капсула времени.

Шпаклëвка... сыпется... Единожды неудачно захлопнув расхлябанную фанерную дверь, заходя в достаточно потрёпанную, нищенскую комнату студенческого общежития вымирающего города Воркуты, несчастный Танджиро Камадо ощутил не только сомнительное напряжение от разваливающегося на гнилые опилки старого дверного проëма из ветхих ясеневых досок над своей головой, но и слишком уж подозрительное отсутствие двоих горемычных и безнадёжных авантюристов, с которыми упомянутый юноша делил не только уцелевшие после множества застолий и ежедневных праздников квадратные метры их скромной мужской обители, но ещё и чудовищные страдания на втором курсе учëбы в местном институте. К слову о самом Танджиро: этот приятный, особенно вежливый с детьми, мужчинами и женщинами, и прочими северными жителями региона в духе бездомных, разгильдяев, пьянчужек, так же душевный (на удивление, не по суровому и леденящему воркутинскому климату) молодой человек уродился даже не в Воркуте, а в дикой лесной глубинке за тридевять покрытых вечным снегом земель от городского социума и цивилизации – шахтëрском посëлке Заполярном, где нынче выживших людей по пальцам можно пересчитывать, как и количество раз, когда водоснабжение с электричеством там появлялись. Отец любящего семейства Камадо при жизни зарабатывал угольщиком на главной сельской шахте №27, которую ещё при некогда великом и могучем товарище Иосифе Виссарионовиче Сталине возвели в послевоенные советские годы, чем сам Танджиро до жути гордился и хвастался при каждой неудобной возможности. —Видимо, им всё же не понравились мои истории о шахтёрском деле... – он неловко почесал бордовую лохматую макушку, начиная всё больше и больше верить в плачевный исход того, что непутëвые сожители решили устроить побег куда подальше от шахтёрских историй в дремучие и мрачные дебри северной тайги, лишь бы не видеть сияющую от радости физиономию молодого человека и не слышать в очередной раз о достоянии отцовского мастерства. Но если и говорить честно, не лукавя, Камадо был тем ещё трудолюбивым, старательным и целеустремлённым малым: окончил 11 классов с отличием, красным дипломом и золотой медалью в школе №34, где и висело несколько лет после выпускного его добродушное и милосердное личико, которое радовало всех старушек-учителей, уборщиц и даже хмурого и злющего вахтёра Шинджуро Ренгоку. Однако это было диковинной редкостью среди ровесников Танджиро, ведь остальных неугодных главному защитнику соблюдения порядков неизменного многолетнего школьного устава учеников нещадно колотили подручными средствами и откуда-то взявшимися на территории святыни воспитательно-образовательного процесса бутылками от хмельной настойки "Таёжный романс" прямиком из Сыктывкарского ликёро-водочного завода. Поступил Танджиро Камадо на бюджет в УГТУ (Ухтинский государственный технический университет) – филиал города Воркуты, чтобы к любимой семье учиться поближе, дабы навещать младших детишек и дорогую матушку по выходным и праздникам, только если сельские рейсовые автобусы в грязных снежных ухабах застревать не начнут ещё к началу ноября, не то и октября. Вне черты любого населённого пункта дороги накрывало беспросветной лавиной праздности местных чиновников, которых каждый уважающий себя житель Республики Коми нецензурной бранью желал послать на общественные работы по починке колдобин и расщелин в асфальте, либо на очистку ледяных бугров, как минимум. На то и спозаранку под битыми и целыми окнами потрёпанных воркутинских домов каждое морозное утро от осени до весны трещал обветшалый двигатель местной царской кареты, проще говоря – старого жигуля одного из работников Дворца пионеров. По недовольным, но колоритным и живописным выражениям от Санеми Шинадзугавы, живущего где-то на пару этажей выше Танджиро, Зеницу и Иноске, благим матом на коми языке, удивительно понятным для каждого съёмщика комнат общежития, эта же вышеупомянутая "царская карета" являлась чем-то наподобие "пидормотского дерьмомобиля". В ином случае, рано или поздно ежегодные февральские заморозки достигали своего критического минусового