Аддиктивный синдром

Пять месяцев спустя

Ровно год назад Рейнхольд Каттерфельд лишился власти, а семья Кернов прослыла предателями. Не верилось, что прошел целый год с собрания акционеров. Не верилось, что позади уже шесть месяцев, как я нахожусь в заточении семьи Корренте. Я не прекращал удивляться, какое чудное свойство имеет время — скоротечность. Такое чувство, что я все еще там, в Мюнхене, застрявший где-то между ультиматумом Бена Керна и зарождающимися чувствами к Клаусу, однако я здесь. По-прежнему в Италии. По-прежнему лишен свободы и, пускай физических пыток ко мне больше не применяли, я ощущал, как медленно превращаюсь в другого человека. Становлюсь взрослее, а того, кто должен был быть рядом, казалось, всегда, нет рядом. Завтра Клаусу исполнится тридцать восемь. Я обещал, что не пропущу его следующего день рождения. Мечтал подготовить необычный подарок и побесить его тем, как буду без умолку говорить о сюрпризе, которые он столь ненавидит. Связался бы с Барбарой и пригласил их с Рарой к нам. Мы бы отпраздновали все вместе, а может, даже поехали во Францию к семье Лоран. Как-то Клаус обещал, что отвезет меня в Ривьеру, чтобы показать живописные красоты Франции и познакомить с отчимом. Я был бы так рад нашей первой поездке. Не спал бы всю ночь перед ней. Клаус бы попытался усыпить меня его обычным и самым приятным способом, и я бы уснул. Проснулся бы с первой зарей и сидел на чемоданах, потому что так я представлял свою первую осознанную поездку за границу… Франция сменилась Италией, а Клаус и семейство Лоран — людьми Корренте. Прошло уже полгода, сменилось два сезона, как моя прежняя жизнь перевернулась вверх дном, и я… Я привык к жизни заключенного. Привык, что утром просыпаются не в нашей уютной постели в столь полюбившемся мрачном особняке. Привык, что рядом не сопит Клаус, пока его рука служит мне подушкой. Привык, что за окном не густой лес, а море и неугомонные чайки. Привык, что меня не будит скулящая Лили. Привык, что первым человеком, желающим доброго утра, является не Клаус. Привык к итальянской кухне, а не его безумно вкусной стряпне. Привык проводить день, не ожидая его… Я устал ждать его. Дни сменялись ночами. Знойное лето сменилось жаркой осенью. А Клауса так и не было. Первые месяцы я постоянно оглядывался, мечтая, как однажды он вломился в логово врага и спасет меня. Подолгу всматривался в окно, наблюдая за охраной, надеясь там встретить знакомое лицо. Постоянно наготове бросить все и сбежать вместе с ним, постоянно в подвешенном состоянии. Мне не прекращали сниться сны о нем. Каждую чертовую ночь его образ возникал перед глазами, его касания, ласковый шепот и самодовольная ухмылка… А после все начало меркнуть. Я забывал, каким цветом его глаза. На что они похожи? На море во время сильного летнего шторма или на темно-серые облака, редко затягивающие итальянское побережье? Какое выражение возникало на его лицо с пробуждением и перед сном, во время близости и разговора, во время мимолетных ссор и жарких примирений? Какими были его татуировки? А голос? Я забыл его первым. Клаус перестал обращаться ко мне во сне, а вскоре его лицо размылось, как и весь образ. Я перестал оглядываться, прекратил ждать. Больше шести месяцев прошло, а он так и не явился. Я пытался не думать о причинах. Клаус стал запретной темой для меня. Аделина тоже не упоминала его, подметив, как тяжело мне дается вспоминать Клауса. Корренте я почти не видел, но вот его консильери, с которым я часто встречался, тоже не упоминал моего парня в наших редких разговорах. Никто не говорил о Клаусе Эйзенманне, словно его никогда и не существовало. Шесть месяцев — долгий строк. Я бы просто загнулся, сидя безвылазно в комнате, если бы не синьора Аделина. Стоит сказать, что она помогала мне, насколько это позволяла ее власть. Однажды она сказала, что у нее есть ребенок, и я напоминаю ей его. Она так и не призналась, чем именно. Аделина вообще не много говорила о себе. Ни разу не заикнулась, куда уходит на ночь, где ее дом и есть ли у нее семья. Мне было известно лишь о том, что у нее есть взрослый сын и что она работает доктором семьи Корренте. Ни больше, ни меньше. Как я уже сказал, Аделина спасла меня из дыры самобичевания и размышлений о возможном спасении Клауса. Через неделю после нашего разговора с Корренте о моем брате, она попросила помочь ей. Привела в небольшую постройку, никак не соединенную с домом, что была похожа на здание для гаража. Одно из помещений было оборудовано под ее кабинет, а второе — под операционную. В тот день был подстрелен один из людей Корренте. Аделина спросила, не боюсь ли я крови, и после моего отрицательно ответа, попросила помочь ей с ранением. Сначала я просто приносил ей бинты или лекарства, держал и дезинфицировал инструменты. Занимался ролью помощника, которого у нее, к сожалению или к счастью для меня, не было. День за днем, помощь за помощью, я и не заметил, как начал наблюдать и запоминать все, что она делает. Какие лекарства для чего нужны. Как правильно зашивать раны и вытягивать пули. Аделина любила поразговаривать во время процесса, поэтому с удовольствием объясняла основы. Заметив мой интерес, она вручила мне гору книг по медицине и анатомии на английском, которые я читал на досуге. Любительское обучение шло быстро, так как заняться ничем другим мне не позволяли, а пялиться в стенку, ничего не делая, это именно то, что сводило меня с ума больше всего. Спустя несколько месяцев я уже ассистировал ей. Естественно, я не занимался чем-то сложным. Помогал зашивать поверхностные раны, не более. Самым трудным занималась уважаемая синьора и, пробыв под ее крылом столько времени, я начал понимать, почему все люди Корренте почитают и боготворят эту женщину. Аделина была невероятной. Относилась к каждому, как к любимому ребенку, и все ублюдки любили ее, как собственную мать. Временами меня мучала совесть. Как я мог помогать лечить своих врагов? Тех, кто заперли меня, мучили, убили людей Каттерфельда и подстрели моего Клауса?.. Совесть мучала, а руки продолжали работать. Мне впервые нравилось тем, чем я занимался. Аделина не прекращала ухмыляться, говоря, что мне стоит выучиться на врача или медбрата. У меня отлично получалось, и я много нахватался, благодаря практике. Я не был уверен, действительно ли хочу связать свою жизнь с медициной, однако… Однако медицина мне нравилась больше юриспруденции. Первым я загорелся сам, а второе мне насильно насадили. «Это ли тот самый путь, о котором говорил Викинг?» — спрашивал я себя раз за разом, не находя ответа. После особо тяжелых дней я лежал в постели, задаваясь еще одним вопросом: почему Корренте до сих пор держит меня? Прошло столько времени, а я все еще здесь! Какой им прок от пленника, который продолжает упорно молчать, не идя на контакт? Я ясно дал понять, что союзу не бывать, только не благодаря моей помощи. Держит ли он меня в качестве наказания? Ждет, когда я сломаюсь и приползу к нему, умоляя вернуть меня домой? Неужели он так и не смог выломать ту самую дверь, о которой упоминал?.. Мы с ним даже не говорили после того раза. Иногда я встречался с Нарциссо взглядами, когда шел под наблюдением Софрелли или Лучано в пристройку Аделины, однако мы никогда не заговаривали, что нельзя сказать о консильери. Блондин несколько раз вызывал меня к себе, чтобы поговорить от лица дона. Я был счастлив, что не встречаю ублюдка лично. С консильери вести дела проще. По характеру он более спокойный и менее взрывоопасный, да и я до сих пор помнил, что он был единственным, кто не применял ко мне силу в подвале. Во время наших встреч он спрашивал меня, не