Свидетель для оборотня

Следующие две недели вошли в привычку. Утром Питер просыпался и первым делом смотрел на часы. Не потому, что куда-то спешил. Просто знал: без десяти десять Стайлз уже стоит где-то в очереди в пекарне, спорит с продавщицей про свежесть круассанов и пытается угадать, какой кофе сегодня Питер захочет. Он всегда угадывал. В десять ноль-ноль дверь открывалась. Без стука. — Сегодня пятница, значит, у нас эклеры, — объявил Стайлз как-то раз, с порога разворачивая бумажный пакет так, что по комнате мгновенно разнесся запах ванильного крема и шоколада. — И кофе с карамелью для тебя, и обычный для меня, и еще я взял те самые булочки с корицей, потому что ты вчера съел мою порцию. Питер принял стакан, отхлебнул. Кофе был горячий, ровно такой, как он любил. Стайлз уже не спрашивал, просто делал. — Ты оставил булочку без присмотра, — ответил Питер. — Это была твоя ошибка. — Я оставил ее на тарелке. На своей тарелке, — Стайлз поставил пакет на стол и начал выгружать остальное. — С надписью «Стайлз» на стикере. — Ты приклеил стикер к тарелке? — Да! — Стайлз повернулся к нему с таким видом, будто это было самое очевидное действие в мире. — И ты все равно ее съел! — Значит, стикер был недостаточно убедительным. Стайлз открыл рот, закрыл, покачал головой и плюхнулся на диван. Пакет с выпечкой он прижимал к груди, как ребенка. — Ладно, проехали. Что у нас сегодня? Питер сел напротив. На столе уже лежали бумаги. Их становилось все больше с каждым днем. Стайлз приносил новые распечатки, новые списки, новые версии того, что они уже обсуждали десять раз. Он не уставал. Или уставал, но не показывал. — Вчера мы остановились на девяносто третьем годе, — сказал Питер. — Нападение на нейтральной территории. — А, да, — Стайлз потянулся за блокнотом. — Те двое из Чикаго, которые думали, что правила для них не писаны. Рассказывай. Дальше день шел по накатанной. Они пили кофе (Стайлз постоянно забывал, что его остывает, и грел в микроволновке, каждый раз удивляясь, что кофе стал невкусным). Они ели выпечку (здесь Стайлз тщательно следил, чтобы Питер не схватил лишнего без спроса). Они работали (а здесь они реально работали). Процесс отладился до автоматизма. Стайлз перебирал документы, задавал вопросы, записывал ответы в свои бесконечные блокноты. У него была целая система из цветных стикеров, закладок, каких-то только ему понятных пометок на полях. Иногда он вдруг замолкал и смотрел в одну точку. Это значило, что в голове у него крутится мысль. Питер научился не мешать. Работали они в гостиной. Когда за столом — места почти не оставалось, бумаги расползались по всем горизонтальным поверхностям. Когда на диване — тогда документы раскладывали прямо на полу, и Стайлз сидел на ковре, скрестив ноги, и периодически ругался, когда терял нужную страницу в ворохе остальных. Иногда — когда в лофте становилось слишком душно от количества информации и напряжения — выходили на балкон. На балконе Стайлз курил. Редко, только когда нервничал. Питер заметил это не сразу. В первый раз он просто не придал значения: ну, вышел человек подышать воздухом, стоит, облокотившись на перила, смотрит на город. А потом почуял запах. Легкий, едва уловимый, но волчий нос не обманешь. Сигареты были дешевые, с каким-то приторным привкусом. Стайлз говорил, что это «студенческий шик, на большее денег нет». Он курил как-то по-своему. Не затягивался глубоко, как те, кто реально зависимы, а больше держал сигарету в пальцах, стряхивал пепел, смотрел на дым. Иногда забывал затянуться, и сигарета почти дотлевала сама по себе. Питер подозревал, что дело не в никотине, а в ритуале. В том, чтобы выйти, остаться одному, дать голове проветриться. Они стояли рядом. Питер молчал, Стайлз курил и смотрел на крыши. Иногда начинал говорить: быстро, горячо, размахивая рукой с дымящейся сигаретой так, что пепел сыпался на пол. Питер слушал и думал о том, как странно устроена жизнь. Что он, Питер Хейл, которого полгорода считает чудовищем, стоит здесь с парнем, который приносит ему по утрам кофе, следит, чтобы он не забывал есть, и выходит покурить, когда мысли в голове закипают слишком сильно. В одну из таких ночей Стайлз достал из кармана маленькую баночку. Питер услышал характерный щелчок открывающейся крышки и обернулся. — Зачем ты это пьешь? — спросил он. — Ты же не больной. Стайлз замер с таблеткой в руке. Посмотрел на Питера, потом на таблетку, потом снова на Питера. — Вообще-то, именно что больной, — ответил он. Не обиженно, скорее, удивленно, что приходится объяснять. — Синдром дефицита внимания. Диагноз, рецепт, все дела. — И зачем тебе внимание? Ты и так замечаешь больше любого другого человека. Стайлз пару раз моргнул. — Это комплимент? — Это правда. — Хейл, ты, конечно, тот еще экземпляр, — Стайлз проглотил таблетку, запил остывшим кофе и поморщился. — Но спасибо. Правда. Питер не понял, за что спасибо, но уточнять не стал. Просто снова отвернулся к городу. Стайлз докурил. В этот раз сигарета почти дотлела до фильтра, пришлось бросить окурок в банку из-под газировки, которую он приспособил под пепельницу. Они вернулись в комнату, чтобы работать дальше. Через несколько дней Стайлз пришел не с пустыми руками. Точнее, с пустыми, если говорить о кофе (он забыл его в машине и пришлось возвращаться). Питер слышал, как он ругается на чем свет стоит, спускаясь в лифте обратно. Через пять минут вернулся запыхавшийся, с двумя стаканами и новым пакетом выпечки. — Забыл, — выдохнул он. — Представляешь? Иду, чувствую: чего-то не хватает. Руки легкие. Кофе нет. — Бывает. — Со мной — редко, — Стайлз поставил стаканы на стол и полез в рюкзак. — Ладно, смотри, что у меня есть. Он вытащил пачку распечаток. Большую. Листов пятьдесят, не меньше. Разложил их на столе, скинув на пол половину старых папок. Те упали с глухим стуком, но Стайлз даже не обернулся. — Смотри, — сказал он, водя пальцем по листам. — Я пробил всех, кого мы внесли в список. Каждого. До единого. Питер подошел ближе. На столе лежали страницы с именами, датами, фотографиями. Некоторые — цветные, свежие. Другие — старые, черно-белые, выцветшие, с заломами. — И что мы имеем? — Ничего, — Стайлз развел руками. — Абсолютно ничего. Все, кто мог бы на тебя зуб точить, либо мертвы, либо уехали из города хрен знает сколько лет назад, либо имеют алиби такое, что и танком не прошибешь. — То есть тупик? — То есть мы упустили кого-то, — Стайлз сел на диван, запустил пальцы в волосы. — Кто-то, кто не был твоим прямым врагом. Не конфликтовал с тобой лично. Но имел причину тебя ненавидеть. — Например? — Например, кто-то, кто потерял близкого из-за тебя. Стайлз посмотрел на него в упор. В его глазах не было обвинения, был только вопрос. — Косвенная вина. Не прямая, но для человека, который скорбит, это не имеет значения. Питер молчал. В голове что-то щелкнуло. Холодная мысль поднималась откуда-то изнутри. Он перебирал в памяти события, лица, которые мелькали и исчезали, людей, которые ушли, умерли, пропали. И вдруг остановился на одном. Имя всплыло из глубины. — У тебя есть такие? — продолжал спрашивать Стайлз. — Люди, которые могли пострадать не напрямую, а через