показателя на ртутном комнатном термометре (и даже градуснике) внутри помещения заледенелого общежития, не имеющего внешних признаков наличия хотя бы какого-нибудь мизерного отопления. Только если не брать в счёт каждодневно шкварчащие дешевизной производственных синтетических масел сковородки с размороженными полуфабрикатами и кипящие макаронами или сезонными крупами хозяйственные чайники, даже будучи при дефиците базовой кухонной утвари в лице кастрюль. Судя по бомжеватому и нетрезвому виду беспрерывно шатающихся под жилыми окнами, на чердаке и в подвале общежития синих тощих людей, которых от палёной водки (состоящей из чистейшего этилового спирта, прочих заводских жидкостей и опасных химикатов, купленных из районного ларька промтоваров на перекрёстке за углом), и после внутреннего алкогольного понижения градуса не так сильно мутило, как от внешнего, уличного понижения градуса до отрицательных температур. Несмотря на окружающую воркутинскую стабильность и определённого рода безмятежность и гармоничность, вследствие синюшных людских запоев и вонючих хмельных напитков в стеклянных разбитых бутылках, лежащих повсюду на асфальте, Танджиро Камадо, набираясь спартанской неумолимой решимостью и туго-натуго обматывая румяные от морозов свекольные щёки вязаным маминым шарфом, стабильно каждый месяц пешком устраивал 12-километровый заход от городской окраинной станции до посëлка Заполярного, с погодными условиями хлеще пути Михаила Васильевича Ломоносова до Москвы. Старательно и трудолюбиво учится на нефтяника, крепко держится за свою будущую жизненную цель – продолжить великое ремесло и духовное наследие угольщиков рода Камадо, работать в крупнейшей воркутинской заполярной шахте. Воспитанный и хозяйственный парниша, единственный любимец пожилой радушной комендантши и всего институтского потока от младших до старших курсов, староста третьего этажа негласно известного своей прескверной репутацией общежития. По слухам между кураторами, педагогами и студентами, Танджиро и женской заботой далеко не обделëн! Нефть уж нынче дороже любых металлов ценится, не зря как "чёрное золото" зовётся: заработок влиятельный и престижный – вот любая девчонка внимание будущего нефтяника привлечь хочет, завербовать на зависть остальным, хоть и природная наивность Танджиро слегка мешает замечать назойливое кокетство миловидных студенток вокруг своей личности. —...Ребята со стола убрать забыли... Иноске, небось, опять всю настоечку за одну харю свою довольную поросячью выжрал... – изнурённый утренним похмельем от вчерашнего очередного застолья по известному ни для единой живой души поводу юноша покачал головой с заметным недовольством, одновременно хлопоча над шаткой-валкой трёхногой конструкцией, которую святая троица в лице Танджиро, Зеницу и Иноске нарекла "выпивальней", будучи ещё на первом курсе учёбы. Из четвёртой ножки полумёртвого несчастного стола, контуженного из-за насильного физического вмешательства трёх юных вышеупомянутых мастеров добровольного и неофициального студенческого кружка "умелых хуючек" сделали виртуозную криво-косую подпорку к прискорбно треснувшей вдоль периметра здания несущей стене. По жизнерадостным и одобрительным комплиментам плодотворной работе от старшекурсника Кёджуро Ренгоку, живущего ровно этажом выше над безумным (в своих фантазийных воплощениях) нетрезвым сборищем "умелых хуючек" или же архитекторов: "именно благодаря жертве мебельного извращения общежитие не развалится, как минимум, до весенней оттепели." Весна, собственно, настанет в Воркуте только к августу. Если уж северным жителям повезёт, и погодные условия станут благосклонными для цветочков и листочков – к июню или июлю за окнами теплеть начнёт. Вышеупомянутый Иноске Хашибира беспробудно развалился под опрокинутой задом набекрень трёхногой "выпивальней" в изумительно-невменяемом состоянии от алкогольного опьянения, но признаки оставшейся нетрезвой кабаньей жизни, к сожалению, подавал. Танджиро, продолжая меланхолично разбирать неразбитые (по невероятно удачному стечению обстоятельств) бутылки на сдачу цельных пиво-вино-коньячных стеклотар, растолкал хрюкающее и недовольно засопевшее тело сожителя. ...