отрезал Сонхён своим самым низким, «бетонным» голосом. — Заткнись и не вспоминай это дерьмо. Мы это проехали. Ты живой, ты здесь, ты снова меня бесишь.  — Да я серьезно, — Конхо не отступил, он подался чуть вперед, заглядывая Сонхёну прямо в глаза с той самой пугающей честностью, которая просыпалась в нем крайне редко. — Мне реально интересно. Ты бы стал выть как побитая псина или просто вытер бы кровь с кафеля и пошел дальше заправлять байк? У тебя же вместо сердца кусок гранита, признайся. Сонхён почувствовал, как внутри всё переворачивается. Перед глазами на миг всплыла та картина из подвала: Конхо, избитый, задыхающийся, почти не похожий на самого себя. В ту ночь Сонхён не плакал — у него просто не было на это сил, всё выгорело дотла, оставив только желание убивать. Но вопрос Конхо бил по самому живому, вскрывая старую рану без всякого наркоза. Он сделал шаг к Конхо, сокращая расстояние до минимума, и схватил его за подбородок, чуть сжимая пальцы. — Я сказал: Завали. Свой. Рот, — прошипел Сонхён. — И всё-таки? — Конхо едва заметно улыбнулся, но в глазах не было привычной насмешки. Сонхён не стал отвечать. Он знал, что если начнет говорить, то сорвется — на крик, на правду, на слабость, которую он никогда не позволял себе показывать. Вместо слов он просто накрыл губы Конхо своими. Это был резкий, почти отчаянный поцелуй, в котором не было нежности, но было столько скрытой боли и притязания, что Конхо на секунду забыл, как дышать. Сонхён целовал его так, словно пытался физически вытолкнуть из головы малого эти мысли, заткнуть его, заставить почувствовать, что он здесь, в его руках, и никуда не денется. Он не хотел отвечать на этот вопрос, потому что ответ был слишком очевиден и слишком страшен: если бы Конхо умер, Сонхён бы не плакал. Он бы просто перестал быть человеком. Конхо почувствовал, как дрожат руки Сонхёна на его затылке, и наконец расслабился, отвечая на поцелуй и прижимаясь к его груди. Он получил свой ответ — без единого слова.