передумал ли я, и пытался уговорить, напоминал о брате и выгоде от альянса. Он предпринимал попытки раз в пару недель. Зачастую рано утром или днем. Консильери редко покидал дом, в отличие от Корренте, который постоянно где-то шлялся. Однако я все-таки заметил, что на ночь эти двое остаются в вилле. Исходя из этого и непомерного количества охраны, я пришел к выводу: место, в котором меня удерживают, не просто загородный особняк, а дом, где живут две самые важные фигуры семьи Корренте. На вопрос, почему эти двое живут вместе, я ответа так и не нашел. Однажды блондин позвал меня, когда я уже ложился спать. Лучано сопроводил меня в ту часть дома, куда путь мне был заказан. Мне вообще не позволяли свободно гулять даже с охранником, ведь боялись, что я найду лазейку, чтобы сбежать… И вот я оказался во внутреннем дворике виллы. Он был похож на огромную оранжерею из-за большого количества зелени и пространства, заставленного вазонами и высокими пальмами, почти касающихся стеклянного потолка второго этажа. Между растениями прятался стол со стульями для полуденного чаепития, а немного дальше — одноместные диванчики, где я и нашел консильери. Как обычно, он курил. Его темные корни еще больше отрасли, а осветленные волосы утратили яркий цвет после окраски. И все же даже так на их фоне его светлые глаза ярко контрастировали. Немного прищуренный, но легкий взгляд, от которого меня не бросало в дрожь, как от мертвых глаз Корренте. Лучано оставил меня, стоило перешагнуть порог оранжереи. Я присел напротив консильери, ожидая очередного разговора с тем же исходом. — Принял решение? — Оно неизменно. — Как и наше предложение. Теодор Керн взамен на помощь с немцами. Дым от сигареты рассеивался в воздухе, освещаемый небольшими напольными лампочками. Лишь они и яркая июльская луна тогда освещали внутренний дворик. — Еще полгода назад я не знал о существовании брата, а когда узнал, мне сказали, что он мертв, — устало вздохнул я, откидываясь на мягкий диван. — Клаус не смог разузнать, как он умер. Я даже не успел допустить мысль, что Теодор мог быть жив, ведь на следующий день Клаус повел меня к его могиле… Я устал повторять одно и то же, и все же повторял, надеясь, что хотя бы консильери поймет, как бредово звучит для меня то, что мой старший брат жив. — Вижу, ты сомневаешься, — отметил тот и не ошибся. Даже тогда, несколько месяцев назад, во время ночного разговора, я уже начал сомневаться. Я по-прежнему не верил ни Корренте, ни консильери, но Аделине мне хотелось верить. Синьора почему-то ни на каплю не сомневалась в том, что Теодор жив. И это… это подбивало мою уверенность в смерти брата. — Вы держали меня в плену. Морили голодом. Пытали. Довели до состояния, когда остановилось сердце. А теперь говорите о брате… Как я могу поверить вам? Если бы вы предоставили мне хоть какое-то доказательство. Фотографию или имя, под которым он сейчас живет — что угодно, чтобы я всерьез раздумал ваше предложение. Я предлагал это при нашей прошлой встрече. Почему им так сложно дать мне хоть что-то, дабы я убедился, что Теодор жив? Конечно, это не изменило бы ничего. Я бы все равно не помог Корренте, но хотя бы убедился в том, что у меня еще осталась семья. Возможно, в будущем попытался бы сам связаться с братом, но… — Но ты ведь хотел бы встретиться с ним, если бы он был жив? — задал вопрос мужчина, промолчав на мой предыдущий вопрос, как и в прошлый раз. — Я… я боюсь нашей встречи, но в то же время хочу ее, — неожиданно для себя честно признался я. — Боишься? — Что бы там не произошло в прошлом между мамой и Теодором, я не могу отрицать мамину вину. Она похитила его, оторвала от семьи… Принял бы Теодор меня с распростертыми объятьями? Я сын женщины, уничтожившей его жизнь. Наверняка, он считает, что я занял его место… Даже, если он жив, как я смогу предстать перед ним? С такой точки зрения, мне удобнее думать, что он мертв. Тогда бы я никогда не терзался мыслью, что он думаете обо мне, младшем брате, который был рожден в качестве его замены. — Если не встретишь, никогда не узнаешь. — Да-а… Только я не верю, что он жив. — Теодор жив, — спокойно и мягко повторил консильери, глазея на меня. Он всегда смотрел мне прямо в глаза и никогда не отводил взгляд, когда мы были наедине. В отличие от рыбьих, почти безжизненных глаз Нарциссо, консильери меня не пугал. Несмотря на то, что блондин говорил от лица ублюдка, с ним можно было иметь дело. Конечно, если бы я захотел иметь дело с кем-либо из итальянцев. — Предоставьте доказательство. Никакого результата. Пустой разговор ни о чем, как и все предыдущие. Обе стороны стояли на своем. Никто не собирался идти на уступки. Полный тупик. И так продолжалось уже пять месяцев, как итальянцы завели шарманку о моем брате. Никаких подвижек в деле не намечалось, а отпускать меня никто не собирался. По-прежнему пленник с небольшими поблажками из-за состояния здоровья. Так я и жил. Как бы не хотел, я не смог остаться прежним Отто до похищения, но две вещи были неизменными с течением времени: любовь к Клаусу и ненависть к итальянцам. Оба чувства взрастали вместе, все время пребывая в буйном цветении… Синьора Аделина как раз заканчивала со своим последним «пациентом» на сегодня. Один придурок вывихнул лодыжку, пока гнался за должниками. Скажу, что слышать его крики, когда Аделина вправляла кость, было исключительной усладой для моих ушей. Возможно, именно из-за его воплей я все время отвлекался. До окончания книги оставалось меньше ста страниц, однако я постоянно возвращался к началу, потому не мог запомнить прочитанное. Странное творилось сегодня со мной. Возможно, дело в погоде. После ужасно жаркого лета, которое я едва ли пережил, лежа под кондиционером в кабинете Аделины, пришла теплая осень. Стоило наступить октябрю, как температура немного снизилась, а вчера небо затянули густые тучи, которые не собирались рассеиваться еще и завтра. Хотелось кофе. В последнее время мне постоянно его хотелось, как и чего-то сладкого. Я устал есть фрукты и овощи, уже в горле стоят эти проклятые оливки! Мне хотелось чего-то исключительно вредного. Огромного жареного стейка или же ту пиццу, которую каждый божий день заказывают ублюдки, охраняющие виллу Корренте. Им вот можно все, а мне… а я… — Ho finito per oggi. Hai finito di leggere il libro? Я вновь потерял смысл прочитанного, подняв взгляд на Аделину. — Non ancora. Lo finirò domani. Come sta quell'idiota? — Urlava più forte di quanto dovesse. Я тихо рассмеялся и отложил книгу на стол. Аделина сняла белый халат и завалилась на стул. С облегчением вздохнула и кивнула мне. — Ты делаешь успехи, — похвалила синьора, отмечая уровень моего итальянского. Еще бы не делал. Помимо того, что жил в языковой среде, где каждый первый только на итальянском и говорил, я хотел изучить его, чтобы понимать, о чем говорит Корренте и консильери. Возможно, однажды мне очень повезет, и я смогу подслушать охранников, чтобы узнать, как сбежать из этого места. За высоким забором не было видно ничего, а из мое комнаты виднелось лишь море. В другие части дома мне не позволяли ходить, поэтому рассмотреть из других окон, что же там за забором, я не мог. Поблизости ли город? Есть ли у виллы соседи? Где мы вообще? Эти вопросы так и остались без ответа, как и многие другие. Итальянский мог очень помочь, а Аделина была не против помочь с обучением. Иногда мне казалось, что она бы даже закрыла глаза и ничего не сказала, если бы увидела, как я пытаюсь сбежать или перелезть ту двухметровую стену по окружности территории. — Ты подумал о том, что я предлагала? — Мой ответ не изменился. — Он хороший кардиолог. До