других? Члены семей, друзья, близкие? Питер смотрел в одну точку на стене. Там висела старая фотография. Еще из дома Хейлов, которую он спас во время пожара. На ней была вся семья. Дерек стоял с краю, молодой, счастливый. Рядом с ним — девушка с длинными темными волосами. Она улыбалась в объектив, щурясь от солнца. — Пейдж, — сказал Питер. — Кто? — Девушка Дерека, — Питер перевел взгляд на Стайлза. — Она погибла много лет назад. Стайлз подался вперед, полностью готовый слушать. — Рассказывай. Питер рассказал. Он говорил долго. Про Дерека, который впервые в жизни был по-настоящему счастлив. Про Пейдж, которая не боялась оборотней и смеялась так громко, что было слышно на весь дом. Про полнолуния. Про страх Дерека, что однажды он не справится, что сорвется и поранит ее. Про свое решение. Он не оправдывался. Просто рассказывал, как было. — Я думал, что это лучшее решение для всех, — закончил он. Голос звучал ровно. — Для нее. Для Дерека. Для стаи. Эннис должен был укусить ее. Но все пошло не так. Стайлз молчал долго. Очень долго. Смотрел в окно, барабанил пальцами по колену. Питер сидел напротив и ждал. — У нее была семья? — спросил Стайлз наконец. — Родители. Они уехали из города сразу после похорон. Я не знаю, где они сейчас. — Братья? Сестры? Питер замер. Он никогда не думал об этом. Пейдж была для него просто девушкой Дерека. Красивой, живой, любящей. Она приходила на семейные ужины, помогала на кухне, спорила с Лорой о том, какую скатерть стелить на стол. Он не углублялся в ее прошлое. Не интересовался. — Не знаю, — признался он. — Надо проверить. Стайлз уже открывал ноутбук. — Имя? — Пейдж. Фамилию не помню. Дерек должен знать. — Звони Дереку. Питер посмотрел на телефон. Холодный аппарат лежал на столе. Дерек редко брал трубку, когда Питер звонил. А когда не звонил, они не разговаривали месяцами. Но если разговаривали, то ссорились. Дерек не простил. Дерек вряд ли когда-нибудь простит. — Не хочешь? — Стайлз понял без слов. Встал, достал собственный телефон и набрал номер. — Ладно, я сам. У меня с ним нормально. Он вышел на балкон, схватив из кармана куртки зажигалку. Питер слышал разговор сквозь стекло. Волчий слух никуда не денешь. Даже если очень хочется сделать потише, уши все равно работают на полную. Стайлз говорил быстро. Быстрее, чем обычно, если это вообще возможно. Слова вылетали из него очередями, накладывались друг на друга, перебивали сами себя. Питер разбирал только обрывки: «ага», «понял», «нет-нет, не он», «да я знаю, что ты к нему…», «слушай, Дерек, мне реально надо…». И при всем этом Стайлз умудрялся делать еще кучу вещей одновременно. Он прижал телефон плечом к уху, чтобы освободить руки. Правой рукой держал сигарету и жестикулировал ей так активно, что дым рисовал в воздухе какие-то замысловатые узоры. Питер специально проследил взглядом одну спираль, которая ушла куда-то вверх и растворилась в свете дня. Левой рукой Стайлз пытался удержать блокнот на перилах, но тот все время норовил соскользнуть, поэтому парень прижимал его локтем, одновременно записывая что-то ручкой, зажатой в тех же пальцах, что держали блокнот. Ручка царапала бумагу под каким-то невозможным углом, но Стайлз, кажется, даже не замечал неудобства. Он переминался с ноги на ногу, стряхивал пепел мимо банки (потому что целиться одновременно с записыванием и говорением — это уже перебор), чесал свободным мизинцем бровь, поправлял удушающий ворот футболки и при этом ни на секунду не замолкал. Питер смотрел на это и не мог отвести взгляд. Это было похоже на то, как если бы кто-то решил заставить жонглера прыгать на одной ноге, читать рэп, решать уравнение и собирать кубик Рубика одновременно. И у этого жонглера все получалось. Стайлз никогда не сидел спокойно. Даже когда просто говорил, его руки жили своей жизнью: крутили ручку, перебирали бумаги, барабанили по столу. Питер привык к этому, перестал замечать. Но сейчас, глядя на него через стекло, он вдруг увидел это со стороны. И понял, что это завораживает. Не раздражает. Не бесит. А именно завораживает. Потому что внутри у Стайлза явно работал двигатель, который не глушился никогда. И этот двигатель тащил на себе всё: разговоры, расследования, бесконечные списки, кофе по утрам, дурацкие стикеры на тарелках. И еще находил время, чтобы заметить, что Питер смотрит на вишневый пирог. Или что ему паршиво. Или что он не спал ночь. — …да, я понял… спасибо, Дерек. Правда. Стайлз сунул телефон в карман, затушил сигарету о перила (мимо банки, конечно) и обернулся. Поймал взгляд Питера сквозь стекло, улыбнулся быстро, мельком, и пошел обратно. Питер отвернулся к стене, чтобы Стайлз не увидел того, что было у него на лице. Потому что сам не знал, что там. Но что-то было. Что-то новое. — Ну все, — Стайлз влетел обратно в комнату, потирая озяпшие руки. — Фамилия — Красикева. Была. Дерек сказал, что у нее был брат-близнец. Гаррет. Он плюхнулся на диван, поджал под себя ноги и уставился в одну точку. В его голове, уже явно крутились шестеренки. Питер смотрел на него и думал о том, что только что увидел. Этот человек только что за три минуты сделал невозможное: вытянул информацию из Дерека (Дерека, который с ним, Питером, даже здороваться не хотел), записал ее, выкурил сигарету, нарисовал дымом в воздухе какую-то загогулину и при этом умудрился не уронить блокнот с перил. И сейчас он сидел, сжавшись в комок на диване, и выдавал уже готовые выводы. — Близнец, — повторил Стайлз. — Дерек сказал, Пейдж постоянно о нем рассказывала. Значит, они были очень близки. Он жил в другом городе, учился, приезжал редко, но они созванивались каждый день. Питер слушал вполуха. Смотрел на руки Стайлза, которые уже сами собой тянулись к блокноту, к ручке, к бумагам. Они никогда не останавливались. Даже сейчас, когда Стайлз, казалось бы, просто сидел и говорил, пальцы уже перебирали край пледа, крутили колпачок ручки, поправляли задранную штанину. — После смерти Пейдж родители развелись. Мать уехала во Флориду. Отец забрал Гаррета и переехал в Портленд. — Дерек знает, где он сейчас? — спросил Питер. — Не знает. Потерял контакт. Сказал, что Гаррет после похорон замкнулся, ни с кем не разговаривал. А потом просто исчез. — Брат, — медленно сказал Питер. — Брат, который потерял сестру. — И который мог решить, что ты виноват. — Я виноват. — Ты пытался помочь, — Стайлз сказал это жестко, почти зло. И посмотрел на Питера так, будто от этого зависело что-то важное. Питер вдруг поймал себя на том, что снова смотрит на него. На то, как взлохмачены волосы после ветра на балконе. На то, как горят глаза даже после бессонной ночи, после всего этого дерьма. На то, как он сжимает блокнот побелевшими пальцами, потому что ему реально важно, чтобы Питер понял. — Но Гаррет, если он не знает всей истории, — продолжил Стайлз уже тише, — если ему никто не рассказал, что на самом деле произошло… он мог решить иначе. Он мог решить, что ты убил его сестру. Питер кивнул. Где-то внутри что-то царапнуло. Не больно. Тепло. — Найди его, — сказал он. — Если сможешь. — Уже ищу. Стайлз развернул ноутбук, и Питер снова увидел этот переход. Как за секунду из уставшего, замерзшего