«2004 г., пункты сдачи стеклянных бутылок ещё сохранились, принимали как и цельные тары, так и стеклобой. Деноминация рубля закончилась, кажется, к началу 2002 г., в обиход вошли новые купюры. За пивную "стекляшку" давали рубль, за водочную – два рубля, за ликёрную или коньячную – два с половиной...». Эдакая редкость – уцелевшие склянки из-под домашней настойки, периодом жизни древней, чем ещё в начале девяностых развалившийся СССР и все его руководители вплоть до Владимира Ильича Ленина. Хвалёное водочное чутьё дикого кабана уже после первой хлюпнутой рюмки пробуждало железные таëжные принципы, в число которых входит: "замести любые следы пребывания на месте алкогольной охоты", после чего в комнату без тапок заходить нельзя – осколки разбитых бутылок из-под спиртного будут в ступни впиваться ещё месяц, если не больше. Буфет кухонный, диковинно собранный из берёзовых филёнок, обтянутый местами заплаткой из орешника и покрытый вязаной шёлковой скатертью, затхлой едкой пылью старого общажного духа, если не прахом бывших жильцов комнаты, стоял разваленный: половину треснувшей посуды из шкафчика Танджиро на глазах убрал в пакеты для мусора. Единственным уцелевшим предметом из комнатной мебельной фурнитуры и гарнитура по окончании вечерней гулянки стал кассетный магнитофон, музыкальной плёнкой из полиэтилена от которого закусывал Иноске после всякой крякнутой ликёрной стопки. Затрещала начавшаяся виниловая катушка с хрипящей записью лирики группы "Комбинация", назойливо давящая на завядшие уши и свинцовую от ужасного похмелья голову. Застолье удалось. —Два кусо-о-о-очека колбаски-и-и... У тебя лежа-а-а-али на столе-е-е... – ворчливо заголосил угрюмый от непрошенного спозаранку пробуждения Хашибира, но так протяжно и сердечно, словно от этого комичного сопливого перформанса каким-нибудь образом зависит его разбитая кабанья жизнь, в ту же секунду дебошир моментально чертыхнулся, ощетинившись и захлёбываясь в собственных вязких слюнях. Подхрюкивая крутящейся (не единожды) на припеве мелодии, он безуспешно старался выползти из-под пластиковой опрокинутой "выпивальни", стукнувшись темно-синей макушкой о треснутый каркас столешницы. Пару раз, для надëжности. От резкого удара, встретившись чумазым лобешником раз третий или четвёртый со столом, Иноске в моменте отрезвел и запыхтел окурком сигареты без фильтра из грязнющей пепельницы, залил стопку "на посошок" в урчащий желудок, присаживаясь по-хозяйски на изукрашенный хохломской росписью дубовый табурет прямо как из детского садика, категорически не вписывающийся в изощрённое зрелище несуразного жилищного интерьера. Не успевши как следует утолить чудовищное похмелье оставшимся спиртным, шальной табурет с мерзким скрипом завизжал и развалился с четырёх ножек одновременно под нехилым (всё ещё кабаньим) весом студента. —Тю-тю-тю... Вот же, хуйня такая-сякая, четвероногая... – он со злости надулся и харкнул желчью на перекосившееся расфуфыренное седалище, грязно выругавшись себе под нос и разнюхивая вокруг не то выпитую не до конца рюмку водки, не то виновника его позорного фиаско. —Разве не ти сам його разбирал ще вчора ночью, забув, чи шо? – откуда-то сверху из-под люстры раздалось истошное визжание суржичка Зеницу, отчаянно вцепившегося в просторную застеклённую антресоль. Сам Зеницу практически не керосинил за прошедший нетрезвый вечер, но неплохо уступал в физической подготовке обоим сожителям, за острый язык, свои насмешки, едкости и колкости Агацума очутился прямиком на верхней полке шифоньера, зная дикие нравы и буйный характер Хашибиры. В голове Танджиро смутно начала проясняться цепочка событий минувшего дня. ...