следующей весны ты вообще забудешь, что у тебя были проблемы с сердцем. Мне нужна была операция. Это стало известно на прошлом посещении больницы. Корренте разрешил посещать мне доктора раз месяц под присмотром целой кучи громил и в сопровождении Аделины. Конечно, мне завязывали глаза перед тем, как я садился в машину, и снимали повязку исключительно в больнице. Я не знал ни имя докторов, который меня обследовали, ни больницу, ни даже города в котором мы были. Доктора не говорили при мне, а передавали информацию через Аделину. Чрезмерная скрытность бесила меня, но тем не менее, работала. За полгода я не приблизился ни к способу сбежать, ни даже к догадке, где именно нахожусь. Тем не менее, одно было ясно: то, что они делали со мной в подвале, серьезно ухудшило состояние сердца. Как и в случае мамы, мне можно было сделать операцию, которая решила бы проблему. Конечно, не навсегда, как говорит Аделина, ведь на всю жизнь я останусь сердечником, которому многое запрещено. И все же это хороший вариант не беспокоиться, что при каждом стрессе или небольшой нагрузке, я могу умереть… — Без нее ты вряд ли доживешь до двадцати пяти, — твердила синьора уже который раз. — Значит, у вашего дона есть время вернуть меня домой. Я не лягу под нож здесь. Я так решил. Было бы глупость позволить провести операцию в Италии, тем более, что реабилитация займет не один месяц, а я не планировал оставаться здесь так долго. Лучше обдумать все еще раз, когда вернусь домой. Покажусь доктору Зальцману и кардиологу мамы. Я не доверял здешним врачам, подвластным семейству Корренте. Я не доверял никому. Даже Аделине, которая упорно молчала, когда я задавал ей вопросы о семье Корренте и этом доме. Конечно, мне хотелось доверять ей, но… Я просто не мог. Вот и все. — Ты и правда здесь задержался… — грустно согласилась синьора, разминая шею после долгого дня. — Тогда помогите убедить Корренте отпустить меня. Сколько это еще будет продолжаться? — Просто помоги мальчикам. Я обещаю, что на следующий день ты уже будешь дома. Не первый раз я просил ее о помощи, но Аделина повторяла ту же фразу из раза в раз. Помоги, Отто, и тебя отпустят. Помоги Сильвано, Отто, и будешь дома. Казалось, все было так просто, но… — Нет, — ответил я то же, что и во все предыдущие разы. — Какой же ты упрямец! — рассмеялась она, вскидывала руки кверху. — Но насчет операции все же подумай. Чем быстрее сделаешь, тем менее трудной будет реабилитация. Сам понимаешь. Да, я понимал. Иронично, конечно. Доктор Зальцман и Викинг также умоляли маму лечь под нож, а она отказалась. То же происходило и со мной. Конечно, причины отказа у нас были разные, и все же удивительно, как судьба подкидывает нам с мамой те же испытания и тот же единственный выбор… Все же я сын своей матери. Не зря даже Корренте видит Анке Бернтольд во мне. — Дон зовет его, — оповестил Софрелли, выглядывая из-за двери. — Пошли, — подмигнула мне Аделина, но голос мужчины остановил ее. — Попросили привести только парня. Простите, синьора. Это очень срочно. — Без глупостей, Софрелли. Я вас предупреждала. — Конечно, синьора. Софрелли, поджав хвост, быстро поклонился женщине и гневно зыркнул на меня. Никому из ублюдков Корренто, не нравилась моя близость к их синьоре. Они считали, что я подлизался к ней и состроил умирающий вид специально, чтобы не сидеть в подвале. Что ж, в каком-то смысле так оно и было. Я действительно упорно пытался понравиться Аделине, чтобы не терпеть прежние условия, но строить умирающий вид? Увольте. С нынешним состоянием я едва ли могу без отдышки подняться на второй этаж! Тем не менее, я последовал за Софрелли, помахав женщине напоследок. Интересно, что Корренте понадобилось спустя столько времени? Неужели, он, наконец, понял, как бессмысленно держать такого пленника, как я? Отправит меня домой? Вряд ли убьет, я уже понял, что моя смерть — нежелательный исход похищения. Тогда… к чему все это? Выльет на меня грязь, как обычно? Заставит пойти на союз? Пригрозит жизнью брата? Устал ждать, Нарциссо? Что ж, посмотрим, кто выиграет на этот раз. Я без боя не сдамся. Проследовав вдоль внутреннего дворика, Софрелли завел меня внутрь. Кивнул одному из своих людей, стоявшем на охране кабинета Корренте, и приказал мне входить. Кабинет — сказано громко. Скорее место, где Корренте складирует документы и выпивает со своим консильери. Огромный бар под круглым столом — тому подтверждение. На столе стояла одна из бутылок, несколько видов канапе, сделанных на скорую руку, и пепельница. Еда была не тронута, стаканы пусты, а пепельница до отказа забита окурками консильери. Мой взгляд первым нашел именно его, блондина, сидевшего в самом дальнем углу просторного помещения. Между его пальцев сигарета. Взгляд направлен за окно. А вот Корренте, опершись ладонями на стол, разговаривал с Лучано и быстро присоединившемся к ним Софрелли, а также с еще несколькими мужчинами — теми, которых здесь называли «капо». Народа было много. Да и разговором это назвать было сложно. Мужчины буквально кричали, матерились на итальянском, пока Корренте пялился в стол перед собой, явно чем-то озадаченный. Отвечал односложно — так, что даже я мог понять. «Да». «Нет». «Еще чего». «Блядь». Последнего было слишком много. Забавный факт: первым, что я быстро запомнил, подслушивая разговоры ублюдков, были матерные слова. В их речи они встречались чаще всего. Наконец, на меня обратили внимание. Не Корренте и даже не консильери, а их люди. — Зачем мы вообще притянули его сюда?! Не нужно было связываться с немцами! — прокричал один из них на английском, чтобы я понял. — Давайте просто отошлем его! Корренте прикрыл глаза. Крики вновь перешли на итальянский, а после он не выдержал. — Tacere! — взорвался тот. И все стихло. Мужчины, поджав губы, пялились на дона с умоляющими взглядами, а я по-прежнему не понимал, что происходит. Неужели ублюдкам Корренте не нравится, что я здесь? Что случилось? Я ведь сидел тихо и никак не мог навлечь на себя их гнев… Нет, это был не гнев. Это был страх. — Э-этот ублюдок держит в заложники наших жен и детей… — Он ничего с ними не сделает. — Почему ты как уверен, Сильвано?! — не выдержался тот, кто находился ближе всего к Корренте. Оба капо были старше Корренте лет эдак на двадцать, откуда и фамильярность. — Сдался нам этот парень! Проведем обмен! Плевать на немцев, сами справимся! — Керн останется здесь, — прорычал Нарциссо. — А с вашими родными немецкий пес ничего не сделает, если не захочет получить своего мальчика по частям. Немецкий пес. Заложники. Клаус. Черт возьми, это Клаус! От одного упоминания о Клаусе у меня словно выросли крылья, а сердце начало вырываться из груди от нетерпения встретиться с ним. Он не забыл обо мне. Он не бросил меня. Как я вообще мог перестать его ждать?! Как я мог перестать в него верить?! Это ведь мой Клаус! Он сделает все для того, чтобы вернуть меня! Какой же ты глупец, Отто Керн! — Уверены, что ничего не сделает? — усмехнувшись, подначивал я капо. — Клаусу плевать ребенок или женщина. Он пойдет по головам. Клаусу не плевать. Пуска для всех он был бешенным псом, у него были принципы. Женщин и детей он никогда не касался, ведь давно в прошлом отец заставил его убить сводных сестер. Клаус рассказал мне об этом как-то, и у меня до сих пор кровь стыла от его рассказа. Сестры были причиной, почему он был готов жизнь отдать за Рару, а также не касался иных детей и женщин. В этот раз Клауса довели. Шесть месяцев не простой срок. Наверняка он испробовал все варианты и не нашел ни одного, как примкнуть к самому мерзкому методу — использовать слабость итальянцев, их семьи. Уверен, ему и