человека он превращался в машину по обработке информации. Пальцы застучали по клавиатуре, глаза забегали по экрану, губы зашевелились: он проговаривал прочитанное про себя, чтобы быстрее усвоить. — Гаррет Красикева. Двадцать шесть лет. Последний известный адрес — Портленд, — палец ткнул в экран. — Два года назад купил билет на автобус в одну сторону до Бейкон Хиллс. — Он здесь. — Был здесь. Два года назад. А потом… — Стайлз постучал пальцем по столу. — Пусто. Никаких следов. Ни кредиток, ни регистраций, ни соцсетей. Как сквозь землю провалился. Они переглянулись. — Он не провалился, — тихо сказал Питер. — Он готовился. — Ну конечно, — Стайлз кивнул. — Изучал тебя. Следил. Планировал. — А теперь убивает. — У нас есть имя, — Стайлз закрыл ноутбук. Впервые за вечер его руки замерли и теперь лежали на крышке ноутбука неподвижно. — Есть мотив. Есть примерное понимание, что он здесь. Осталось найти доказательства. — И его самого. — И его самого, — Стайлз убрал ноутбук в рюкзак. — Завтра начнем копать глубже. Пробить отца, старые связи, возможные контакты в городе. Если он здесь два года, он должен был где-то жить, с кем-то общаться. — Если он оборотень, он мог скрываться. — Мог. Но не вечно. Все оставляют следы. Питер кивнул. Стайлз собрал вещи, закинул рюкзак на плечо. У двери остановился, помялся. Смотрел на Питера и молчал. Так долго, что стало неловко. — Питер, — сказал он наконец. — Да? — Ты не виноват. Питер смотрел на него. На этого человека, который только что выкурил сигарету на балконе, записывая информацию локтем, потому что руки были заняты. Который за три минуты сделал то, на что у Питера ушли бы годы. Который сейчас стоял в дверях с рюкзаком на плече и смотрел на него так, будто это правда важно. — Я знаю, тебе плевать на мое мнение, — Стайлз говорил быстро, как всегда, когда нервничал. — Знаю, ты сам для себя все давно решил. Но я скажу: ты не виноват. Ты пытался сделать как лучше. Оно пошло не так. Такое бывает. Питер молчал. Потому что внутри вдруг стало тесно. От чего-то, чему он не мог подобрать названия. — Ты вообще слушаешь, когда тебе говорят хорошие вещи? — Стайлз усмехнулся, но как-то мягко. — Ладно, не отвечай. Спокойной ночи, Хейл. Завтра с утра начнем. И не вздумай без меня копать, я все равно узнаю. — Каким образом? — У меня свои методы, — Стайлз подмигнул и вышел. Дверь закрылась. Питер остался один. Он подошел к окну, посмотрел на улицу. Фонари горели тусклым жёлтым, лужи блестели после дождя. Через минуту из-за угла выехал джип Стайлза. Чихнул выхлопами и коротко мигнул фарами прощальным сигналом. Как и каждую прошлую ночь. Питер смотрел, как красные огни исчезают за поворотом. В лофте еще держался слабый запах табака. Питер раньше думал, что ненавидит запах дешевых сигарет. А теперь поймал себя на мысли, что привык. И что если бы Стайлз не курил, чего-то не хватало бы. Потом перевел взгляд на стол, заваленный бумагами. На пустые стаканы из-под кофе. На пакет с остатками выпечки, которую Стайлз купил для него, Питера. Впервые за долгие годы он подумал, что, возможно, не все потеряно.

***

Следующее утро выдалось тяжелым. «Тяжелым» — это еще, на самом деле, мягко сказано. Если по факту, утро было отвратительным, мерзким, и с ним явно что-то случилось по дороге из ночи. Оно приползло слишком рано, серое, моросящее, и застряло где-то между вчера и сегодня, не давая мозгу нормально функционировать. Стайлз пришел в половине одиннадцатого. Впервые за три недели он опоздал. Питер сначала просто краем глаза отмечал время, потом начал поглядывать на часы специально, потом поймал себя на том, что прислушивается к каждому шороху в коридоре. И от этого стало даже неловко. Потому что он не должен был ждать. Не должен был вслушиваться. Не должен был замирать каждый раз, когда лифт останавливался на этаже. Но он замирал. И это бесило. Когда дверь наконец открылась, Стайлз не вошел, нет. Он ввалился с такой грацией, будто его сюда центрифугой вытолкнуло. В глазах — мутная пелена, под ними — темные круги, такие глубокие, будто их краской нарисовали. Волосы торчат во все стороны дикими сосульками, куртка нараспашку, а футболка надета задом наперед. Он это заметил, только когда уже переступил порог. — Да твою ж… — выдохнул Стайлз, глянул вниз и замер. В руках у него были два стакана с кофе. И если начать переодеваться прямо сейчас, кофе полетит на пол. Это он понимал даже своим затуманенным мозгом. Он постоял секунду, тупо глядя на свою футболку. Потом медленно, очень аккуратно, как сапер на минном поле, наклонился и поставил стаканы на пол. Прямо у порога. Потом выпрямился, стянул куртку, бросил ее куда-то в сторону (потом найдет, если повезет) и дернул футболку, пытаясь перевернуть ее прямо на себе. Руки тряслись, он никак не мог попасть в рукава, голова застряла в вороте, и на секунду Питеру показалось, что сейчас футболка просто порвется от этого дерганья. — Помочь? — спросил Питер. — Не надо, — донеслось из-под ткани. — Я справлюсь. Я взрослый самостоятельный человек. Судя по звукам, взрослый самостоятельный человек боролся с футболкой не на жизнь, а на смерть. Наконец голова показалась на свет, руки нашли рукава, и Стайлз предстал перед Питером в уже нормально надетой одежде. Растрепанный, красный, сбившийся. — Готово, — объявил он. Поднял стаканы с пола и, не говоря ни слова, пошорхал к дивану. — Ты выглядишь ужасно, — сказал Питер. Без злорадства. Просто отметил очевидное. Но, несмотря на внешний сарказм, внутри что-то неприятно, тревожно кольнуло. — Спасибо, — выдохнул Стайлз и рухнул на диван. Именно рухнул. Не сел, не опустился, а просто сложился пополам и упал, будто ноги отказали ему в этот самый момент. Диван грустно скрипнул, принимая эту ношу. — Ты тоже прекрасен, — голос у Стайлза был глухой. Он говорил в потолок, даже не открывая глаз. — Мы прекрасная пара. Всем на зависть. — Кофе прольешь, — заметил Питер. Он смотрел, как стаканы в руках Стайлза выполняют опасные пируэты. Еще чуть-чуть — и на светлом ковре появились бы свежие пятна. Питер уже прикидывал, как будет оттирать, и злился на себя за то, что думает об этом. — Не пролью, — Стайлз даже не пошевелился. — Я профессионал. У меня черный пояс по ношению кофе в состоянии аффекта. Он кое-как наклонился вперед, пытаясь поставить стаканы на столик. Промахнулся мимо подставки сантиметров на десять, но стаканы каким-то чудом устояли. Видимо, просто повезло. Краем одного из них Стайлз задел папку с бумагами, и та съехала на пол с тихим шлепком. Да и плевать Стайлзу на нее было, если честно. — Я не спал всю ночь, — сообщил он, снова откидываясь на спинку. — Думал. — О чем? — О том, что мы влипли. Стайлз закрыл глаза. На секунду показалось, что он вырубится прямо так: сидя, в мятой футболке, с волосами, которые уже начали жить своей собственной жизнью, отдельно от головы. Но нет. Он заговорил снова, тихо и устало, и в этом голосе Питер услышал то, чего раньше не слышал никогда: настоящую усталость. — Кортес не дура. Я почитал ее дела. Она таких, как мы, на завтрак раскалывала и даже не морщилась. У нее статистика — девяносто процентов раскрываемости. Девяносто, Питер. — Я умею