Твоя цепь

В подвале котельной было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь узкое, забранное решеткой окно под самым потолком, рисуя на полу длинные косые тени. Время замерло где-то между тремя и четырьмя часами ночи — в тот самый мертвый час, когда даже уличные псы затихают. Конхо открыл глаза. Первым делом в сознание ворвалась боль — тупая, пульсирующая в плече, от которой горело всё тело. Он едва слышно зашипел, боясь потревожить тишину. В носу стоял запах пыли и дезинфектора, которым Джухун залил его рану. Он почувствовал рядом тепло и чье-то ровное, тяжелое дыхание. Повернув голову, он увидел Сонхёна. Тот сидел, привалившись спиной к бетонной опоре, его голова бессильно упала на грудь, а одна рука всё еще лежала на колене Конхо, будто он боялся, что тот исчезнет, стоит только ослабить хватку. Сонхён не спал глубоко. Он лишь дремал, находясь в том пограничном состоянии, когда любой шорох за дверью заставил бы его вскочить с ножом в руке. Его лицо в полумраке казалось мягче, чем обычно. Исчезла эта вечная жесткая складка между бровями, губы были приоткрыты, а на лбу запеклась тонкая полоска чужой крови. Конхо смотрел на него, и внезапно внутри что-то щелкнуло. Вся та ярость, выстрелы, пощечины, крики — всё это на мгновение отступило. В этой душной, опасной темноте подвала, под прицелом целого мира, Конхо вдруг почувствовал прилив такой щемящей, невыносимой нежности, от которой стало трудно дышать. Это была не та нежность, о которой пишут в книгах. Она была горькой, как табачный дым, и острой, как лезвие ножа. Он медленно, превозмогая боль, протянул здоровую руку. Его пальцы, всё еще дрожащие от слабости, едва коснулись растрепанных волос Сонхёна. Конхо провел рукой ниже, почти невесомо очертив линию его челюсти, которую сам же недавно сжимал до белых пятен. — Придурок... — едва слышным шепотом произнес Конхо. Сонхён резко вскинул голову, будто его ударило током. Взгляд, затуманенный коротким сном, мгновенно стал острым и сфокусированным, как у хищника. Он не сразу понял, где находится, но рука, лежавшая на колене Конхо, мгновенно сжалась, впиваясь пальцами в ткань штанов. Его глаза встретились с глазами Конхо в полумраке подвала. Секунду царило молчание, прерываемое только тяжелым гулом труб где-то в глубине котельной. — Ты чего не спишь? — голос Сонхёна прозвучал хрипло, надтреснуто. Он заметил, что рука Конхо всё еще находится в опасной близости от его лица. Сонхён перехватил его запястье, но не грубо, как обычно, а просто удерживая, чувствуя, какая у младшего горячая, почти лихорадочная кожа. — Я слышал, что ты сказал, — Сонхён прищурился, и в его глазах промелькнула привычная колючая искра, но она быстро погасла, сменившись чем-то тяжелым и нечитаемым. — Ты назвал меня придурком? После того, как я полночи вытаскивал твою задницу из ада? Он подался вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь Конхо чувствовал запах табака и тот самый холодный, металлический аромат ножа, который Сонхён так и не вымыл до конца. — Ты хоть понимаешь, насколько мы в дерьме? — прошептал Сонхён, и его дыхание коснулось губ Конхо. — Если ты сейчас не закроешь глаза и не дашь своему телу хоть шанс не сдохнуть к утру, я сам тебя вырублю. Он не отпускал запястье Конхо. Наоборот, он медленно поднес его руку к своим губам, едва касаясь костяшек пальцев, испачканных в пороховой гари и грязи. Это был жест, полный противоречий: в нем была и угроза, и та самая ломаная преданность, которую они оба боялись признать вслух. — Я не могу спать, — выдохнул Конхо, глядя ему прямо в глаза. — Когда я закрываю глаза, я слышу выстрел. И вижу, как ты всаживаешь нож в того парня. Сонхён замер. Его пальцы, всё ещё сжимавшие волосы Конхо, на мгновение дрогнули. Он видел, как зрачки младшего расширены от адреналинового отката и лихорадки, как его бьёт мелкая дрожь, которую не спрятать за дерзкими словами. — Тогда не закрывай, — прошипел Сонхён, и его голос сорвался на опасный, надломленный полушёпот. — Смотри