самом претило заниматься этим. Он бы никогда не тронул заложников, но итальянцам об этом знать не нужно. Они должны бояться. Капо должны трепетать от страха перед Клаусом Эйзенманном и тем, на что он способен. Ради меня. — Вы верите ему?! — нетерпеливо прошипел Нарциссо, сильно впившись пальцами в столешницу. — У него наши дети, дон. Мой мальчик… Корренте не отдаст меня, как бы не умоляли капо. Я это понимал. Клаус тоже. Однако благодаря его поступку у меня появилась одна возможность. Наверное, в этом и заключался его план… — Клаус обменяет их, если вы позволите мне поговорить с ним, — заверил я, усевшись на стул напротив Корренте, пока другие стояли. Ощущение власти пьянило. Теперь я на голову выше каждого из них. В моих руках долгожданное преимущество. — Один телефонный звонок за закрытыми дверьми и, уверяю, ваши родные вернутся. Возможно, не все, но я смогу договорится хотя бы о детях. — Дон… — в один голос жалобно протянули капо. Нарциссо пыхтел от злости. О да, ублюдок понимал, что этот раунд за мной. Он изолировал меня и запретил своим людям говорить о Клаусе, чтобы заставить меня усомниться, что тот придет за мной. И его план сработал, но Клаус сделал ход, который перечеркнул планы дона. Корренте позвал меня сюда, зная, что придется пойти на уступки. Телефонный звонок — идеальное решение. Я освобожу детей, покажу Корренте его место, а также, наконец, смогу поговорить с Клаусом. Единственный минус — я по-прежнему останусь заложником. Ситуация не изменится. — Хорошо, но не за закрытыми дверями, — согласился дон, влив в себя весь стакан спиртного без остатка. — Тогда я не уверен, что Клаус вернет их в целостности, — оскалился я, продолжая смотреть на него исподлобья. Именно, Корренте, я здесь главный. Видишь? Чувствуешь дыхание Клауса в затылок? Понимаешь, что он сделает с тобой, когда узнает о подвале? Да-а, ты точно знаешь, что он сделает с тобой и всем, чем ты дорожишь. И сделает заслуженно, ведь ты мог обойтись без наркотиков, голодовки и заключения в том месте, однако ты просто конченый садист, который хотел отомстить Анке Бернтольд через меня. И совсем скоро ты пожнешь плоды своей жестокости. — Ты играешь с огнем, princepessa. — Это вы играете с огнем, Нарциссо, — сложил я руки перед собой, прекрасно зная, как он ненавидит, когда я зову его так. Так же, как я ненавижу это «принцесса», взявшееся из ниоткуда. — Я предупреждал, что Клаус не остановится, но вы не слушали меня. Это ваша вина. Всех вас. Я ненавижу всех их. Я хочу, чтобы все они умерли. Я хочу отомстить за каждый миг, проведенный в том месте. Но я продолжаю улыбаться, ведь месть сладка, когда ее подают холодной. Я отомщу, но не сейчас. У тебя еще есть время, Корренте. Даже если ты отпустишь меня, я сам приду за тобой. За твоим консильери. За твоими капо и всеми людьми Корренте. Исключительно Аделина будет прощена. Пускай она меня возненавидит за совершенное, однако синьора единственная, кто заслуживает жизни, в отличие от вас, жестоких итальянских ублюдков… — Дон, он не знает, где мы находимся! Он ничего не сможет рассказать Эйзенманну! Умоляю, дон!.. Один из капо почти встал на колена, но Нарциссо остановил его. Корренте думал. Оценивал ситуацию. Я правда не знал, где нахожусь. Правда не могу рассказать ничего полезного. Всего лишь телефонный звонок любимому, с которым не виделся так долго. Никакого подвоха. Давай же, Корренте, умерь свою агрессию и подчинись. Прими поражение. Однако мужчина продолжал пялиться перед собой, не замечая никого. Тихо сгорал от раздражения и злости, не в силах принять, что проиграл бой. Конечно, его состояние хорошенько тешило меня, но чем дольше шло времени, тем больше я сомневался, не переборщил ли. Вдруг я настолько его завел, что он назло не согласится? Вдруг он придумает иной план по спасению пленников или поймет, что Эйзенманн не настолько кровожадный, как о нем идет молва? Что если… — Один звонок не помешает. Я развернулся на голос и уставился на консильери. Он давно докурил и просто смотрел в окно со скучающим выражением, будто знал, что так и будет. Мне всегда казалось, что из этих двоих именно блондин — разум. Не зря же он советник. Возможно, давно подсчитал, что Клаус так просто не успокоится, и готовился к тому, что придется идти на уступки. Вот только вряд ли Корренте переступит через гордость и прислушивается к совету консильери. Я уже было потерял надежду, как внезапно дон произнес: — Десять минут. Ни секундой больше. Прислушался?! Черт, этот блондин… да не важно, главное лишь то, что я смогу поговорить с Клаусом! Услышать его голос, спросить, как он, хорошо ли он спит, как там дома, скучает ли он и… Я так много раз представлял нашу встречу после этого кошмара. Так много вопросов скопилось. Конечно, звонок не шел в сравнение с реальным воссоединением, но мне… Мне нельзя мечтать о большем, чтобы не стать слишком жадным.

***

Уже через час я сидел в своей комнате, ожидая, когда принесут телефон. Пальцы покалывало от предвкушения и волнения. Обещали, что подготовка не займет много времени, но вот уже прошел час, и я начинал сомневаться. Вдруг Корренте передумал?! Господи, пожалуйста, пускай он согласится! Пускай консильери и капо убедят его в необходимости этого звонка. Пускай я всего на десять минут погружусь в низкий тембр Клауса, который успел подзабыть… Всего десять минут. Казалось, я не смогу наговориться достаточно, но с другой стороны… Это целых десять минут за все шесть месяцев! Десять минут, чтобы попросить отпустить пленников. Десять минут, чтобы поинтересоваться его делами. Десять минут, чтобы узнать, разузнал ли Клаус, где меня держат, и есть ли у него идеи, как мне сбежать. Десять минут, чтобы сказать люблю и услышать те же слова в ответ… Десять минут. Ко мне пришел консильери и вручил кнопочный телефон. Наверняка, с одноразовой симкой. — Он прослушивается? — Нет. — Правда? — Правда. А есть смысл подслушивать? — Я отрицательно замотал головой на его вопрос, не в силах перестать пялиться на устройство. Шесть долгих месяцев без телефона и какой-либо связи с внешним миром. Удивительно, как я не сошел с ума… — Без глупостей, Отто. Я дал тебе этот шанс не просто для того, чтобы освободить пленников. Давай же, спроси у своего парня о брате. Хах, так вот для чего все это?.. Считает, что я помогу им, если Клаус все же подтвердит то, что Теодор жив? Черт, как же я устал повторять, что даже если брат правда жив, Клаусу об этом неизвестно. Он бы ни за что не соврал мне. — Наше предложение все еще доступно. «Если будешь очень послушным мальчиком, Корренте предоставит тебе политическое убежище. Домой ты не вернешься, но сможешь начать жизнь здесь.» — Спасибо, но я не примкну к вам. Эта птичка улетела, как только вы запихнули в меня первую таблетку. Вместо того, чтобы уйти, блондин продолжал стоять на месте, прожигая меня взглядом. Шесть месяцев сделали меня еще упрямее и непоколебимее. Я продолжал стоять на своем так же, как и в начале похищения. Физические и моральные пытки надломили мой дух, но не уверенность в том, что правильно. Я верен Каттерфельду. Верен Клаусу. Это неизменно. — Я не знал, что они собираются притащить тебя к нам, — внезапно заявил консильери, заведя руки за спину. — Я не знал о твоем заключении первое время. Сильвано поступил очень глупо, не посоветовавшись со мной, но раз уж так сложилось… Что ж, твоя помощь будет бесценной. — Я не помогу. — Знаю, однако этот звонок может все изменить. Я надеюсь, что все изменит… — замешкался мужчина, на секунду потупив взгляд в телефон. — Просто спроси у Эйзенманна о Теодоре. Ты ведь умный парень, сразу поймешь, соврал он тебе или