считать. — Вот и посчитай, — Стайлз приоткрыл один мутный глаз. — Она рано или поздно проверит архив. А если проверит — поймет, что это просто бумажки. Красивые, настоящие, но бумажки. Да и нет там никакой курсовой. Один лишь декан ждет мою гениальную работу про семью Хейлов, которую я даже не начал писать и, если честно, не особо-то и собираюсь. — Ты сам это придумал. — Я много чего придумал, — вздохнул Стайлз, и в этом вздохе было столько всего, что Питер на секунду задержал дыхание. — Но против системы не попрешь. Если она захочет копнуть глубже — копнет. И найдет. Питер сел напротив. Он тоже не спал. Всю ночь лежал, смотрел в серый потолок и перебирал варианты. Думал о Гаррете. О том, что время утекает сквозь пальцы быстрее, чем вода. О том, что Стайлз влип во все это из-за него. Из-за того, что случилось много лет назад. Из-за его ошибок. Из-за его вины. И от этого внутри разрасталось ужасно неприятное чувство. — Что говорит мистер Стилински? — спросил Питер. — Отец ничего не сможет сделать, если она полезет глубоко. Стайлз открыл глаза и посмотрел на Питера усталым, но цепким взглядом. — Он будет пытаться. Он хороший отец. Он будет рыть землю и договариваться, и, может, даже орать на них. Но против ФБР с ордером он бессилен. Там другие правила, другие люди и другая весовая категория. — И что ты предлагаешь? — Найти Гаррета раньше, чем Кортес найдет нас. Питер развел руками. Жест получился резче, чем он планировал. — И как ты предлагаешь это сделать? Под окнами ФБР, без доступа к базам, без возможности легально копать? Нам даже запрос в архив сделать нельзя, всё отслеживается. — Нелегально. Питер замер. Медленно приподнял бровь. Он знал, что этот жест бесит Стайлза. Тот говорил, что Хейл выглядит как его профессор, когда слышит особо глупый ответ (или когда Стайлз просто открывает рот). Но сейчас парень и бровью не пошевелил. Просто смотрел. — Поясни. Стайлз сел. Это был долгий процесс. Сначала он приподнялся на локтях. Затем замер, пережидая, пока комната перестанет вращаться, а, судя по его туманному взгляду, вращалась она знатно. Потом снова приподнялся. Потом наконец принял вертикальное положение. Со стороны казалось, что это стоило ему последних сил. Питер видел, как побелели костяшки, когда Стайлз вцепился в подлокотник. Он потянулся к рюкзаку. Рюкзак валялся на полу, куда Стайлз его и бросил. Пришлось тянуться, почти падая с дивана. Питер дернулся помочь, но Стайлз уже выудил потрепанный блокнот. Блокнот был страшный. Питер видел его раньше, но все равно каждый раз удивлялся. Судя по толщине и количеству исписанных страниц, там помещалась вся история Бейкон Хиллс за последние лет пятьдесят. Плюс пара соседних городов. Плюс личная жизнь Стайлза. Плюс, кажется, рецепты. — У меня есть знакомый, — сказал Стайлз, листая страницы. Пальцы дрожали, бумага шуршала. — Хакер. Питер посмотрел на него. — Не смотри на меня так. Я серьезно. — Я смотрю на тебя с любопытством, — Питер сложил руки на груди. — Это разные вещи. — Не обманывай меня, я и так устал, — Стайлз нашел нужную страницу и ткнул пальцем в какой-то номер, обведенный жирным кружочком. Кружочек был обведен раз пять, наверное, чтобы не потерять. — Вот. Его зовут Макс. — Хакер Макс. — Да, смейся, — Стайлз поднял на него взгляд. — Он должен мне. Не спрашивай, откуда я его знаю. Это долгая история, включающая ограбление, которое не было ограблением, и девушку, которая оказалась не девушкой, и три дня в мотеле на границе с Мексикой. Я потом долго отмывался от этой истории. В прямом смысле. И в переносном, кстати, тоже. — Я не спрашиваю. — И правильно, — Стайлз кивнул, и кивок получился дерганым, нервным. — Короче, Макс может пробить Гаррета по закрытым каналам. Военным, медицинским, любым. У него доступ к таким базам, о которых ФБР даже не мечтает. Он в свое время в Пентагон лазил. Не для денег, а чисто ради интереса. Сказал, что скучно было. — И ты доверяешь этому знакомому? Стайлз задумался. По-настоящему. На несколько секунд завис, глядя в одну точку. Питер видел, как его пальцы теребят ленту-закладку блокнота. — Настолько, насколько можно доверять хакеру, который сидел за взлом системы Пентагона, — ответил он наконец. — Он не сдаст. Во-первых, у него свои счеты с законом. Если его вычислят, ему добавят срок. А он не хочет. Во-вторых, если он меня сдаст, я расскажу кое-кому про те три дня в мотеле. Ему будет стыдно. Очень стыдно. — А «в-третьих» есть? — Есть. В-третьих, он просто хороший парень, — Стайлз пожал плечами. — Ну, для хакера. Для человека, который взламывал Пентагон, у него удивительно правильные представления о дружбе. Питер молчал. Смотрел на Стайлза, на его темные круги, на блокнот, на номер, обведенный кружочком. И думал. Идея была рискованной. Очень. Если ФБР отследит контакты, если выйдут на Макса, Стайлзу грозит еще больший срок. За соучастие, за организацию, за связь с преступником. За то, что вообще влез в это расследование. Влез из-за него. И от этой мысли внутри все сжималось. Но другого выхода не было. — Делай, — сказал Питер. Стайлз моргнул. — Правда? — Правда. — Ты не будешь меня отговаривать? Говорить, что это опасно, что я подставляюсь, что мы должны действовать по правилам? — А мы по правилам действуем? — Ну… не совсем. — Тогда делай. Стайлз посмотрел на него долгим взглядом. Что-то в этом взгляде было, чего Питер не сразу понял. А затем разглядел там теплое понимание. И усталость. И благодарность, спрятанную глубоко, чтобы не показывать. И еще что-то: может быть, удивление. Что ему не говорят «нет». Что ему доверяют. — Только осторожно, — добавил Питер. — Я всегда осторожен. — Врешь. — Немного, — Стайлз усмехнулся уголками губ. Устало, но искренне. — Ладно, много. Но в этот раз постараюсь. Обещаю. Он уже набирал сообщение. Пальцы летали по экрану с такой скоростью, что Питер засомневался: человек вообще способен так быстро печатать? Хотя после вчерашнего на балконе Стайлзу нужно сильно постараться, чтобы удивить его еще больше. Вчера он умудрился одновременно писать в блокноте, курить и говорить по телефону, зажав его плечом. Сегодня просто печатал. Отдыхал, видимо. — Что ты ему пишешь? — Кодовую фразу, — Стайлз не отрывался от экрана. Глаза бегали по строчкам, губы шевелились. — У нас есть система. Я пишу «погода в Мексике», он понимает, что дело срочное. Потом имя, он начинает искать. Деньги перевожу через крипту, чтобы не светиться. — У тебя есть крипта? — У меня есть друг с криптой. Питер покачал головой. — Ты не перестаешь меня удивлять. — Это комплимент? — Констатация факта. — Принимается. Стайлз отправил сообщение и отложил телефон. Экран погас, но он все еще смотрел на него, будто ждал ответа прямо сейчас, будто надеялся, что телефон зажужжит немедленно. Потом перевел взгляд на Питера. — Если всё получится, через несколько дней у нас будет адрес. Или хотя бы примерное место. — А если не получится? — Тогда будем думать дальше, — Стайлз откинулся на спинку дивана. — У меня есть еще пара идей. И пара знакомых. И еще один парень, который должен мне с тех пор, как я вытащил его из передряги в Лас-Вегасе. Не спрашивай. — Я и не спрашиваю. — И правильно, — Стайлз