«Ещё с курса первого, как только с Зенькой в общагу заселились, пропахли дымом сигарет до мозга костей... Иноске при себе всегда держал богатый арсенал: несколько открытых пачек "Оптима", "Космос", "Пëтр I" (12 р., за одну упаковку в ларьке на пëрекрестке, в 2-х кварталах отсюда) и 100 грамм водки "Пять озëр" (40%). На учëбу за всё это время он ни разу не просыхал, если вообще где-то учится. Матушку и детишек младшеньких чуть удар сердечный не хватил, когда узнали про Хашибиру и его запойную жизнь. Валерьянки ей прислал ещё ранней осенью в бандероли, прокапать для успокоения, по 20-30 капель, 3 раза в день...». —Дурний кабан, сними мене отсюда! Танджиро, кровинушка моя родненькая, зроби вже що-небудь! Эй, что это ты творишь, пиздунок ти вiдбитый!? – по всей видимости, морально не выдержав фальцетного боязливого тембра светловолосого надоедливого заложника, Иноске Хашибира, даже на раскалывающуюся голову, поступил на всеобщее удивление смышлëнно: вздумал наконец-то спустить несчастного голосящего товарища с искривившейся антресоли радикальным безжалостным методом – кабаньей манерой отбодать тончайшие фанерные дверцы шкафа целиком. Остеклëнные, мертвеющие створки шифоньера затряслись, как и сам мученик Зеницу, верещащий на ломаном суржике даже громче ежедневно воющей сирены на дешёвых жигулях под окнами общежития. Издыхающий бензиновым двигателем и разбитыми мигающими фарами жигуль, кстати говоря, являлся единственной и драгоценной собственностью Гию Томиоки, подрабатывающего круглосуточные смены на разгрузках спортивного инвентаря. Залежавшиеся водительские права и фырчащая дымящимся глушителем советская роскошь передвижения (по неброским и скромным меркам воркутинской хрущëвки), достались Гию с торжеством по наследству от крёстного деда Саконджи Урокодаки – главного тренера детской и юношеской сборных в лучшей из лучших среди всей Республики Коми спортивной секции по дзюдо Дворца пионеров. Танджиро, мысленно пребывая где-то далеко в собственной затянувшейся фрустрации, изумлённо наблюдал за назойливыми усердными попытками пьянющего студента разгромить комнатный гарнитур, милостливо выданный государством для общежития ещё начиная с далёких времён его основания. Печорская мебельная фабрика, наверняка, ни в одном из своих худших кошмаров не рассчитывала, что надëжность их фанерных изделий будут проверять подобным беспощадным способом. Трещание шаткого старого корпуса шкафа становилось всё оглушительней и пронзительней, визжание суржичка Зеницу с каждой секундой приобретало феноменальный, необычайный окрас ультразвука – скручивало уши в трубочку от несносных воплей и рыданий. —Кстати говоря, праздновали мы что? – недолго думая, уточнил Камадо с радушной, ласковой улыбкой на опухшем лице. Нахмурившись, он принюхался к затхлому, тяжёлому воздуху в разнесённом помещении, шатающиеся стены которого давным-давно впитали осадок табачины от дешёвых вонючих сигарет. Тщательно стараясь выяснить какой-нибудь источник горелого смрада, внезапно зловоние спиртного перегара перебило что-то поразительно мерзкое. Обоняние Танджиро ещё с раннего детства было заметно своей умелой, чуткой остротой – вот его сознание и помутнело от резкого запаха мясных сгоревших полуфабрикатов. — Попахивает чем-то из кухни... немного горелым, чувствуете? —Ну и чё, лобешник? Так это, пельмени жариться поставил, со свининой, чтоб закусить нам было чем. – нацепив грязную кабанью маску на лохматую, разбитую от дуэли со шкафом макушку, Хашибира горделиво захохотал, со всем неимоверным усердием взявшись за стекляшку из-под недопитой водки "Пять озёр". — Благодари давай уж лучше великого Иноске Хашибиру! —Це вже найвищий ступінь канібалізму, свинота! – бедолага суржичок Зеницу не успел даже что-нибудь возразить, как раздался мощный хлопок кулака об стенку шкафа, да с таким яростным напором, что всю фурнитуру хлипких дверей шифоньера раскрутило. С жалобным вздохом блондин шлëпнулся об липкий паркет с торчащей между дощечками резино-битумной мастикой, демонстративно замолкнув и перестав хныкать и верещать. Внимания на него так и не обратили. Наступила затянутая и курьёзно неловкая пауза: зарёванный, но притихший Зеницу некоторое время находился в полуобморочном физическом состоянии. Довольный своей левой и правой сильной бицухой виновник падения трусливого студента с шифоньера продолжал безмятежно хлебать спиртное из каждой найденной целой рюмки или бутылки. Вследствие несчастного случая, Агацума