действительно не знал. Всего один вопрос, Отто, и ты все поймешь. Похлопав меня по плечу, консильери направился к двери, но я остановил его. — Постойте, — попросил я, не сдержав порыв. — Почему вы так уверены, что Клаус мне соврал? Обернувшись, консильери невесело улыбнулся. Он ждал этого вопроса. Того, что я никогда не задавал ранее. — Теодор ездил в Мюнхен после того, как началась вся эта возня с Каттерфельдами. Он оставил зацепку. Надеялся, что ты найдешь ее… Теодор давно хотел встретиться с тобой, Отто. Жаждал посмотреть в глаза человеку, рожденного ему на замену, поэтому оставил тебе небольшой подарок. Ты видел его. Эйзенманн видел его. Вот только ты ничего не понял, а вот Эйзенманн сразу осознал, как близко Теодор подобрался к тебе. Именно после этого к тебе и приставили охрану. — Нарциссы… — прошептал я, вспоминая тот случай на кладбище. Мужчина молчаливо кивнул, улыбнувшись. Цветы оставил не Корренте, как я изначально подумал, а Теодор… Естественно, если мне не врут. Естественно, если он вообще жив, а меня не впутали в очередную игру из лжи. Нет никаких доказательств, что брат жив. — Откуда вы все это знаете? Такое чувство, что вы лично встречались с моим братом. — Встречался, — подтвердил консильери мгновенно. — Я очень хорошо его знаю, поэтому, считай, что говорю от его имени. — Я не понимаю, — замотал я головой, сжимая сильнее телефон в руках. — Если Теодор так хотел встретиться, почему за все эти шесть месяцев ни разу не показался? — Тео — наш человек и действует в угоду семьи Корренте. Сейчас нам нужен этот союз, поэтому он согласился подождать, пока ты не созреешь и не поможешь. «Тео». Консильери обращался к брату так же, как и мой отец. Это ласковое «Тео», которое продолжало звучать в моих ушах, когда я вспоминал о Бене Керне и нашей последней встрече, когда я окончательно отказался от родственных связей. — Неужели Теодор не знает, что вы делали со мной? Или он согласился на мои пытки?.. — Отто, тебе стоит понять: Тео обязан семье Корренте больше, чем ты можешь представить. Для него эта семья — его настоящее и будущее, а прошлое он с давних пора пытается оставить позади. Тео надеялся, что встреча с тобой поможет наконец-то отречься от части себя под названием «Керн»… Это все, что я могу тебе сказать. Я и так сделал слишком много для брата Тео. Больше, чем был обязан. Подоспел вовремя, когда случился приступ. Обращался с пленником, как с человеком. Предпринимал попытки поговорить, когда остальные лишь жестокостью и насилием пытались выведать информацию. Уговорил Корренте на звонок. И я почти уверен, что именно благодаря ему мне выделили комнату и позволили свободно проводить время с синьорой Аделиной. Консильери точно сделал больше, чем был обязан, а я заметил это только сейчас. «Какое еще доказательство тебе нужно, что Теодор жив?» — подбивал меня голос разума. — «Тебе устроили лучшие условия. Сам знаешь, Отто, этот блондинчик, пускай и подстилка Корренте, относится к тебе в разы лучше Нарциссо. Думал-гадал о причине? Вот тебе она.» — Так что спроси о брате, — произнес тот напоследок перед тем, как оставить меня одного в полном недоумении. Невозможно. Клаус не мог соврать вот так прямо мне в лицо. Не мог привести меня на могилу, зная, что она поддельная. Хорошо, допустим, Теодор жив. Клаус точно не знает об этом. Раз итальянцы в силах прятать меня столько времени, то и скрывать настоящего наследника Кернов все эти годы тоже вполне себе в силах. Даже Клаусу было бы сложно разузнать правду. Да и зачем ему было бы копаться дальше, если он нашел ту могилу? Любой бы подумал, что ребенок умер. Даже отец… Черт возьми, если Теодор жив, даже представить боюсь, что произойдет, когда тот вернется в Мюнхен… Или не вернется? Консильери несколько раз заявил, что Теодор — их человек, полностью верный семье Корренте. Брат пытается отречься от прошлого. Если хитрый ублюдок не соврал, то Теодор не вернется. Захочет ли брат встретиться с отцом, который так его любил? Узнает ли Бен Керн правду? А что насчет меня? Что станет со мной? Неужели, отец, наконец, забудет и отречется от меня?.. А если Теодор приумножит власть отца своим содействием? Что, если они объединятся, и я не смогу исполнить свою мечту с уничтожением семьи Керн?.. Неужели мне придется сражаться с отцом и братом? Не хотелось думать об этом. Проще было считать, что Теодор мертв, а сейчас… В моей жизни и так полная неразбериха, а если в ней еще и появится брат с неясными намерениями, она окончательно пойдет ко дну… Поэтому мне нужен Клаус. Он всегда знает, что делать. Он поможет вставить мне мозги на место и поставит на ноги. Да, Клаус, как был моим спасательным кругом, так и остается. Ничего, черт возьми, не поменялось за гребаных полгода! В контактной книжке один единственный номер. Я подошел к окну, ухватившись свободной рукой за подоконник, как за опору. Несколько кнопок, и пошли гудки. Один, второй, третий. Сердце билось в такт громкому звуку, выбивающем землю у меня из-под ног. Странное это чувство дежавю. Я будто снова оказался в рехабе и звоню Клаусу за сотни километров от меня. Он ласково поприветствует меня, пошутит, расспросит, как прошел мой день, а после пожелает сладких снов. Мне так не хватало этих времен. Так не хватало той нашей близости, которая даже на расстоянии ощущалась буквально физически. Я ненавидел ложь, потому что боялся вновь стать тем Отто, которого легко использовать, однако больше этого страха был лишь страх одиночества. Одиночество ломало меня не раз. В далеком прошлом я ступил на наркотический путь из-за него. В подвале из-за него я едва ли не лишился последней нити рассудка. Клаус был прав. Для того, чтобы быть счастливым, Отто Керну нужно немного — один единственный человек на его стороне. И вот, когда я вновь его лишился, одиночество съедало меня изнутри, как бы я не пытался бороться с ним. Итальянцы лишили меня Клауса. Вот, что было самой большой пыткой. Они жестоко вырвали часть меня, а сейчас в той бездонной пустоте начинает искриться жизнь с каждым гудком. Одиночество покидало меня с каждым гудком. Страх отступал с каждым гудком. Клаус приближался ко мне с каждым гудком. О большем я и мечтать не смел. — Клянусь, Дитер, если ты опять звонишь без результата, я лично приеду в Италию и закопаю тебя на морском дне. Так вот, как звучит его голос, а я ведь почти забыл его. Низкий, с хрипотцой. Такой знакомый. Такой злой. Такой разъяренный. Такой уютный. Голос моего Клауса. Ритм сердца отбивался в горле вместо тысячи слов, которые я хотел произнести. Сколько бы раз не прокручивал этот звонок за предыдущий час, я совершенно не знал, с чего начать. С приветствия? Оно будет уместно в нашей ситуации? Позвать его по имени? Спросить, как он поживает?.. Это так глупо, Отто! Ты такой глупый! — Дитер? Что опять произошло? У меня мало времени, чтобы с тобой нянчиться. Дитер. Мой телохранитель. Он в Италии? Конечно, Клаус не может быть здесь. Полгода прошло. Может, он бы и выделил месяц-второй, чтобы лично искать меня, бороздя просторами полуострова, но в какой-то момент ему пришлось бы вернуться в Мюнхен. Клаус нужен Каттерфельду, а значит за мной послали Дитера. Это логично. Может, именно Дитер и схватил заложников по приказу Клауса. — Алло? — протянул Клаус и я услышал, как с другой стороны раздался порыв ветра. — Связь плохая, что ли? Перезвонишь. Я кладу трубку. Нет, пожалуйста! Нет, Клаус, погоди, дай моему сердце успокоиться! Я не знаю, что тебе сказать! Я так соскучился по тебе! Я так хочу к тебе! Мне так больно, что на глаза невольно наворачиваются слезы, а ведь у нас всего десять минут. Десять чертовых минут, а я