закрыл глаза. — Подожди, я посижу так минуту. Просто посижу. Глаза болят. Свет, наверное, слишком яркий. — Сейчас осень. За окном серо. — Значит, у меня в голове слишком ярко. Питер поднялся. Подошел к выключателю и убавил свет. В комнате стало полутемно, мягко и тихо. Только торшер в углу горел теплым оранжевым, и этот свет падал на Стайлза, создавая мягкие тени на его лице. — Спасибо, — пробормотал Стайлз, не открывая глаз. — Есть хочешь? — Не могу. Кофе выпил литра два. Если я сейчас что-то съем, меня вывернет. — Бутерброд? — Питер. — Что? — Я сказал: не могу. — Просто бутерброд. С сыром. Стайлз приоткрыл один глаз. — Ты пытаешься меня накормить? — Я пытаюсь сделать так, чтобы ты не умер от истощения до того, как твой хакер пришлет ответ. — Заботливый, — усмехнулся Стайлз. — Кто бы мог подумать. Питер не ответил. Просто пошел на кухню, достал хлеб, сыр, сделал бутерброд, налил воды и вернулся. — Ешь. Стайлз сел. Взял бутерброд. Посмотрел на него так, будто видел в первый раз. Будто ему никогда в жизни никто не делал бутербродов просто так. — Ты правда это сделал? — Это бутерброд, Стайлз. Это не подвиг. — Для тебя — подвиг, — Стайлз откусил кусочек и прожевал. — О, нормально. Даже вкусно. — Я умею готовить бутерброды. — Ты много чего умеешь, оказывается. Они помолчали. Стайлз жевал, Питер сидел напротив и смотрел в окно. Дождь все еще моросил. Капли стекали по стеклу, собирались в ручейки, убегали куда-то вниз. Одна капля застряла на середине, долго дрожала, потом все-таки сорвалась и догнала остальных. — Питер. — М? — Спасибо. За… ну, за бутерброд. Питер повернулся к нему. — Ты мой партнер, — сказал он. И почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. — Партнеров кормят. — Даже таких проблемных? — Особенно таких. Стайлз доел бутерброд, запил водой. Поставил стакан на столик, рядом с недопитым кофе, и взглянул на телефон. Экран был темным. — Я посижу еще немного, ладно? — спросил он тихим, почти виноватым голосом. — Можно я просто посижу здесь? У меня такое чувство, что если я сейчас поеду домой, то разобьюсь по дороге. — Сиди. — Я не помешаю? — Ты никогда не мешаешь. Стайлз смотрел на него. Долго. Очень-очень долго. В его взгляде было столько всего, что Питер на секунду забыл, как дышать. Потом парень кивнул, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Через пять минут он уже спал. Питер сидел напротив и смотрел, как ровно вздымается грудь, как подрагивают веки. Снилось, видимо что-то. Пальцы на руках иногда вздрагивали, губы еле заметно шевелились. На коленях у Стайлза все еще лежал блокнот. Питер осторожно забрал его и положил на стол. Из книжки выпало несколько разноцветных стикеров, один улетел под диван. Питер решил, что достанет потом. Затем накрыл Стайлза пледом. Шерстяным, мягким, который обычно лежал на спинке кресла и был чуть ли не дырявым от вечной трепки Стайлза. Парень во сне поежился, зарылся носом в край, вдохнул запах шерсти и задышал глубже, ровнее. Одна рука свесилась с дивана, кончики пальцев коснулись пола. Питер подумал, что неудобно же, но будить не стал. Питер вернулся в кресло, взял книгу, открыл, но не читал. Сидел и смотрел, как Стайлз спит. Как свет от торшера падает на его лицо, делая тени мягче. Как он поджимает под себя ноги, даже во сне пытаясь согреться. Как расслабляются пальцы, которые еще несколько минут назад дрожали так, что стакан в них ходил ходуном. Питер отложил книгу, вновь подошел к дивану и аккуратно поправил уголок пледа. Стайлз что-то пробормотал, но не проснулся. Питер постоял секунду. Потом наклонился. Он поцеловал Стайлза в лоб. Коротко. Нежно. Просто потому что захотелось. Потому что можно. Потому что внутри разливалось что-то теплое и очень странное, для чего он не мог найти названия. А затем вернулся в кресло. И впервые за долгое время смог вернуться к чтению.

***

Три дня они жили в режиме ожидания. Если слово «жили» вообще применимо к состоянию, когда ты каждую минуту проверяешь телефон и вздрагиваешь от каждого шороха за дверью. Когда сон превращается в какую-то насмешку: вроде закрываешь глаза, а мозг все равно работает, перебирает варианты, рисует картинки, от которых просыпаешься в холодном поту. Стайлз приходил утром ровно в десять. Теперь уже без кофе. Он перестал его покупать по дороге, потому что кофе остывал, пока они сидели и тупили в бумаги. Пил тот, что был в лофте. Теперь уже без сахара, потому что Питер случайно купил какой-то «неправильный», и Стайлз решил, что «это судьба, надо привыкать к горькому, как к жизни». Питер подозревал, что Стайлзу просто лень было сходить в магазин за подходящим, но спорить не стал. Стайлз делал вид, что работает с архивом. Перекладывал бумаги с места на место, делал пометки в блокнотах, строчил что-то на полях. Иногда даже открывал ноутбук и тыкал пальцем в клавиши с таким видом, будто писал гениальный научный труд. Но на самом деле каждые пять минут его рука тянулась к телефону. Экран загорался, гас, загорался снова. Стайлз смотрел на уведомления — реклама, напоминания, спам, — вздыхал и убирал телефон в карман. Питер уже выучил этот ритуал. — Он сказал «скоро», — повторял Стайлз каждый раз, когда Питер поднимал вопросительную бровь. — У хакеров свое понятие скоро. Это может быть час, а может быть неделя. У них там свой часовой пояс. — Я понял, — отвечал Питер. И они снова замолкали. Питер пытался читать. Книги лежали раскрытыми на тех же страницах, что и три дня назад. Он перечитывал одни и те же абзацы по десять раз, но мысли разбегались, цеплялись за окно, за серый седан под домом, за фигуры Кортес и Морриса, которые сменяли друг друга каждые восемь часов. Им даже смену привозили, заметил Питер. Какой-то парень в таком же строгом костюме приезжал на такой же серой машине, привозил термосы с кофе и бумажные пакеты с едой. — Они тут надолго, — заметил Стайлз в конце второго дня. Он стоял у окна, чуть отодвинув штору, и смотрел вниз. Питер подошел, встал рядом. Вдвоем они наблюдали, как Кортес разворачивает какой-то бутерброд. — Обустраиваются, — Стайлз кивнул на машину. — Смотри, у них даже плед появился на заднем сиденье. — Может, предложим им чай? — съязвил Питер. — Не надо. Они подумают, что мы подлизываемся. Или что мы нервничаем. А мы не нервничаем. Мы абсолютно спокойны. — Абсолютно. — Мы вообще уравновешенные люди. — Я оборотень. — И оборотень тоже уравновешенный. Стайлз отвернулся от окна, прошел на кухню, налил себе чай. Тот самый, с ромашкой, который теперь стоял в шкафчике на видном месте. — Знаешь, — сказал он, грея руки о кружку, — я тут подумал. Если мы переживем это, надо будет написать книгу. — Книгу? — Да. «Как выжить, если на тебя охотится ФБР, убийца и собственное прошлое». С иллюстрациями даже можно. — Кто будет иллюстрировать? — Ты. Ты рисуешь? — Нет. — Жаль. Придется нанимать профессионала. Стайлз вымученно улыбнулся. Питер заметил, что за эти три дня он похудел. Щеки впали, кофа побледнела так, что черные родинки на ней стали выглядеть почти болезненно. Под глазами круги стали еще темнее, если это вообще возможно. И двигался он медленнее, будто каждое движение требовало усилия. — Ты спишь? — спросил