на меня. Смотри, пока глаза не заболят. Сонхён подался вперёд, сокращая последние миллиметры. Он не целовал — он нападал. Его губы впились в губы Конхо с такой яростью, будто он пытался вырвать из него этот страх, стереть вкус пороха и крови своим собственным. Это был тяжёлый, болезненный поцелуй, в котором смешались привкус железа, дешёвых сигарет и того самого животного отчаяния, которое связывало их крепче любых клятв. Конхо глухо застонал, когда Сонхён, забывшись, слишком сильно притянул его к себе, задевая раненое плечо. Но он не отстранился. Наоборот, он здоровой рукой вцепился в куртку Сонхёна, сминая кожу и притягивая его ещё ближе, задыхаясь в этом безумном ритме. Ему нужно было это подтверждение — грубое, почти жестокое, — что они оба всё ещё здесь. Что они живы. Сонхён оторвался от его губ всего на секунду, тяжело дыша, и уткнулся своим лбом в лоб Конхо. Его глаза блестели в полумраке котельной, как у раненого волка. Он снова накрыл его губы, но на этот раз поцелуй стал другим — более медленным, тягучим и удушающим. Сонхён осторожно, почти неосознанно, обхватил ладонью лицо Конхо, большим пальцем поглаживая ту самую щеку, по которой сам же ударил пару часов назад. Это был их личный рай посреди бетонного ада. Пока снаружи город замер в ожидании рассвета и облавы, в этом подвале, среди ржавых труб и грязных сумок, они буквально пожирали друг друга, черпая силы в своей токсичной, извращённой близости. Конхо чувствовал, как бешено колотится сердце Сонхёна под его ладонью, и это было лучше любого снотворного. Боль в плече никуда не ушла, но она стала второстепенной. Главным было это тяжёлое тело рядом, эти жадные руки и осознание того, что ради него Сонхён готов выпотрошить весь мир. — Убей меня, если я когда-нибудь решу уйти, — прошептал Конхо, отстранившись и глядя на Сонхёна с той самой пугающей преданностью. Сонхён лишь криво усмехнулся, слизывая каплю пота с его виска. *** Рассвет просачивался в подвал серыми, пыльными столбами света. Холодный утренний воздух заставил всех окончательно очнуться от тяжелого, липкого забытья. Конхо открыл глаза, чувствуя, что голова больше не кружится так сильно, хотя плечо всё еще горело, скованное тугой повязкой Джухуна. Он выглядел помятым: бледное лицо с темными кругами под глазами, всклокоченные волосы и засохшая кровь на подбородке, но в глазах снова затеплился тот самый искрящийся азарт. Но самое ощутимое изменение было в Сонхёне. Если ночью он еще пытался соблюдать дистанцию, то утром его буквально «заклинило». Он не отпускал Конхо ни на шаг. Когда Конхо попытался самостоятельно подняться, чтобы размять затекшие ноги, Сонхён тут же оказался рядом, мертвой хваткой вцепившись в его здоровое предплечье и практически рывком поставив на ноги. — Куда попер? — грубо, но с едва скрываемой тревогой буркнул Сонхён. — Сядь обратно. — Да нормально я, — Конхо попытался улыбнуться своей привычной наглой ухмылкой, но Сонхён лишь сильнее сжал пальцы, заставляя его прислониться к своему плечу. Весь этот час, пока Джеймс и Джухун негромко обсуждали план отхода, Сонхён держал Конхо «под боком» в самом буквальном смысле. Он сидел на корточках рядом с ним, его колено упиралось в бедро Конхо, а рука собственнически лежала на затылке младшего, перебирая отросшие пряди. Это выглядело почти пугающе — Сонхён превратился в живой щит, который рычал на любого, кто подходил слишком близко. Когда Мартин подошел, чтобы предложить парням остатки воды, Сонхён перехватил бутылку так резко, что Мартин невольно отшатнулся. — Да че ты на меня как на врага народа смотришь? — возмутился Мартин, потирая руки. — Я просто попить принес. — Иди к Джеймсу, — отрезал Сонхён, не сводя взгляда с двери.  