так бесполезно их теряю!.. — Я л-люблю тебя… Шепот сорвался с моих губ, которые я искусал, пока слушал его. Скатилось несколько слезинок, и я быстро вытер их рукавом просторной рубашки. Такое чувство, словно я на гране приступа, хотя и знал, что такое маловероятно. Грудь сдавливает вовсе не спазм, а боль. Тоска. Страх. Я никак не могу привести мысли в порядок, чтобы сказать об этом Клаусу, а я так хочу! Так хочу обнять, разрыдаться ему в плечо и рассказать о всем! О том, как я держусь, но как мне на самом деле тяжело! Так чертовски тяжело. — Отто?.. Я шмыгнул носом, быстро заморгав, прогоняя слезы, но они, как на зло, не прекращали литься. Ты ведь обещал себе не плакать, Отто. Держись. Ты должен быть сильным. Ты ведь помнишь, в этом месте у тебя есть лишь ты. Если телефон прослушивается, ты должен защитить себя, чтобы после этого звонка, тебе же не стало хуже. Только ты. Не кого обнимать. Не к кому прижаться. Ты один. Шесть месяцев уже один. — Отто?! — вновь раздался голос Клауса, опалив мне уши. — Эй-эй, крольчонок, это ведь ты, да? Прошу, скажи, что это ты… — Я… Нет, я ошибся. Голос Клауса изменился. Он был надломлен. Слишком низкий, как для его обычного тембра. Слишком измученный. Шесть месяцев. Шесть долгих… — Мне разрешили позвонить тебе, — немного успокоившись, прошептал я. — Дали десять минут, а я трачу их впустую… Я тихо рассмеялся. Совершенно невесело. Скорее на грани истерики. — Малыш, — голос мужчины вернулся меня в реальность. Как же я тосковал по его «малыш» и «крольчонок». Как же мне этого чертовски не хватало!.. — Я ждал этого звонка. Не думал, что Корренте разрешит, но черт возьми!.. Блядь!.. Я тоже не знаю, что сказать. Я так соскучился по тебе. Я так… Все эти сто семьдесят четыре дня… Сто семьдесят четыре. Он считал, а я… я сбился со счета. Я не помнил, какого числа меня похитили, однако и подсчитать боялся. Как долго я был в сознании? Как долго я был в беспамятстве? Единственная цифра, свежая в памяти — тридцать семь. Тридцать семь дней в подвале. — Они хотят вернуть пленников. Отпусти детей. Женщины пускай остаются. Может так, я смогу добиться еще одного звонка или встречи. — Хорошо. Хорошо, Отто, прошу давай не будем сейчас о делах. Дай мне услышать твой голос. Блядь, нет, мне чертовски нужно услышать твой голос! Расскажи, как тебе было эти месяцы? Они причиняют тебе боль? Как твое сердце? Я постоянно думаю о нем. О тебе. Черт, прошу, только не молчи, малыш, скажи что угодно!.. Если я расскажу все, как есть, не уверен, что пленники останутся живыми. Может, он и не убьет их лично, но Дитеру прикажет, поэтому, как бы тяжело не было, нужно притвориться, словно все хорошо. Нужно защитить себя. Я ведь все это время только и делал, что притворялся. Со мной все хорошо. Я сильный. Я смогу все преодолеть. Никто не причинит мне реальную боль. Я жив только благодаря себе. Я в рассудке только благодаря себя. Есть лишь я, а Клаус… Клаус там, за сотни километров, откуда ему не добраться до меня… — У меня все хорошо. Мне так плохо, Клаус. — Со мной хорошо обращаются. Они заперли меня. Они пытали меня наркотиками. Они морили меня голодом. Они били меня. — С сердцем тоже все прекрасно. Оно остановилось. Был приступ. Я не доживу до двадцати пяти без операции. — Меня поселили в хорошей комнате. Корренте хорошо ко мне относится, как и его люди. Мне дают читать книги и хорошо кормят. У меня все хорошо, Клаус. У меня все прекрасно. Не переживай за меня. Прошу, спаси меня отсюда. Я не знаю, сколько еще смогу протянуть. Ложь срывалась с мои губ так просто, так легко, словно я в самом деле стал искусным лжецом. С каждым словом я молился, чтобы Клаус не догадался, как на самом деле обстоят дела. Ему нельзя сорваться, а он это сделает, как только увидит меня вживую. Когда увидит, как я исхудал. Когда заметил новые шрамы от капельниц на изгибе локтя. Когда посмотрит мне в глаза и все поймет. Глаза не смогут соврать. — А ты как? С тобой все хорошо? — попытался я перевести тему, ощущая, как дрожат губы. — Как со мной все может быть хорошо, Отто? Целых шесть месяцев. Шесть… — его голос сорвался, окончательно охрип, а ветер на заднем фоне только усилился. В Мюнхене такая же депрессивная погода, как и здесь за окном. Словно расстояния между нами и не существовало. — Нет, малыш, у меня все чертовски плохо. Я не могу найти тебя. Со всей властью и деньгами я оказался настолько слаб, что… Я так больше не могу, Отто. Ты мне нужен. Прости, что не смог защитить тебя… Мне так жаль… Мне так чертовски жаль, малыш… Я прикусил губу, пытаясь сдержать всхлип. Как ты можешь обвинять себя, Клаус? Во всем виноваты итальянцы! Это они вторглись в нашу жизнь, разделили нас и заставили пройти меня через настоящий ад!.. — Консильери сказал, что телефон не прослушивается, но… Клаус, скажи мне, меня все еще ищут? Вы хотя бы приблизились ко мне?.. — Как ты мог подумать, что я не буду тебя искать?! Отто, как только очнулся в той блядской больнице, я рванул в Италию, но тебя и след простыл! Я встречался с Корренте и его людьми, но они не шли на переговоры ни в какую! Меня ловили на границе столько раз, что уже и не сосчитать! А когда дипломатическим путем не удалось продвинуться, я… я… «Да мы уже знаем о нраве твоего парня. Никогда не видел, чтобы с человека сдирали скальп таким образом…» — Знаю, — замотал я головой, прекрасно понимая, что именно совершал Клаус и продолжает совершать до сих пор. — Значит, нет никаких способов сбежать? — Малыш… Ответа не последовало. Я и так подозревал, что меня охраняют слишком хорошо. За высокими стенами не видно, как далеко я от какого-либо города, и вообще в городе ли мы или в пустоши. Я мог точно сказать, что где-то на берегу, но Италия — это сплошные побережные города! Да и, если эта вилла и правда жилище Корренте, вряд ли бы итальянцы позволили узнать о месторасположении своего дома врагам. Клаус не может меня спасти. Все, что ему остается, это брать заложников и продолжать искать, но мы оба знали: он не найдет меня. Как и я не смогу бежать. Это замкнутый круг. И выход лишь один. — Мне предложили свободу взамен на кое-что. — Отто, у нас мало времени. Я не хочу слушать о блядских итальянцах. Не ведись на их слова. — Корренте нужен союз с мистером Каттерфельдом, — продолжил я, не слушая Клауса. Лучше говорить о делах, чем рассказывать о том, как я жил. Меньшая вероятность расколоться. — Почему-то они настаивают, чтобы именно я заключил союз, как переговорщик от стороны итальянцев и немцев. Мне, конечно, не хочется и я не доверяю им, но, Клаус, вдруг это единственный вариант выбраться отсюда? Ты упоминал, что союз с итальянцами придал бы вам сил. Ты рассматривал его. Слезы высохли, стоило вспомнить о Корренте. Как бы мне не претила помощь им, это единственный вариант вернуться домой. Естественно, если консильери и Нарциссо сдержат слово. — Нет, Отто. Мы найдем иной способ. Я не буду помогать боссу заключить альянс с ублюдками, похитившими тебя! — И все же: Каттерфельд согласился бы? — Малыш… — Согласился бы или нет? Никто из нас не хочет этого, однако какие у нас варианты? Как и упомянул консильери не единожды, альянс выгоден для обоих сторон. Я вернусь домой сразу после заключения договора и навсегда забуду об итальянцах. А еще… еще я встречусь с братом. Поставлю ли я точку или наживу себе нового врага — кто знает? Тем не менее, я больше никогда не встречусь с Сильвано Корренте. От этого союза есть польза и для меня, но пойдет ли на это Рейнхольд? Кто знает, может, что-то изменилось за полгода моего отсутствия. Мне нужно точно знать, захочет ли он или нет. В конечном счете, именно я собираюсь склонить