Питер. — Ага. — Не ври. — Ну, немного, — Стайлз пожал плечами. — Пару часов за ночь. Организм уже привык, он у меня тренированный. Я в школе вообще мог неделями не спать, если надо было к экзаменам готовиться. — Это не экзамены. — Знаю, — Стайлз отхлебнул чай. — Но организм не различает. Для него стресс — есть стресс. Питер заметил и другое. Стайлз стал чаще выходить на балкон. В первый день, после того как они отправили запрос Максу, он курил раза три. На второй — уже пять. А сегодня, до вечера, наверное, раз семь сбегал. Возвращался каждый раз с одним и тем же выражением лица: раздраженным, усталым, чуть виноватым. И каждый раз садился подальше, чтобы Питер не чувствовал запах. Как будто это могло помочь. Волчий нос — он волчий нос и есть. — Ты чаще стал курить, — сказал Питер как-то, когда Стайлз вернулся с балкона в очередной раз. — А? — Стайлз замер, не ожидал. — Да нет, как обычно. — Я считал. Семь раз за день. Это не «обычно». Стайлз посмотрел на него странно. Не зло, не раздраженно. Удивленно, что ли. — Ты считал? — Я все считаю. — Жутковато, — Стайлз усмехнулся, но усмешка вышла кривая. — Ладно. Просто нервничаю. А курить меньше не могу, тогда вообще взорвусь. Так хоть руки заняты. Питер хотел сказать что-то про здоровье, про легкие, про то, что это тупо. Но промолчал. Потому что сам не спал ночами и сам готов был на что угодно, лишь бы отвлечься от мыслей о Гаррете и Кортес и о том, что время уходит. На третий день, ближе к вечеру, солнце уже начало клониться к закату. Седан ФБР сменил хозяина. Моррис уехал, Кортес осталась. Сидела в машине, читала что-то в планшете, иногда поднимала глаза на окна лофта. Стайлз сидел на диване с ноутбуком, делая вид, что работает. Питер стоял у окна, пил кофе и смотрел, как тени от деревьев становятся длиннее. И тут телефон Стайлза пискнул. Сначала просто пискнул. А потом разразился целой серией сигналов. Сообщения сыпались одно за другим, экран загорался и не гас. Стайлз замер. Посмотрел на телефон. Посмотрел на Питера. Снова на телефон. — Ну? — не выдержал Питер. — Сейчас, — Стайлз схватил телефон. Пальцы дрожали, когда он вводил пароль. — Сейчас, сейчас… Он уставился в экран. Глаза забегали по строчкам со скоростью света. Питер видел, как меняется его лицо: сначала надежда, потом удивление, потом что-то непонятное. — Есть! — выдохнул Стайлз. — Макс скинул всё. Всё-всё-всё. Питер подскочил к дивану быстрее, чем позволяло человеческое тело. Оборотень все-таки. Сел рядом, заглянул в экран через плечо Стайлза. Так близко, что чувствовал запах человека: смесь ромашки и табака. — Что там? Стайлз поднял голову. Выражение лица у него было странное, абсолютно нечитаемое. — Гаррет Красикева, — зачитал он. — Двадцать шесть лет. Он пролистывал сообщения, зачитывая самое нужное вслух. Голос звучал ровно, но Питер слышал напряжение. — После смерти сестры уехал с отцом в Портленд. Отец умер пять лет назад. Сердечный приступ, скорая не успела. — Дальше. — Дальше интереснее, — Стайлз пролистнул вниз. — Гаррет женился через два года после смерти отца. Жену звали Эмма. Они были вместе три года, а потом произошла автокатастрофа. Два года назад. Эмма погибла на месте. Питер молчал. Стайлз листал дальше. — И вот здесь самое интересное, — он развернул телефон, показывая Питеру экран. — После смерти жены Красикева исчез из поля зрения. А полгода назад засветился снова. Покупал компоненты для магического ритуала. Дорогие, редкие, через подставных лиц. Наш с Максом общий знакомый пробил поставщиков. Он подтвердил, что это именно то, что нужно для обращения. — Ритуал, — тихо сказал Питер. — Он стал оборотнем через ритуал. — Да. Не укус сделал его оборотнем, а магия. Кто-то ему помог или он сам нашел способ, — Стайлз покачал головой. — Чтобы сравняться с тобой. Питер смотрел на экран. В сообщениях мелькали строки со старыми данными. Обычный человек. Обычная жизнь. Обычная трагедия, которая сломала всё. — Покажи фото, — просил он. Стайлз пролистнул вверх и развернул экран. На фотографии был мужчина, выглядящий сильно старше своих лет. Волосы с ранней проседью, усталые глаза, никаких особых примет. Обычное лицо. Таких тысячи в любом городе. Стоят в очереди в супермаркете, пьют кофе в закусочных, читают книжки в парке. — Я думал, он будет другим, — сказал Питер. — Каким? — Страшным. Чудовищем, — Питер покачал головой. — А он просто… человек. — Который потерял всё, — Стайлз убрал телефон. — Сначала сестру. Потом отца. Потом жену. И каждый раз он видел в этом твою вину. — Я не убивал его жену. — Знаю, — Стайлз закатил глаза. — Но он мог решить иначе. Когда человек в горе, он ищет, на кого свалить боль. Ты был удобной мишенью. Питер смотрел в окно. Кортес сидела в машине, читала что-то в планшете. Интересно, догадывается ли она, как близко они сейчас к разгадке? Как мало времени у них осталось? Стайлз откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Плед, в который он закутался еще утром, сполз с плеч. Питер машинально поправил его, накрыл обратно. Стайлз даже не заметил. Или сделал вид. — Я, кажется, начинаю ее уважать, — сказал он, не открывая глаз. — Это плохой знак. — Почему? — Потому что обычно я уважаю только тех, кто меня почти поймал, — он усмехнулся. — А она реально близко. Если бы не Макс, она бы нас сделала. — Ты параноик. — Я реалист, — Стайлз открыл один глаз и посмотрел на Питера. — Реалист с параноидальным уклоном. Есть разница. — Какая? — Параноик боится того, чего нет. А я боююсь того, что есть. Это просто опыт. Питер хмыкнул. Они помолчали. За окном стемнело окончательно. Кортес в машине включила свет в салоне, читала дальше. Иногда поднимала глаза на окна, но без интереса, просто проверяла, что никто не сбежал. — Что дальше? — спросил Питер. — Дальше мы должны его найти, — Стайлз сел, поправил плед. Голос звучал устало, но твердо. — И поговорить. — Поговорить? — Питер усмехнулся. — Ты серьезно? — А что ты предлагаешь? Убить его? Стайлз посмотрел на него в упор. В глазах не было злости, только настоящий, честный вопрос. — Он убил восемь человек, Питер. Восемь. Если мы просто убьем его, это ничего не решит. Его нужно остановить. И если есть шанс сделать это без новой крови… — Он не остановится, Стайлз, — Питер покачал головой. — Я знаю каково это. Он слишком долго шел к этому. Слишком много потерял. Месть — это единственное, что у него осталось. — Может быть, — Стайлз пожал плечами. — Но надо хотя бы попробовать. Питер смотрел на него. На этого странного, взъерошенного парня, который сидел на диване, закутавшись в плед, с телефоном в руках, с темными кругами под глазами, и говорил про то, что надо попробовать. Что всегда есть шанс. Что даже убийцу можно остановить словами. — С тобой невозможно спорить, — сказал Питер. — Я знаю, — Стайлз улыбнулся. — Мне говорили. Он посмотрел на телефон. Экран погас, но он все еще сжимал его в руке. — Завтра начнем искать. Сегодня уже поздно. И я устал. Реально устал, Питер. Не могу больше. — Отдыхай. — А ты? — Я посижу. Посмотрю. Стайлз кивнул. Откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. — Разбуди, если что. — Разбужу. Через минуту дыхание стало ровным. Стайлз спал.