безостановочно хрипел и пускал густые слюни изо рта, дрожал, истекая ледяным потом и несвязно лепетал что-то про советские детские мультфильмы. Его нога, от колена до стопы вдоль целой голени, была пугающе изогнута. Суржичок Зеницу в собственных нетрезвых галлюцинациях увидел вместо злополучного шифоньера снисходительную, жизнерадостную физиономию Мойдодыра и разрыдался. Танджиро, подсознательно испытывая некоторые опасения за целостность утвари с кухонь, решился задать ещё один вопрос, на всякий случай. —Иноске, как давно они на плите стоят? —Вечером ставил, кажется. Старуха вон моя говорит, что на медленном огне побаще сварятся. Или на слабом огне... Или на долгом огне... Не помню уж, давно это было, чё бубнить-то. – раздражённо проворчал Хашибира, пуская густой сизый дым в прозрачную стеклотару из-под спиртного, разглядывая отражение мрачноватого интерьера в блестящем под утренним солнцем горлышке. Совершенно равнодушный к последствиям собственной кулинарной деятельности, Иноске любопытно вслушивался к своему осипшему хриплому голосу, звучащему как эхо сквозь водочную чекушку. Камадо немедленно бросил растерявшийся, встревоженный взгляд на обветшалые настенные часики, изношенные годами непрерывной работы, стрелки которых монотонно и с небольшой задержкой отстукивали каждую секунду напрасно уходящего времени. Зеницу с чудовищным трудом издал изощрённый жалостливый всхлип, промямля: "Згадай моє слово, Танджиро, з цим ебланом-кабаном нам до випускного просто не дожити..." ...«Кӧкъямыс час юргис приговор моз...». Происходящая ситуация накалилась до необъяснимо критической точки, когда в комнату Танджиро, Зеницу и Иноске ворвался запыхавшийся Санеми Шинадзугава, разбуженный неимоверно спозаранку царящим вокруг обычно мирного и тихого общежития грохотом, кроме того полуголый и до одури злой, треснув дверью с нехилой суровой мощью, что и цементная шпаклëвка из-под люстры под потолком градом посыпалась, и дверной косяк наконец-то отвалился. Судя по яростно сжатым кулакам, лохматым седой шевелюре с залысиной на макушке и опухшим тёмным мешкам под глазами, он был, мягко говоря, неудовлетворëнным. —Вы что здесь опять натворили!? Дзикӧдз чайт йӧйяс али кыдзи, ёдіяс? Пожарка на улице ревёт уже быдса дас вит минут, эвакуируемся мы! Воняет не то чтобы на этаж, а на ёбаное целое общежитие! – молодой человек, гневно зарычав, стряхнул крошки побелки с угрожающе-мускулистых плеч, хватая ужратого ещё одной рюмкой водки бледнеющего Иноске за шкирку и пронзительным убийственным взглядом тëмно-фиолетовых глаз испепелил дыру вместо мозга в черепе юноши, круглую и ровную, прямо как его лысина, даже пепла на месте не оставив. — Видза оланныд, манянь! Слышишь, не? Условия здесь диктую только я. Вот нехуй было эти драные сковородки пердолить, кабанья морда! Как будто вон девок ему не хватает, чёрт поганый... Шинадзугава остервенело попытался разбудить остатки трезвых мозговых извилин из душевнобольного перепившего студента, но великий и могучий князь северной тайги Иноске Хашибира, вжавшись тоскливо острыми зубами в бутылку из-под водки, сердито пыхтел, визжал и хрюкал, беспомощно размахивая всеми исколоченными конечностями разом. Пожёванная таёжным кабаном плёнка из катушечного магнитофона омерзительно хрустнула, и виниловая кассета затрещала хрипящую паршивую концертную запись советской рок-группы "Ноль". Камадо замялся в ступоре от происходящего и совершенной неуверенности в дальнейшем, до этого беспокойно размышляв, для приличия, об лишних сковородах про запас – чистых, ну или целых, как минимум, среди кухонь общаги. Единственной, чрезвычайно увесистой и дочиста вымытой чугунной сковородой с эмалиевым покрытием, что являлось редкостно презентабельной вещью для многоразово задействованной, обычно пользовалась великолепная хозяюшка Аой Канзаки, мастерски взвешивая болючие оплеухи тунеядцам и разгильдяям, в позорное число которых целенаправленно входил Иноске Хашибира. После одного лишь мимолётного упоминания губительной кухонной утвари, от которой хлёсткие ушибы, синяки, порезы, душевные царапины и чудовищные