голову перед Корренте, позволить ему победить надо мной. Если Каттеферльд против, тогда я даже не представляю, как покинуть это место… — Согласится, — нехотя выдавил из себя Клаус. — Но я не понимаю, почему этим должен занимать ты! Конечно, я вижу извращенную логику, но черт!.. Черт! — Если не будет этого союза, я не вернусь домой, Клаус. Я хочу домой. Ты даже… даже не представляешь, как я хочу… домой. Клаус — мой дом, и он прекрасно понимал, о чем я говорю. Заключу этот чертов контракт и окажусь дома. Весь этот ужас окончится. Finita la comedia. — Я люблю тебя, ты же знаешь? — тихо-тихо спросил Клаус, ощущая, как я нуждаюсь в нем. — Я ни на день о тебе не забыл. Ты мой. Навсегда. Помнишь? Ты еще помнишь, малыш?.. — Твой. Я только твой, Клаус. Твой. Я коснулся прохладного стекла, бросив взгляд на море. Прикрыл глаза. представляя, словно за окном не морской пейзаж, а Клаус на фоне леса. Вокруг него бегает подросшая Лили и Асмодей. Он играется с ними, бросает резиновую косточку, а после оборачивается и встречается со мной взглядом. Обаятельно улыбается, как умеет только он. Шутит и махает рукой идти к нему. И я иду. Потому что он прав. Я его. Навсегда. Распахнув веки, море осталось прежним, а фантазия медленно растворялась перед глазами. Я переступлю через гордость и склоню голове перед Корренте, лишь бы воплотить ее в реальность. Я проиграю, лишь бы вернуться домой. Война итальянцев меня не касается. У меня есть своя война, с отцом, и этого более, чем достаточно. Мне нужно в Мюнхен. Нужно вновь стать собой. Вернуть себе силу, которую придал мне Клаус. Вот как просто все оказалось. Я столько сопротивлялся Корренте. Я дурак. Стоило с самого начала согласиться, поведав минимум информации. Я бы уже был дома. Я бы уже… — Я хочу домой… — прошептал я и сорвался. — Клаус, я так хочу домой! Всхлипнув, я медленно осел на пол и разрыдался. В каждого человека есть граница. Когда чаша переполняется, ты не в силах сдержать силу натяжения. Вода вытекает под натиском, и ты не властен ее остановить. Так и я не смог. Чаша переполнилась. Все вырвалось… Прижимая к себе телефон, я слушал, как Клаус пытается меня утешить. У него не получалось. Он и сам знал, что он нужен мне здесь, прямо сейчас. Я не представлял, как у него сердце разрывается от всей этой ситуации. Не представлял, как это слушать, когда твой любимый не в силах успокоиться, а ты не рядом, чтобы крепко прижать его и заставить забыться… Корренте сделал это с нами. Корренте виноват во всем. И все же я отброшу все свои планы с местью ради нас с Клаусом. Союз будет заключен, а я просто… просто стану тем Отто, что и полгода назад. Все станет, как раньше. Я не хочу войны с итальянцами. Клаус был прав: они сильнее нас. Я не смогу с ними тягаться ни сейчас, ни, пожалуй, никогда. Кто я такой, чтобы противостоять итальянской мафии? — У нас меньше двух минут… — удивленно протянул я, смотря на время и утирая слезы. Казалось, мы давно вышли за рамки времени, и все же укладывались. Поразительно, как время с Клаусом могло бежать временами слишком медленно, а иногда так, что и не угнаться. — Если этому альянсу все же есть место быть, то мы скоро встретимся. Корренте ведь притянет тебя на переговоры. Я тоже буду там. И правда. Сколько займет подготовка ко встрече? Что от меня требуется? Будет ли договор заключен уже к концу недели или придется еще месяц чахнуть на чужбине? — Купи мне шоколадку. Большую белую. — Соскучился по сладкому, крольчонок? — Очень, — рассмеялся я, шмыгнув носом. И вот наступила тишина. Мы не знали, что друг другу сказать, хотя в голове по-прежнему было много слов и вопросов, которые не решались быть озвученными. Однако кое-что вертелось в моей голове ярче всего. Этот вопрос нужно было решить сейчас, пока консильери и Корренте не поселили в моей голове еще больше недоверия к Клаусу. «Так что спроси о брате.» Пора решить этот вопрос раз и навсегда. — Клаус, я встретил здесь одного человека. Мы быстро нашли с ним общий язык. Он говорил, что приезжал в Мюнхен до того, как я попал сюда. Сказал, что оставил мне подарок, но я не смог разглядеть его, зато заметил ты… Я смешивал ложь с правдой, пытаясь надавить на Клауса. Как бы мерзко мне не было это делать, я должен знать. Просто должен, и точка. Никакой лжи. Никаких недосказанностей. Так было обещано. — Почему ты приставил ко мне Дитера после того, что мы увидели? — Я не понимаю, Отто. — Ты приставил Дитера. Почему ты приставил его именно после того, как мы побывали на кладбище? Это совпадение? — Малыш, у нас мало времени! — попытался образумить меня Клаус, судорожно вдохнув. — И я не хочу тратить его на эту чушь о кладбище и нарц- «Давай же, спроси у своего парня о брате.» «Так что спроси о брате.» «Спроси…» Я хорошо знал Клауса Эйзенманна. Пожалуй, слишком хорошо. Этот мужчина был очень разговорчив с людьми, которым доверял. Как с мамой, семьей, с боссом или со мной. Клаус не сдерживал себя, расслабляясь и приспуская щиты. Если немножко надавить, все вылезет наружу. Это имел в виду консильери. Я бы распознал ложь Клауса рано или поздно, ведь был его слабым местом. Рано или поздно. И консильери хотел, чтобы я узнал раньше, чем правда разобьет мне сердце после возвращения домой, откуда я не смогу сбежать от человека, что прослыл последним психом. Клаус недоговорил, однако я услышал тот первый слог, который нельзя было спутать ни с чем в этой ситуации. Оговорился, и тишина после его резко оборвавшегося слова, стала тому подтверждением. Звенящая тишина, что прожигала мой разум все новыми догадками, а сердце болью. «Больше никаких недопониманий, обещаю.» «Теодор Керн жив.» Слова любимого и врага встали на весы и, как бы я не придавал вес первому, второе в итоге перевесило. Больше никакой лжи, недосказанностей, недопониманий — вот, что обещал мне мужчина, которого я любил всем сердцем, после нашего первого раза, когда я был так раним и открыт, доверяясь ему. Я поведал ему о каждом болезненном эпизоде из жизни, о каждом человеке, причинившем боль, о каждом разочаровании, поэтому был уверен, что он сдержит обещание. Клаус обещал, клялся, что не причинит мне вред! Я видел это собственными глазами не раз и не два, как он боялся даже прикоснуться ко мне, лишь бы не причинить боль. Я отрекся от всего, что было в моей жизни раньше. От семьи, от наркотиков, от былых связей, и выбрал Клауса. Тот Отто, что был год назад, умер, и родился новый благодаря Клаусу. Если бы не он, не сила, которую он придал мне за это время, я бы не смог выжить полгода в плену. Я шесть месяцев только и делал, что жил мыслью о том, как он ворвется в логово врага и заберет меня. Пять месяцев из них я боролся с собой, чтобы не поддаться Корренте и не поверить, будто Теодор жив. Ведь я верил Клаусу. Верил ему и тому, что он придет за мной… И что в итоге? Получается, я верил ему зря, тогда как Корренте все время был прав? Я поверил ближайшему человеку, который обманул меня, тогда как враги говорили правду? Это честно, Клаус? Почему ты соврал, что мой брат мертв? Как ты узнал о Теодоре? Или ты всегда знал, и лишь я, как идиот, снова оставался в неведении? Почему соврал? Снова решил, что так лучше для меня? Я ведь просил говорить мне все, даже самое тяжелое, только не оставлять меня в неведении. Часики тикали. Пошла последняя минута. — Теодор жив, не так ли? — спросил я, поджав губы, уже не сомневаясь, что молчание Клауса послужит ответом. — Я никого не встретил, Клаус. Просто захотел проверить. Консильери все твердил мне, что ты соврал мне о смерти брата, а я, как дурак, продолжать верить твоим словам… — Отто. Послушай, я… — Нет, это ты послушай