***

Прошло еще два дня. Два дня в режиме активных поисков. Два дня кофе, который они пили литрами, пока вкус не перестал что-либо значить. Два дня ромашкового чая по вечерам. Стайлз заваривал его сам, грел руки о кружку и смотрел в одну точку. Два дня серого седана под окнами, который уже стал частью пейзажа. Кортес и Моррис менялись по расписанию. Питер уже выучил их график: в восемь утра приезжал Моррис, свежий, выбритый, с термосом в руках. Кортес заступала в четыре дня и сидела до полуночи. А в двенадцать ночи приезжал кто-то третий. Питер видел его пару раз, молодой парень, почти мальчишка, который всю смену читал что-то в телефоне и даже не смотрел на окна. Стайлз теперь курил. Много. Питер заметил это в первый же день после новостей от Макса. Стайлз сидел над распечатками, разложенными на полу, с карандашом в руке, и вдруг вскочил, бросил карандаш на диван и ушел на балкон. Вернулся через пять минут, пахнущий дымом, сел обратно, взял карандаш и продолжил как ни в чем не бывало. Через час повторилось. Потом еще раз. К вечеру Питер сбился со счета. Он вообще перестал считать, потому что это было бессмысленно: Стайлз выходил на балкон каждый раз, когда в его голове что-то заклинивало. А заклинивало там постоянно. На второй день Стайлз курил уже пачками. Питер видел, как он достает новую сигарету, прикуривает, делает пару затяжек, тушит, не докурив, и через десять минут закуривает снова. Пепельница — старая банка из-под газировки, которую Стайлз приспособил для этого, — наполнялась быстрее, чем они успевали ее опустошать. — Ты бы хоть ел что-то, — сказал Питер, когда Стайлз в очередной раз вернулся с балкона и рухнул на диван. — А не только дымом питался. — Я ем, — огрызнулся Стайлз, но беззлобно, скорее, по привычке. — Я булку утром съел. — Это было вчера. — Вчера? — Стайлз задумался. — А, ну да. Ладно, потом. Он уткнулся в бумаги, и Питер понял, что спорить бесполезно. Он просто пошел на кухню, сделал бутерброд, принес и молча положил перед Стайлзом. Тот посмотрел на него удивленно, но взял. Съел. Даже не заметил, наверное. На третий день Питер поймал себя на том, что считает не только выходы на балкон, но и затяжки. Он сидел в кресле с книгой, которую не читал, и краем глаза следил за Стайлзом. Тот выходил на балкон, закуривал, делал ровно семь затяжек — Питер специально посчитал — тушил сигарету о перила (мимо банки, конечно), возвращался. Через сорок минут повторялось. — Семь затяжек, — сказал Питер, когда Стайлз вернулся в очередной раз. — Что? — Ты делаешь семь затяжек и тушишь. Потом через сорок минут снова. Стайлз замер. Потом усмехнулся, но усмешка вышла хмурой. Он опустился на диван, закутался в плед, пахнущий табаком, и уставился в карту. — Просто нервничаю, — сказал он тихо. — Если я не буду курить, я начну орать. Или бегать по кругу. Или биться головой об стену. Курение — это меньшее из зол, поверь. Питер поверил. Не потому, что Стайлз был убедителен. А потому, что чувствовал, что если бы не Стайлз, он бы делал то же самое. — Только не сгори, — сказал Питер. — Я постараюсь. — И пепел стряхивай в банку. Не на перила. — Я стараюсь. — Плохо стараешься. Стайлз фыркнул, но кивнул. К вечеру третьего дня Питер заметил, что Стайлз стал выходить на балкон реже. Не потому, что успокоился, наоборот, он выглядел еще более дерганым. Просто он, кажется, начал себя сдерживать. Сидел на диване, сжимал в пальцах карандаш так, что костяшки белели, смотрел в одну точку, и Питер видел, как ему хочется вскочить и убежать. Но он не вскакивал. Терпел. — Ты чего? — спросил Питер. — А? — Сидишь как на иголках. Стайлз дернул плечом. — Решил, что меньше надо. А то скоро легкие выплюну. И потом, Макс уже все прислал, надо работать, а не по балконам шастать. Питер смотрел на него. На то, как Стайлз сжимает карандаш. На то, как подрагивают пальцы. На то, как он то и дело косится на дверь на балкон, но не встает. — Иди, — сказал Питер. — Что? — Иди покури. Я посмотрю твои записи. Стайлз удивленно посмотрел на него. — Ты серьезно? — Я серьезно. Ты все равно ничего не соображаешь, пока сидишь и дергаешься. Иди, выдохни, потом вернешься. Стайлз хотел возразить, но передумал. Встал, вышел на балкон. Вернулся через пятнадцать минут, уже чуть спокойнее, хотя все равно дерганый, и сел на диван. — Спасибо, — буркнул он, не глядя. Питер кивнул. Он снова взял книгу. И снова не читал. Смотрел на Стайлза, который перебирал распечатки, делал пометки, шевелил губами, проговаривая что-то про себя. Смотрел и думал о том, что впервые за долгое время ему есть, кого жалеть. И это чувство было странным, непривычным, но почему-то не раздражало.