Сонхён открыл бутылку и, поддерживая Конхо за затылок, помог ему напиться, внимательно следя за каждым глотком. Конхо в этот момент выглядел почти прирученным — он не огрызался, не пытался вырваться. Он просто принимал эту тяжелую, удушающую заботу, понимая, что для Сонхёна это единственный способ не сойти с ума от осознания того, как близко они были к краю. Джухун, наблюдавший за этой картиной, только коротко хмыкнул и покачал головой. — Сонхён, ты его так задушишь, — негромко заметил он. Он притянул Конхо еще плотнее к себе, так, что тот чувствовал кожей биение сердца старшего. В этом жесте было всё: и извинение за пощечину, и клятва, и та самая ненормальная любовь, которая процветала только на руинах их жизней. Конхо прикрыл глаза, чувствуя себя в этой хватке парадоксально защищенным. *** Джеймс резко хлопнул ладонью по вскрытой папке, которую он изучал последние полчаса. Звук эхом отскочил от бетонных стен, заставив всех вздрогнуть. — Всё, игры кончились, — произнес он, и в его голосе не было привычного холода — только расчетливая ярость. — В этих сумках не просто дурь. Здесь реестр отгрузок Северных с подписями начальника портовой охраны и номера счетов, на которые капают откаты верхушке управления полиции. Мартин присвистнул, округлив глаза. — То есть... мы украли не кошелек, а целую виселицу для половины города? — Именно, — кивнул Джеймс. — Поэтому они не просто приедут за нами — они сотрут этот квартал с лица земли, чтобы свидетелей не осталось. Но это же и наш единственный билет на выход. Сонхён, не выпуская Конхо из своей «медвежьей» хватки, поднял голову. — И какой план? Сдадим их копам? Тем самым, чьи счета здесь записаны? — Нет, — Джеймс хищно улыбнулся. — Мы сделаем ход конем. Джухун, у тебя остались те «грязные» симки? Джухун молча кивнул, уже выуживая из рюкзака горсть дешевых телефонов. Джеймс разделил группу. Его план был самоубийственным, но безупречным в своей наглости: Джеймс и Мартин подготовили серию анонимных рассылок. Фотографии документов улетели не в полицию, а в редакцию центрального телеканала и паре оппозиционных блогеров с пометкой «Таймер запущен. Если через час мы не выйдем на связь — всё пойдет в прямой эфир». Мартин должен был выкатить свой байк и пронестись мимо постов Северных, отвлекая их на ложный след в сторону порта. Джеймс связался напрямую с главой Северных. Он не просил пощады. Он выставил ультиматум: «Товар остается у нас как залог. Документы уже в облаке и уйдут прессе через 15 минут, если ваши псы не свернут охоту. Мы исчезаем, вы сохраняете свои шкуры и бизнес. Ищите виноватых среди своих, кто допустил утечку». *** Через сорок минут напряженного ожидания, когда каждый шорох за дверью казался началом штурма, телефон Джеймса пискнул. Короткое сообщение: «Уходите. Город ваш на 24 часа. Потом — не попадайтесь». — Сработало, — выдохнул Мартин, вваливаясь обратно в подвал. — Они снимают посты. У нас есть окно. Сонхён помог Конхо подняться. Тот едва держался на ногах, его лицо было белее мела, но на губах играла победная, сумасшедшая улыбка. — Слышал? — прошептал Сонхён ему на ухо, перекидывая его здоровую руку через свою шею. — Мы вылезли. Опять. Они выходили из подвала медленно. Джеймс шел первым, сжимая в руках ту самую папку — их страховку на ближайшее время. Джухун замыкал шествие, прикрывая тыл. Снаружи город встречал их первыми лучами настоящего, яркого солнца. Воздух был свежим, совсем не похожим на ту затхлость, которой они дышали всю ночь. Сонхён практически тащил Конхо на себе, чувствуя, как тот тяжело опирается на него, доверяя свою жизнь каждому его шагу. — Куда теперь? — тихо спросил Конхо, щурясь от света. Сонхён посмотрел на него — помятого, раненого, но всё такого же невыносимого. Он прижал его к себе чуть сильнее, почти до боли, и посмотрел на дорогу, где их ждал байк. — Туда, где я смогу запереть тебя в комнате и не выпускать, пока ты не перестанешь искать смерть на каждом углу, — отрезал Сонхён. — Звучит как свидание, — хмыкнул Конхо, роняя голову на плечо Сонхёна. Они завели моторы. Гул байков разрезал утреннюю тишину, возвещая о том, что эта банда снова обманула судьбу. Они уезжали в неизвестность, с сумками, полными чужих секретов, и с сердцами, которые теперь бились в одном, рваном и опасном ритме.