удары по раздутому самолюбию ныли по сей день, юноша в грязной маске кабана совсем озверел, закончив хлюпать алкоголь высокой крепости в "стекляшке". Вместо этого, сумасбродной, взбалмошной мëртвой хваткой Иноске вцепился в белёсые льняные волосы Санеми, цветом напоминающие уродливую комнатную шпаклёвку, седеющие от вечной утраты мозговых нейронов на подобных, цитата: "дурной пизды ребёнков" или "лёкиник пытшпи", разгрызая лысеющий, неприятно шелудивый, но глянцевый от тщательной полировки вазелином затылок клыками. Шинадзугава взревел по-медвежьи, беспощадно и неукротимо, да так, что стены вокруг общежития трясти начало в тихом ужасе, чуть ли не вдоль всей Республики Коми накрыло деревни и посёлки буйствами таёжной природы и медвежьих повадков, даже Троицко-Печорск достигло. Но следующие поразительные обстоятельства для Танджиро, Зеницу и Иноске выглядели удивительными, неописуемыми, страшно чудными воспоминаниями – словно заново, хотя бы лишь на минуту, вернуться в жизнерадостное, безмятежное и прекрасное детство, где существовала и незабываемая жизнь при уже коснувшемся страны политическом и экономическом кризисе девяностых, и где покадровые красочные мультфильмы тёплыми летними ночами по дедушкиному или бабушкиному старенькому телевизору зачастую прокручивали, ностальгическое бесконечное удовольствие. Очередной из подобных фильмов они вживую лицезрели: вот негодующий седовласый мужчина не по-детски сильно уложил на лопатки разъярённого Хашибиру, обслюнявшего идеально ровную лысину на затылке и шевелюру по всему объёму головы Санеми, всё ещё брыкающегося и приглушённо хрюкающего из-за густых прядей белых волос во рту, вырванных с боевым кличем вдоль самого центра макушки оппонента. Следующим кадром раздаëтся чистосердечный драматичный поросячий визг, и нехилая крепкая туша дикого кабана в моменте, изо всех сил упомянутого облысевшего Шинадзугавы, вылетает знаменитым космическим полётом Юрия Гагарина 12 апреля 1961 года в 09:07 по московскому времени на ракете «Восток-1» с Байконура, но грязными ногами кверху в разбитую форточку с пьяными воплями. Жила "святая троица" на третьем этаже. Воцарилась мгновенная ужасающая гробовая тишина, однако длилась она совсем недолго. За крепким хлопком тела об мокрый после осенних дождей асфальт, покрытый чудесным ковром опавшей лиловой, золотой, багряной листвы тонких берëзок и рябин, послышались ослабевшие хныканья и затяжные рыдания суржичка Зеницу, ноющего под разбитый кровящий нос панихиду – не поймëшь даже, это от перелома голени он боязливо затрясся, словно осиновый листок, или тот уже к мертвецам причислял выпавшего из оконной рамы сожителя и за упокой чистой кабаньей души Иноске Хашибиры молился. Санеми нервно ругнулся, всё ещё на коми языке, себе под нос, пошкрябывая обгрызанный затылок, и лихорадочно ретировался куда подальше от злополучного места трагического происшествия, до тех пор, как ни Танджиро, ни суржичок Зеницу не опамятовались после межгалактического самопроизвольного вылета Иноске из третьего этажа общежития, так ещё и под восторженные рукоплескания, насмешливо скрипящие на включённом общажном кассетнике. Безустанно чумазая магнитола затянула тоскливое гитарное вступление "Человек и кошка" из той же концертной записи на плёнке. Камадо внезапно дёрнулся, закашлял от тяжёлого сизого дыма вокруг и торопливо подбежал к разбитой форточке, закрыв лицо широким манжетом-резинкой на рукаве любимой папиной олимпийки и щурясь от настигающего общежитие задымления. Высунув голову наружу, он увидел воющую оглушительно громкой сиреной пожарную автоцистерну, его испуганную младшую сестрёнку Незуко, наверняка ищущую любимого братика и его неразлучных друзей среди ещё только-только набирающейся толпы галдящих, шумящих и ворчащих недовольных заспанных студентов. Неподалёку, как раз кстати, закуривал очередную утреннюю сигарету наследственный физкультурник Гию Томиока, хладнокровно и безмятежно загружающий выпорхнувшего полётом с манерой белого голубя мира Хашибиру в увесистый багажник дедовского тарахтящего жигуля, словно Иноске был чем-то из разряда