***

— У агента Морриса наверняка есть блокнот наблюдений, — рассуждал Стайлз на четвертый день. Он сидел на диване, жевал булочку с корицей и смотрел в щель между шторами. Булочка была вчерашняя, но Стайлзу было все равно: он ел всё, до чего мог дотянуться, когда нервничал. Лишь бы не курить. — Он записывает, во сколько мы встаем, когда выключаем свет, сколько раз я хожу в туалет. У них там целые отчеты. «Объект Стилински посетил уборную четыре раза за день. Подозрительно. Вероятно, нервничает». — Ты серьезно? — Абсолютно, — Стайлз откусил еще кусок. — Я однажды видел такое в кино. У них там все по науке. Они даже замеряют, как часто ты смотришь в окно. Если больше среднего — значит, ждешь чего-то. Или боишься. Или просто любишь смотреть в окно, но для них это уже сигнал. Питер усмехнулся, но промолчал. Он тоже смотрел в окно. Часто. Кортес сегодня была на утренней смене, сидела в машине с планшетом, иногда поднимала глаза на их окна. Встречалась взглядом с Питером и снова утыкалась в экран. Стайлз доел булочку, отряхнул крошки с футболки и разложил на полу бумаги. У него была целая система: карты, распечатки, фотографии, соединенные нитками. Со стороны это выглядело как кабинет сумасшедшего конспиролога, но Питер уже привык. — Смотри, — сказал Стайлз, показывая на карту. — Все убийства произошли в радиусе десяти миль от центра города. Но если наложить на это места, где Гаррет мог бы прятаться… Он ткнул пальцем в карту, обведенную красным маркером. Там было несколько точек: заброшенные дома, старые парки, участки леса, где когда-то были стоянки. — Старые парки, заброшенные дома или лес, — кивнул Питер. — Логично. — И вот здесь, — Стайлз ткнул в точку на окраине. — Закрытый трейлерный парк. Его забросили после урагана года четыре назад. Местные туда не ездят, потому что дорогу размыло, да и делать там по большому счёту нечего, а полиция уже забыла про него. Идеальное место для того, кто не хочет, чтобы его нашли. Питер всмотрелся в карту. Место было глухое: лес, старая дорога, которую давно не чистили. Если Гаррет там, подобраться незаметно будет сложно. И уйти — тоже. — Я съезжу, посмотрю, — сказал Стайлз утром третьего дня. Они допивали кофе. Стайлз сказал это так буднично, как будто предложил сходить в магазин за хлебом. Даже не поднял глаз от кружки. — Нет. Питер отрезал сразу, не думая и секунды. Даже бровью не повел. — Питер… — Я сказал нет. Стайлз отложил кружку и посмотрел на него в упор. У него был этот его взгляд. Упрямый, колючий, с которым спорить было бесполезно. Питер знал его. Видел много раз. Но сейчас он не собирался уступать. — Объясни мне, — Стайлз говорил спокойно, без обычной своей тараторки. — Просто объясни, почему нет. — Ты знаешь, почему. — Я хочу услышать от тебя. Питер вздохнул. Откинулся на спинку дивана, потер переносицу. В голове крутились слова, которые должны были убедить Стайлза. Но все они казались какими-то неправильными. — Если там Гаррет, он тебя убьет, — сказал он наконец. — Ты человек. Он оборотень. Шансов у тебя ноль. Даже закричать не успеешь. — Я буду осторожен. — Осторожен? — Питер горько усмехнулся. — Ты? Человек, который вломился в школу в час ночи, оставил главного подозреваемого одного в дайнере и каждый день спорит с оборотнем, потому что ему кажется, что он прав? — Это называется смелость. — Это называется идиотизм. — Смелость и идиотизм — родные братья, — Стайлз пожал плечами. — Особенно в нашем городе. Я вообще не уверен, что между ними есть разница. Питер покачал головой. — Ты не поедешь. Точка. — Тогда поехали вместе. — Чтобы он убил нас обоих? — Питер развел руками. — Отличный план. Вдвоем мы точно умрем эффектнее. Стайлз всплеснул руками. Вскочил с дивана, прошелся по комнате, задел стопку бумаг и милосердно забил на нее. — И что ты предлагаешь? Сидеть здесь и ждать, пока ФБР нас раскроет? — он остановился у окна, отдернул штору, посмотрел вниз. — Потому что Кортес, между прочим, уже два раза звонила моему отцу и спрашивала, чем я занимаюсь. Не в общем, а чем конкретно. С кем встречаюсь. Куда хожу. Что ищу в архивах. — Знаю. — Если мы ничего не сделаем, она докопается до нас раньше, чем мы до Гаррета, — Стайлз повернулся к нему. В глазах было около-отчаяние. Тихое, почти незаметное, но Питер видел. — Она умная, Питер. Очень. Она уже смотрит на меня не как на сына шерифа, а как на подозреваемого номер два. Если она вызовет меня и надавит… — Ты не сломаешься. — Спасибо за доверие, — Стайлз усмехнулся. — Но дело не во мне. Дело в том, что у нас заканчивается время, а мы ничего не делаем. Питер молчал. Смотрел в окно. Кортес сидела в машине с неизменным термосом и планшетом. Пару раз подняла глаза на окна лофта, будто выжидая чего-то. — Я понимаю, что ты прав, — сказал он наконец. — Насчет времени. Но рисковать тобой я не могу. — Почему? — Потому что ты… Питер запнулся. Слова застряли где-то в горле. Он подбирал их, перебирал, примерял, и ни одно не подходило. Слишком громкие. Слишком пафосные. Слишком не те. Внутри все дрожало от того, что он не мог сказать просто. — Потому что ты единственный, кто мне верит, — сказал он. И эти слова тоже были неправильными, но других не нашлось. — Если с тобой что-то случится… — То ты останешься один, — закончил Стайлз. — И будешь дальше разбираться сам. Питер кивнул. Стайлз посмотрел на него долгим взглядом. Очень долгим. Таким, от которого обычно хочется отвернуться. Но Питер не отвернулся. Смотрел в ответ, чувствуя, как внутри разливается что-то горячее и очень страшное. Потом Стайлз вздохнул, откинулся на диван. Плед, в который он закутался с утра, сполз на пол, но он даже не заметил. Просто сидел, смотрел в потолок, и Питер видел, как дергается кадык, когда он сглатывает. — Знаешь, Хейл, — сказал он тихо. — Ты, конечно, тот еще фрукт. Манипулятор, интриган, волк с большой буквы. Врешь направо и налево, просчитываешь каждый шаг, никогда не говоришь, что думаешь на самом деле. — И? — И в последнее время ты меня пугаешь. — Чем? — Тем, что ведешь себя как человек, — Стайлз усмехнулся криво, но тепло. — Это пугает. Потому что я не знаю, что с этим делать. Питер не ответил. Просто смотрел в окно, на серый седан, на Кортес, которая что-то записывала в свой планшет. Потом перевел взгляд на Стайлза. На его взлохмаченные волосы, на россыпь родинок на щеках, на усталую улыбку. — Дай мне подумать, — сказал он наконец. — День. Просто один день. — У нас нет дня, Питер, — Стайлз покачал головой. — Кортес может вызвать меня в любой момент. Сначала на беседу, потом с ордером. Если она поймет, что мы ведем свое расследование, нам конец. И не надо мне говорить, что я преувеличиваю. — Я не говорю. — Вот и молодец. — Что ты предлагаешь конкретно? — спросил он. — Я предлагаю съездить и посмотреть, — Стайлз встал, подошел к карте, разложенной на полу. — Просто посмотреть. Без попыток задержать. Без геройства. Если пойму, что там кто-то есть — уеду и сообщу тебе. Вместе решим, что делать дальше. — А если он тебя заметит? — Я быстрее. Возможно, — Стайлз пожал плечами. — У меня джип, а у него только ноги. Волчьи. Неважно. И потом, я умею прятаться. Ты забыл, как я в библиотеке сидел? Никто не нашел. — Библиотека — это не лес. — Лес — это просто большая библиотека с деревьями, — Стайлз улыбнулся. Питер посмотрел на него устало, почти с нежностью. Так, как не смотрел ни на кого очень долго. Возможно, никогда. — Ты невозможный. — Я знаю, папа уже сказал, — Стайлз улыбнулся шире. — Но ты меня терпишь. И даже чай пьешь по ночам. Это прогресс. — Прогресс — это когда я начну с тобой соглашаться. — До этого еще далеко? — Бесконечно. — Ну и ладно, — Стайлз махнул рукой. — Значит, будем спорить дальше.