меня! — я сильнее сжал телефон, удерживаясь, чтобы не швырнуть его в пол. — Ты пообещал. Я доверился. Ты снова соврал. Помнишь, что я говорил, когда ты в последний скрывал от меня правду? Ох, ты точно помнишь, Клаус! «Я хожу по очень тонкой нити из терпения… Ты мне нравишься, Клаус, и я хотел бы, чтобы это признание прозвучало не в такой ситуации, но ты должен знать, что только оно сдерживает меня, чтобы не влепить тебе по лицу и не уйти навсегда.» — Поэтому сейчас ты расскажешь мне все, что знаешь. Мой голос стал подобен железу. Сердце окаменело. Правда — вот, что мне нужно. Теодор жив. Я заключу сделку. Мы встретимся. Чем больше я знаю о брате, тем лучше буду подготовлен к этой встречи, что бы она не сулила мне. «Ты ведь помнишь, Отто? Только ты можешь позаботиться о себе в этом месте», — нашептывал голос разума и, пожалуй, впервые за полгода я был с ним согласен. Я поднялся на ноги и положил телефон на подоконник, включив громкую связь. Голос Клаус перестал быть тем, что я желал бы слышать сейчас и в ближайшее время. Тишина затягивалась и из приятной становилась раздражающей. Я оперся на подоконник руками, пока ногти раздирали ранки на ладонях, вновь превращая кожу в месиво. Мне нужна была боль, чтобы сосредоточиться. Чтобы не сорваться. Чтобы не наговорить Клаусу то, о чем я буду жалеть всю последующую жизнь. — Перед смертью Викинг сказал мне кое-что, — его голос разнесся по ветру, смешавшись с шелестом листьев на том конце трубки. — Он давно подметил, что я влюблен в тебя, пожалуй, заметил раньше, чем я сам, поэтому попросил позаботиться о тебе… Он попросил спасти тебя от Кернов и тебя самого. — «От Кернов». Отца и брата? — Верно… В тот день Викинг сказал, что сын Керна жив и вернется, чтобы отомстить тебе. Это сказала Анке Алексу перед смертью. Это сказал он мне перед смертью. Викинг не хотел, чтобы ты знал о брате, и я согласился с его мнением. Он говорил об этом, когда умирал, Отто. Говорил о том, как опасен твой брат, поэтому я решил довериться ему в последний раз… Я ничего не смог узнать об этом человеке, кроме того, что он связан с итальянцами, и понял, что он далеко не последняя шестерка, раз его крышевали столько лет… Теодор опасен, и я пытался уберечь тебя, как мог, но я… я не справился. Я думал, что смогу, но когда тебя похитили прямо у меня из-под носа, я… Мне так жаль. Это моя вина. Я не смог тебя защитить. Не смог… Викинг. Снова чертов Викинг! Такое чувство, что весь мой мир вертится вокруг него и мамы! Почему, просто почему эти двое, пока еще были живы, не поведали мне правду?! Почему не предупредили?! Почему Викинг рассказал о всем Клаусу, а не мне — тому, ради кого положил жизнь?! А Клаус… Да, Клаус ненавидел Викинг больше меня и кого-либо, однако доверился ему. Почему? Потому что чертов Алекс Келер посчитал, что эти слова важнее, чем молить о спасении своей жизни перед финальной пулей?! У нас с Клаусом был уговор. Эти отношения начались с клятвы о доверии, и сейчас Клаус предал ее. Своей ложью он поставил на кон наши отношения. Неужели ложь того стоила? Что он от нее извлек?! Да если бы я только знал, что брат жив, если бы знал, что он связан с итальянцами, то, может, меня бы и не похитили! Я бы не был столь беспечен, сбегая с Мартином из-под надзора Дитера и разговаривая с незнакомцами в рехабе! Я бы рассказал Клаусу о Нарциссо сразу, как встретил, и мы не попались на их уловку!.. Но нет! Клаус, прямо как в прошлый раз, решил, что правда ничего мне не даст, и умолчал! Знал, но умолчал! — Ты прав: это твоя вина. Если бы я знал, что за мной охотятся итальянцы, что Теодор жив и потенциально опасен, я бы был осмотрительней. Возможно, не сопротивлялся бы и согласился заключить сделку сразу перед, как Корренте… — Как он «что», Отто?.. — тихо спросил он, а я промолчал, ведь какая уже разница? Случилось то, что случилось, и Клаус был виноват во всем. Не стоило недооценивать меня. Не стоило ничего скрывать. — Что он сделал?! Я усмехнулся себе под нос. Если бы Клаус стоял передо мной, я бы залепил ему в лицо. Больно — так же, как мне сейчас. — А какая сейчас разница, Клаус? У нас кончилось время. Попытайся убедить босса в сделке с итальянцами. Это единственный способ вернуть мне свободу. Ты ведь сможешь сделать хоть это для меня без лжи? — Отто, малыш, прошу, не делай так. Я не знаю, когда следующий раз увижу или услышу тебя. Прошу, ты ведь знаешь, что я делал и делаю все ради тебя! — Лгать было не обязательство. — Давай поговорим! — Хах, чтобы ты снова мне соврал? — Малыш… — Время вышло. — Отто… — С днем рождения, Клаус. — Я люблю тебя… Гудки окончания звонка. Телефон полетел на пол, закатившись под кровать. Мой взгляд устремился на бушующее море. Надвигался шторм. Из моих губ ничего не слетело в ответ. Не потому, что чувства угасли от одной лишь лжи. Столь всепоглощающее чувство просто не могло исчезнуть вмиг. Я просто жаждал, чтобы Клаус почувствовал то же, что и я. Как же я хотел уберечь его от боли раньше, а сейчас… Мы оба причиняем друг другу боль. Оба проигрываем. И все потому, что он почему-то считает, что незнание меня защит. От чего? Почему? Зачем ему разрушать крепкое доверие между нами таким образом? В чем смысл?.. Как бы мне не хотелось возненавидеть его, я не мог. Я по-прежнему любил его, пускай он нарушил обещание. Пускай он как бы не пытался, все же причинил мне боль. Клаус оставался моим всем. Клаус оставался моим единственным домом. Вот только сейчас мне отчаянно претила мысль о возвращение домой, потому что я боялся встретиться с ним в реальность. Посмотреть в глаза. Ощутить его запах… Он сделал мне больно. Он утратил мое доверие. «Как прежде», Отто? Как прежде никогда не станет, ведь Клаус соврал, а ты изменился. Это место тебя изменило. Хах, черт, а Викинг и доктор Кюллер были правы. Я слишком завишу от этого человека, слишком полагаюсь на него. Мне стоит начать жить для себя. Найти свой путь. Без Клауса или с ним — покажет время. Ведь время лечит раны. И я не знал, сможет ли оно залечит боль от предательства. Отпихнувшись от подоконника, краем глаза я все же подметил кровавые следы. Маленький шрамы на ладонях открылись. Потянув на себя двери, я не подметил никого. Ни охраны, ни Корренте, ни капо, однако я точно знал, где найти консильери. Он — единственный, кто не раздражал меня. Он — единственный, кого я бы смог вытерпеть сейчас. Я спустился на первый этаж, отмечая, как в доме темно. Тишина. Такая непривычная для этого места тишина, словно все вымерли. Переступив порог оранжереи, я зашагал в место, которое так любил советник Корренте. Я не удивился, найдя блондина там. Между ровными рядами зубов виднелась закушенная сигарета, пока мужчина лежал на диване, свесив ноги над полом. Он водил сигаретой вверх-вниз, словно играясь, пока его взгляд был направлен на стеклянную крышу — на облака, из которых вот-вот польет ливень. Обратив на меня взгляд, консильери ничего не сказал. Все понял лишь по одному моему выражению. Все время блондин был прав, а Клаус врал. Все просто. Все могло бы быть еще проще с самого начала, если бы я согласился на сделку с итальянцами. Жаль, что мне пришлось пройти через ад, чтобы понять это. Альянс. От него выиграют все. Корренте, Каттерфельд и я даже я сам. Больше нет смысла сопротивляться. «Сдайся и все станет проще.» — Я сдался, — твердо заявил я, наблюдая, как тлеет фильтр сигареты за несколько сантиметров от тонких губ мужчины. Длинные пальцы подхватили сигарету. Консильери задрал голову еще выше и выпустил дым. — Ты не сдался, Отто. Поднявшись в вертикальное положение, мужчина затушил сигарету и поднял взгляд на меня. — Ты принял верное решение.