такого же спортивного инвентаря, разгружаемого им на подработке во Дворце пионеров: лыжными палками, футбольными и баскетбольными мячами или теннисными ракетками. Наверняка, разъезжая довольно зачастую среди ухабистых дорог чудного, но славного городка Воркуты по изжившему любые законодательные сроки, кстати говоря, ещё этак четыре поколения назад, водительскому удостоверению, подбитую землёй кабанью тушу студента возить, оказывается, далеко не страшно – воркутинские милиционеры и пригретое задницей местечко где-то среди временных камер "обезьянника" становятся и без того близкими друзьями, но так же тёплой, радушной ночлежкой. Редкостно отличаясь звериной телесной крепостью и фантастической, неимоверной живучестью, Иноске яростно забасил во всю хриплую грудь, как ни в чём не бывало подпевая музыкальному репертуару вышеуказанной рок-группы, как ни странно, всё ещё крепко держа возле сердца любимую "баклагу водярки". – Доктор е-е-едет–еде-е-ет сквозь сне-е-ежную равни-и-ину... Порошо-о-ок целебный лю-ю-юдям он везё-ё-ёт! – заржавелое багажное отделение резко захлопнулось, сам уставший водитель Гию Томиока спешно присел за руль на лопнутое кожаное сидение, и глухие визги и крики, заодно вместе с многоразово упомянутым физически и умственно травмированным юношей, помчались по колдобинам до отделения городского травмпункта. За любые слова Хашибира Иноске отвечал всегда по совести и честности – это вязалось по его суровым, грубым нравам таëжного человека. Магнитофон напоследок великодушно сыграл лирику из записей альбома, выплëвывая измятую кассету с заезженной царапанной плëнкой, пока отважный Танджиро вытаскивал на своём горбу из здания общежития рыдающего горемыку Зеницу Агацуму – тот всё ещё продолжал невнятно и боязливо молиться на ломаном суржике, истекать кровью из сломанного носа и нести полную чепуху про ненавистно-радостного Мойдодыра. Рухнул Камадо бордовой макушкой, покрытой оседшим из чёрного воздуха густым сизым пеплом, на худые плечи его нежной близкой подруги Канао Цуюри, милосердно и заботливо утешающей вместе с зарёванной после утренней эвакуации, но оторопелой Незуко из-за состояния последних потерпевших задымление: её брата и её друга. Неутихающий разноголосый шум и гомон на миниатюрном палисаднике возле низкого кривого забора дребезжавшего стёклами общежития сам Танджиро не попытался разбирать, всё медленно-медленно ослабевая, неспешно размякнув затёкшими после долгой беготни вдоль этажей и лестниц мышцами на любящих женских руках, окончательно потеряв сознание от тяжëлого смога в ноющих лëгких. Но знал одно, кое-что действительно важное, среди беснующихся недовольных студентов и нерасторопных отдыхающих пожарных, незадолго затушивших возгорание, прямо как из до этого пропетых строчках и про едущего куда-нибудь на работу доктора, и про снежную-снежную равнину. Выпал первый снег. ...«После этой ситуации Зеницу и Иноске пролежали в городской больнице ещё пару недель, почти до самого конца октября. Треснувшая малая берцовая кость у Зеньки срослась достаточно быстро, на удивление лечащих врачей и медсестёр. Без костылей лишь только встал на обе здоровые – сразу же на стационарный телефон в общежитие девочкам позвонил. Иноске, слава богу, отделался сильными ушибами, только и всего. Аой Канзаки сказала, что мышц у него гораздо больше, чем мозгов, раз ежедневно напивается до беспамятства, так ещё и в драки вмешивается со старшекурсниками. Но я вижу, что она тоже беспокоится за физическое состояние и здоровье Иноске, хоть и не показывает этого... Только если не гоняет его сковородкой по всему общежитию, когда тот еду из-под носа девочек таскает, либо когда Иноске керосинит по несколько суток, либо когда он дымит прямо под окнами женской комнаты... Забыл написать, этих двоих – Зеницу и Иноске – в первый же день выселили по разным палатам, так ещё и на разных концах коридора. Кроме того, они умудрились исколотить друг друга, будучи в травмированном состоянии... Этот день никогда я не забуду, оставлю в память и дату, чуть ниже.

12.10.2004, г.Воркута, общ.№1

Танджиро Камадо, 2 курс.»